Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 24

День после дождя.

(часть 3)…

«МК-3»… Эти буквы и цифра — единственное, что делало понятным существующую жизненную реальность. По остальным же признакам грузовая самоходная баржа, притаившаяся в тени тихой березовой заводи на реке, напоминала собой призрак техно-апокалипсиса с мешками… Старая, ржавая, с облезлой будкой на палубе и серыми бубликами-кранцами, привязанными вдоль хлипких бортов, на одном из которых и выделялась та самая, неопознанная абревиатура «МК» и «3». Густой вязкий дым из трубы над баржей, стелился по заводи, цепляясь за осоку и трусовато рассеиваясь в ее прибрежных разросшихся гущах. И весь такой корабельный вид выражал миру единую мысль: «Как я, убогая, жива до сих пор с таким-то грузом — мешками?». Мешков на барже и правда, было достаточно много. Однако, штук пять — семь еще небрежно лежали сваленные рядом на берегу.

Сверху на этих мешках восседал, скучая от бренности бытия, ушастый худосочный мальчишка. Ни моего духа-хранителя, ни других, кроме мальца, персонажей людского пола, в здешних тихих окрестностях не наблюдалось. Лишь брошенная за кустами ирги пустая телега с впряженной в нее рыжей лошадкой. И, судя по траектории следов, оставленных в высокой здешней траве, лошадка самолично по индивидуальному порыву до поспевшей ирги добралась.

— Филипп Макарыч… — хмуро выдавил, глядя в бок пустой телеги, Степан Борисович Костров.

Он как-то стремительно изменил свое настроение. Как только почуял загорелым носом из-за деревьев дым от баржи и увидел телегу в кустах. Будто сплюсовал в голове одно с совершенно другим. И в итоге получился нелицеприятный «Филипп Макарыч»… А, кстати, знакомое имя.

— Мой староста? То есть, это транспорт его?

Управляющий, повернувшись к Мирону, замыкающему нашу четверку, едва только из-под тени берез выпавшую на бережок, еще более хмуро протянул:

— Именно он. Ни у кого в Верховцах более нет подводы с откидными бортами и задком, расписанным под цветок.

— Это маки, — Ганночка, дернув меня за собой (мы с ребенком сплоченно в этот момент держали друг друга за руки), констатировала сей натюрмортный тележный сюжет.

И зачем я ее с собой из пролетки поволокла? Хотя оставлять одной на дороге… С Мироном? Это был вариант. Но! Здесь есть я, где-то рядом шальной дух-фамильяр, двое сильных мужчин и один (уже хронический) мой лично злой и веселый азарт… При желании наворотим мы дел такой-то толпой!

Мирон тем временем на фразу управляющего с какой-то странной беззаботностью хмыкнул. И нырнув из-под крайних веток, плавным движением загородил нам с Ганной просвет. А вот это интересно уже. И, вероятно зря я столько дней тянула со знакомством с собственным сельским старостой. Судя по всему, выходит, харизматичная личность. И вспомнилось вдруг собственное первое появление в селе. И как выкатился из разинувших пасть гостеприимных ворот тогда удивленный толстенький человек…

— Здорово, Мирон! — звонкий детский голос отвлек от непрошенных воспоминаний. Еще недавно скучавший на куче из мешков мальчуган, неожиданно радостно подскочил. — Степан Борисыч?.. Мое почтение! О-о, барыня?.. А это… лесная русалка!

Не думаю, что Ганночка, вытянувшая сейчас шейку меж наших мужчин, поняла, кто она есть. Меня саму Нифонтий только вчера озадачил характеристиками будущих ведьминых «нечистых знакомцев». «Лесная русалка» в списке тоже была (парой лишь фраз еще) — белокурая красавица, весьма любящая щекотать. Однако, наша сдержанная Ганна в напяленном на белобрысую макушку венке из кувшинок, вдруг, вспыхнув ярким румянцем, смутилась… Ядреный же дым!

— Максимка, здоров! — не пойму, Мирона на самом деле данная картина всё более веселит⁈ — Барыня, это… Да ты ж сопляк еще, чтоб тебя нашей госпоже представлять!

— Я могу и сам, — выпятил с мешков худую грудь паренек.

— А, ну! — рявкнул мой управляющий. — Заканчивайте оба ваш…

И я закончила:

— … цирк с конями.

Говорю же, «веселый и злой мой азарт». И больше по ходу пьесы, не напоминаю о нем. Но, вы запомните: он хронический.

