Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 50

Раздача затрещин и даров…

— Что ты вытворяешь? — вода, стекающая струйками с моих горячих щек, капает из незакрытого до упора крана. Кот вздыхает. — Саксофон. В нашей глуши.

— Хм-м.

— В музыкальной глуши, где и слово «джаз» пока как сельская брань, — дергает дух хвостом. И задевает мыльницу на краю раковины. — Ну, конечно!

— М-м?

— Да. Ты сама, без учителей играть научилась. Ну-у-и-и, да! Шандарахнутая магическим погребом. О магический погреб… И-и вполне чтоб не по-детски чудить. И я напомню обязательно, да. Саксофон и пластинки с джазом мы в Москве купим… Только где мы найдем его тут?

— В глуши? Значит, будут скоро совершенно новые, другие пластинки. «Русский джаз». Это ж как звучит!

— Шандарахнутая, — фыркнул и вздохнул Нифонтий. — Не-ет, я понимаю, артистка. Тяга к публике и все дела. Но, Варвара, ты уверена, что… пройдет?

— Просквозит, — подхватила я с крючка полотенце. Глянула на себя в зеркало над краном с дорогой медной раковиной. — Просквозит, — и обмакнув лицо, подмигнула коту. — Вперед!

В зале концептуального кабака «Золотой петух» вновь загудела с моим возвращением жизнь. Первые минуты потрясения давно уж прошли. Волной выплеснулась, захлестнув меня и музыкантов на сцене, искристая зрительская эйфория. А сейчас балом правил бескорыстно-чистый, непритворный восторг. А значит, самое время!

— Господа! — голос мой вдруг, от волнения съехал в фальцет. Волнения настоящего, и я нисколько не вру. Мужские голоса за общим (почти сразу собранным из трех отдельных) столом тут же оборвались и стихли. — Господа, — повторила я, проигнорировав заботливо подставленный стул. — Я хочу сказать… Я-я на самом деле очень нуждаюсь в вас. В моей жизни произошли глобальные и ужасные перемены.

— О, Варвара Трифоновна, моя королева! Всё что угодно! — ну да. Грузинский пышноусый барон и должен был подскочить.

— Сандро! Не перебивай нашу богиню! — а это генерал. Хозяин здешнего мира. Блюдёт. — Пусть договорит! Варвара Трифоновна?

— Спасибо. Спасибо вам всем… — а теперь сосредоточиться. И медленно проговорить. — Мой муж мне изменяет. Давно. Но, отпускать меня он не намерен. У меня остается лишь единственный выход из унизительного кошмара… — вдохнуть и не-е ды-ышать. — Б-будьте моими свидетелями! По закону достаточно и двоих. Мой сыщик сегодня установил место и время действа. Так, господин сыщик?

— Да, всё совершенно верно.

— Для собственной свободы мне нужно освидетельствовать этот факт уважаемыми в обществе людьми…

Тишина концептуального кабака пять раз отбила молотом… Да это же пульс!

— Варвара Трифоновна!

Мамочка моя! Нет, я на подобный грех ни за что не пойду!

— Винсент Юргисович, искренне вам благодарна, но, по совести, не могу.

— Почему?

Глаза цвета стали сильного рода Туровых полыхнули почти детской неподдельной обидой. И дал же Бог нам тут встретиться с этим почти что дитём. И где я потом стану оправданья искать? Но, спас ситуацию своим раскатистым смехом генерал Огурцов:

— Мальчик мой, да ты пока что не проходишь отбор! — и похлопал юношу по напряженной спине. — Только старо-половозрелые впереди! И я первый! — легко поднялся он. — За честь дамы! Да еще и богини!

— И я! — подскакивая, хлопнул по груди себя пылкий грузинский барон. — И я! А мой адвокат засвидетельствует, эй, а что там? Ну, что-нибудь, что необходимо!

В это время из-за стола, одергивая модный пиджак, неспешно встал младший Огурцов:

— Ты, брат, как всегда, на своем коне впереди. А мне, может, тоже хочется! За «свободное пение птиц», «свет звезд», и что там еще у вас в песне было, Варвара Трифоновна?

— «Солнце… взойдет».

И только не заплакать от умиления! Только, умоляю, не хрюкать! Я когда глубоко вдыхаю, плача, некрасиво всё время хрюкаю. Не смейтесь. Ну вот! Опять…

Улица Большая Ордынка соединялась с параллельной ей Пятницкой тихим длинным переулком Возницким. В этот час там шныряли лишь наглые коты и голуби, серые, как цвет расчищенной мостовой. Первые нарочито игнорировали вторых. Вторые по-деловому копошились на узкой дороге над «продуктами» проезжавших мимо зимних экипажей.