Ганночка, вдруг, с совершенно ранее незамеченным кокетством, прыснула в узенькую худую ладонь. Я, вздохнув, склонила голову набок и упёрла руки в бока. Мальчишка с уважением на всё это зрелище залихватски задорно присвистнул:

— Ох, ты ж… Барыня, если вы до батьки моего, то он там, — и кивнул в сторону доски, криво переброшенной в береговую траву с баржи. — А тут подо мною ваши дубравные жёлуди́. Из вашей дубравы. На продажу.

— Так я и знал, — зло сплюнул в сторону Степан Борисович Костров. — Жадность твоего батьки шире законных берегов… Варвара Трифоновна? — мужчина обернулся ко мне.

— Да-а? — неотрывно глядя на мальчишку, пропела я в ответ.

— Вам бы с Ганной вернуться назад, Мирон вас проводит. А я тут один с ними, сам…

Еще чего! И вообще, меня очень сильно волнует сейчас немного иной вопрос:

— Максим, а за что ты такой злой на своего отца?

Но, тут вновь и уже предсказуемо вмешался Мирон:

— А за что ему добрым к Филиппу Макарычу быть? Он от второй его, нелюбимой жены. И понукают всем немалым двором.

Малец, скосившись на Мирона, сквозь зубы процедил:

— Я др-раться умею хорошо. Научился ужо.

Тот выдохнул, как показалось, с сочувствием к мальцу:

— Ага. И единый, кто защитит, сам уж старик — дед евонный. Отец умершей мамки.

— Он его сдал!

Кажется, на несколько мгновений над березовой заводью повисла осязаемо тяжелая тишина… Я, нахмурив брови, с необъяснимой осторожностью подала в ней свой голос:

— Куда?

Максимка, вдруг с присвистом выдохнул, вытянувшись словно короткая худенькая струна:

— А в Хатанки, барыня. В нищий приют. Отец Василий туда и увез. И я сам там уже бывал. Три раза деда навещал, когда отец Василий туда еду и вещи возил. Там хорошо… Только тесно… А вы знаете, барыня, каким мой дед Емельян работником ценным был? Он этими, — внезапно голой ступней топнул по мешку мальчуган. — жёлудями при вашем родном деде и занимался. Чего только умного про них не знал! Сам собирал, когда надо было, сам вымачивал их и сушил. Он всё умел. И еще бы смог. Но, теперича…

— Понятно, — прищурившись на баржу, кивнула я.

И только сейчас заприметила сидящего недалеко у мешков, полупрозрачного, невидимого для окружающих духа. Дух, поймав мой взгляд, будто из солидарности закатив к небу котовьи очи, вздохнул:

— Все это красиво драматично, хозяйка. Однако, главных действующих лиц выкуривать на свет уж пора. А то увидали вас в щёлку и сидят теперь тихохонько в конуре. Их, кстати, трое: капитан, машинист и сам наш дорогой староста. Но, первые двое ни при чем. И я пошел. Ждите!

Через несколько мгновений мы услышали ор. Да, сначала был приглушенный, однако нечеловеческий ор. А затем, с громким лязгом откинув в палубе крышку, из баржи на свет Божий по досочке выскочили друг за другом трое перепуганных насмерть мужчин. Что они там орали? «Крыса»? «Громадная серая крыса»? Первого, самого шустрого и самого упитанного, в прыжке у доски сшиб нещадным толчком пораженный происходящим, но стремительно сообразивший Мирон. Остальные двое пошли вслед «соседними кеглями». Один, с замызганной морской бородой, запнувшись о старосту на траве. Другой, с виду сущая «скумбрия подкопченная», подняв при падении огромные фонтанные брызги. Он, лузер, даже не доскакал до края доски. Мы с Ганной в стороне только лишь изумленно следили за действом.

Надо отдать ребенку должное, сплошная выдержка и тишина. Никаких вам ненужных вопросов, хныканий и требования внимания. Видимо, опыт уличной жизни даже хрупких маленьких девочек закаляет словно дамасскую сталь. А возможно… всё дело в ее родовой крови? Или в воспитании, упрятанном в подсознании?

А в моем барском списке дел, после непредвиденной «сдачи бывшего старосты волостным жандармским властям» и «найти автомастера» появился еще один, не терпящий отлагательства пункт: «Познакомиться с Отцом Василием»…