Наша компания по пути, не особо шумя, распугала и котов, и голубей. Пока не остановилась у куцего, стоящего в длинном ряду с остальными, трехэтажного дома… Да, не балует Аркадий Платонович свою новую «любовь». По данным сыщика Мухина, держит ее в строжайшем секрете, бережет. Но, точно не от сглаза. Явно, трусит. Как говорится, «обжёгшись на молоке, дуешь на воду»… Плохо ж ты «дул».

Опуская воротник на шубке, уже у угла дома я вопросительно кивнула своему «следопыту».

— Этот ближайший подъезд, — сдавленным конспиративным тоном подтвердил тот. — Второй этаж. Квартира пятнадцать. Окна спальни выходят на сквер. Мне сходить, проверить как там?

А зачем перед «демаршем» сюда бегал мой дух? Да там уже и замок дверной отщелкнут давно, и цепочка, если она есть. Или это не авантюрно-азартный Нифонтий.

Так всё и вышло. Первой я переступила стёртый порог в широкий коридор гулко полупустой квартиры. После уличного света он оказался сумрачным до состояния слепоты. И на монотонные стоны прошла до закрытой наглухо высокой двери… А дальше наступил тот самый, упоминаемый не единожды затык. Что мне делать? Рука зависла в полувершке от вылитой ручки.

И в этот раз Тихон Феофанович вновь не подвёл. Уверенно отодвинув по пути барона и адвоката, подошел ко мне:

— Ну как оно?

— Плохо, — выдохнув и опустив руку, честно призналась.

— А надо? — дотошно прищурился генерал.

— Да.

— Тогда посторонитесь… А вот они мы! Ой, ёшки-матрёшки. Барышня, прошу прощения. А вы, господин, одевайтесь. Дело у нас.

— Да вы кто вообще⁈ — почти истеричный мужской взвизг раздался из-за гулко распахнувшейся двери.

И я вошла.

— Мама моя! Любимый? А я к тебе со свидетелями-гостями.

Что было дальше? «Шоковая атака на мозг». Мой супруг сначала возмущался, маша рукой (второй он в это время трепетно прижимал к плоской груди одеяло). Потом обмяк и как-то по-коровьи обреченно хлопал глазами. Я еще слышала где-то сбоку картинный крик барона Хачапуридзе: «Кларочка, как ты могла⁈ Как могла⁈» и «Всё! Разводимся!». Его адвокат пробубнил в ответ: «Да вы, насколько я знаю, не женаты». «Не женаты⁈ Какое счастье! Тогда верни мне колье!»… И еще что-то… В какой-то момент я поняла — достаточно. На ту секунду «Клара» из спальни сбежала. Прихватив вместе с одеждой и то самое одеяло, которым так целомудренно прикрывался онемевший от потрясенья супруг. И пора было что-то сказать:

— Господа! — а что сочинять? — Господа, у меня к вам просьба. Пожалуйста, оставьте нас здесь для делового разговора с супругом…

Через полчаса в моем ридикюле, в толстой черной папке под лаконичным названием «Развод» нужные бумаги были щедро украшены подписями с подтверждающей фамильной печатью, полным безоговорочным согласием на развод, а также моральную и денежную компенсацию…

К вечеру, когда закат лишь заглянул еще первыми всполохами в окна Москвы, в «Золотом петухе» уже вовсю кипело безудержное дружеское веселье. Я не планировала вернуться туда. Еще в переулке сердечно распрощалась со всей «свидетельской группой», и в качестве последней услуги отправила с поручением сыскаря.

Невдалеке, с другой стороны куцего серого дома и правда ютился, прижавшись к стенам, крохотный сквер. Голые липы меж тусклыми еще фонарями бросали точно такие же тени на единственную в этом сквере дорожку. Вдоль нее стояли, расставив ножки, присыпанные свежим снегом, скамьи.

Я сначала пробежалась взглядом по окнам… какое-то из них, окно чужой спальни, должно сейчас… а, возможно, и не гореть. Вусмерть перепуганный герой-любовник очень торопился сбежать из «оскверненного разоблаченьем гнезда». Да и мне самой бы поспешить.

Конечно, это паническая волна — мой нотариус пакет документов составил так, что многие страхуют друг друга. Да и есть ли в недоверии толк? При огласке показаний свидетелей развод из уклончивого «по согласию» может махом преобразоваться в «измену». В этом случае изменщику на повторное венчание табу… А мне сразу, как возвращусь домой, к Отцу Василию и Родиону Петровичу на консультации. Ведь официально разводит обвенчанных супругов лишь церковь. В нашем случае конкретный столичный Спасский собор.

Легкие юношеские шаги я, сидя на краю обметённой варежкой скамьи, услышала еще издалека. Нифонтий ответно взбодрился. Ему всё это «московское приключение» точно, как реальному коту валерьяновый кайф… Интересно, как он к травке сам…

— Гадос-сть редкос-стная. Проводил как-то эксперимент от скуки.

— Над собой? — с ухмылкой склонилась я к сидящему на скамейке Нифонтию. Тот живо дернул ушами:

— Нет, естественно, — и удивленно взглянул. — Над Пузочёсом. Отдача не такая, как через тебя. Но, от скуки.

— Бедненький.

— Не юродствуй, умоляю.

И вот в этот момент, именно тогда, к скамье и подошел юный, модно одетый Винсент Юргисович Ганштольд, получивший таки, мое посланье через честного сыщика Мухина.

— Доброго вечера, Варвара Трифоновна.

Вид важным хладнокровием фонит. Но, глаза выдают. Глаза предвкушают приключение… Еще один «оторванец».

— А бабушка знает, где вы только что были? — вот и ляпнула. Ну чистая воспитательница в саду! И не мое это дело!

Винсент Юргисович предсказуемо нахмурился и подобрался, зависнув над моею скамьей:

— А-а, вы откуда знаете?

— И, действительно, — примиряюще махнув, стянула я варежку. — Давайте еще раз знакомиться, — и резко встала. Юноша оказался со мной почти одинаковой высоты. Порода! А ведь ему еще годы расти и расти. Да не о том я! И, протянув руку, улыбнулась. — Варвара Трифоновна Батурина. Без пяти минут Верховцева по отцу. Близкая… соседка вашего дяди, графа Турова, любящая наставница вашей младшей сестры, Ганны, и… начинающая сельская ведьма. А это мой друг и фамильяр. Нифонтий?

— О-очень р-рад.

Ядреный же дым… Вот кто учил этого мальчика стойкости и гранитным манерам? Снимаю три раза шапку меховую зимнюю перед ним…

Примерно через десять минут (с шапкой я поспешила!) в маленьком тихом сквере у юного литовского наследника «сорвало-таки, с крышки резьбу». Это случилось после слов:

— Ваш дядя и сестра сейчас тоже здесь. Вы хотите увидеть их?

— Я-я… я-я… не могу, — парень открыл рот, на миг зажмурил глаза и снова вдруг, промычал. — Не-е могу.

Мы с котом одновременно непонимающе выдохнули:

— В чем причина?

Винсент (после повторного знакомства демократично без отчества) отчаянно толкнув руки в карманы пальто, бухнулся на сиденье:

— Я не могу… Вы понимаете, я виноват. Я был старший. А она после смерти родителей такая маленькая. И всегда плакала. А еще путала комнаты, имена, людей. Бабушка сказала, Ганне нужны врачи. А потом моя жизнь снова понеслась: учеба, тренировки, светская шелуха. И я забыл про нее. Немного.

О, Боже!

— Такое бывает, Винсент. И у вас теперь с Ганной есть шанс наверстать. Она часто вспоминает о вас. Она и ваш родной дядя.

— А дядя! — стальные глаза мальчишки вдруг, вспыхнули восхищенным огоньком. — Я помню его! Когда еще мама с папой были… Ну, он приезжал. Их полк сопровождал через Лиду в Бухарест какую-то slaptas asmuo, — и тряхнул головой. — засекреченную особу. И он катал меня по полю рядом с замком на своем огромном черном коне. Это было… праздничный фейерверк… А теперь, — Винсент снова сник. — столько лет.

— Он вас любит. Даже не сомневайтесь. Вы с Ганной самая близкая в его жизни родня. Вы хотите сделать этим двум людям подарок?

— Да! — воскликнул парень. — Žinoma!.. М-м-м. Конечно!

— Так подарите ж им сегодня себя! Всё равно болтаетесь, сбежав от бабушки, на свободе. И вообще, — передернула я носом. — Я замерзла на этой холодной скамье.

— Ой, простите, — подскочил с нее как ужаленный, наследник литовского рода.