Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 16

И крышка…

Девочка с аккуратными, и почти белыми косами, в скромном, не по возрасту, платье, надув губки, сидела молча в углу. Я, уперев руки в бока, стояла у кухонного входа напротив…

И какая выгодная, однако, позиция. С одной стороны от нагретой русской печи веет мягким теплом. С другой стол под скромной чистой скатёркой. А на столе постоянная глубокая миска с… сегодня сладкими пирожками. С вишней в меду. Закусив губу, приятно вспомнила я недавний сегодняшний завтрак. И как тут скинуть вес, я вас спрашиваю? Ага. Спрашиваю у пирожков.

Я еще раз вздохнула. А потом, приглядевшись внимательнее, заметила на впалой детской щеке крошки от пирожка… Нет, все-таки, удачная у этого ребенка позиция! Наверняка под попой на полу еще и подушка. То-то Мавра Зотовна в гостиной над диваном недавно тыкала пальцем. Подушки считала.

— И от кого ты прячешься? — осторожно начала разговор.

Моя собственная позиция при этом без намеков обозначала: «Я здесь власть, но твое личное пространство я берегу». Девочка, почесав нос, тоже вздохнула в полном молчании.

Анна, приставленная после нашего приезда к дитю, ничего плохого о нем не говорила. Мавра Зотовна, охая на судьбинушку некоторых, быстро нашла нашей блондинке наряд. Ну, не барский (в нем, даже в детском, она бы и вовсе утопла), зато чистый и почти новый совсем. Отмытый ребенок со смазанными мазью синяками, поел и очень быстро уснул. Тут же в кухне, перетащив с кушетки из-под окна в печной угол одеяло и старый овчинный тулуп. Откуда оный, вдруг появился на кухне, черт его знает. Может, Параскева пуговицу пришивала, готовя к зиме…

В итоге о девочке мы ничего до сих пор не знаем. Даже ее имени. Исключением служила только информация от моей горничной. Вот, кстати, тоже «штучка-загадка». Откуда такие подробности из жизни соседнего городка? Но, «загадкой» она слыла лишь до нашего таинственного разговора с Маврой Зотовной над спящим на тулупе дитем:

Мавра Зотовна (шепотом). А, да ладно. (отмахивается рукой) Эта Матрена раньше таскалась по деревням, прям от Князева или даже дальних Грязинок. Одни болтали, она и дельное говорит. Другие гнали собаками со дворов.

Я (скосившись на спящую девочку, тоже шепотом). Ну надо же… И как процесс был отработан? Я в Карачарове не разглядела.

Мавра Зотовна. Ну, якобы она слепая была. Ага. И через ребенка вещала, потому как еще и безголосая почти что после емидемии лихорадной. Но, то тоже брехня. Один раз, когда ее прямо через забор водой окатили, это уже у нас в Верховцах, орала знатно с переливами да матюгами. Так вот, она шепотом ребенку, значит, видение свое пророческое говорит, а ребенок уже тому, кто спросил, заплатил. Но, у нее (вздохнув, глянула на спящую девочку) мальчонка тогда был чернявый, прошлой весной. А эта, видно потом появилась. И по-хорошему, сдать бы ее надо.

Я (вмиг подобравшись). Куда?

Мавра Зотовна (совсем тихо, секретно качнувшись ко мне). В воспитательный дом.

Что это за заведение такое, кто его знает? В газетах я о нем не читала, в расходах не видела. На текущем этапе мы тему свернули и керосиновую лампу на кухне почти загасили. А сегодня вот… То, что вижу сейчас. И что с этим делать, основываясь на собственный педагогический опыт?.. А что делать? И снова вздыхать.

— Скажи, чего ты хочешь сейчас сама, — я, собрав подол платья, в подготовке к длительному разговору, умостилась за стол.

Ребенок остался в поле зрения и теперь. Как и искреннее его удивление в глазах. А глаза то какие большие и серые. Как холодная сталь. Лишь в момент удивления они совсем по-детски зажглись.

— Я хочу пельмени с грибами. Они очень вкусные, — детский голос в тишине прозвучал настороженно и крайне робко, напоминая натянутую до грани струну. — А еще торт… что видела за стеклом магазина в Карачарове. Он «Наполеон» называется. Такой красивый… А еще… к бабушке. Только я не знаю, где она живет. Мама говорила, у нее большой дом. Очень большой. И дядя. У меня есть дядя. Когда он давно к нам приезжал, у него такие штуки так звенели на сапогах… Госпожа?

— Что? — глухо откликнулась я.

Ребенок поднялся с пола, прихватив с собой и подушку:

— Только не надо меня в воспитательный дом. Я там уже была. И мне там не понравилось очень. Если вы меня туда увезете, я снова сбегу, — дернулся кверху тоненький детский нос. — Я ведь не совсем сирота. У меня бабушка есть.

— И дядя, — кивнула девочке я. — Со звенящими шпорами… А как зовут тебя? Меня — Варвара Трифоновна.

— Ганна. Только я фамилию не помню про себя. Я была маленькой, когда кита мочутэ, — сказала и с досадой едва дернула головой. — другая бабушка, папина, отправила меня в интернат. А я оттуда сбежала, потому что я не сирота. Госпожа?.. Варвара Трифоновна?

— Да, Ганна? — глубоко вдохнула я через нос. — Я тебя поняла. Пельмени…

— С грибами! — хлопнув в ладоши и выронив подушку, подпрыгнула та.

— С грибами, — ответственно кивнула я ей. — Конечно. Торт «Наполеон» и бабушка. А пока я буду ее искать, ты окажешь мне честь? Поживешь у меня в гостях? Обещаю, никаких воспитательных домов.

— Ну-у, если вы мне обещаете.

Мне показалось, или за дверным косяком кто-то смачно всхрапнул. А потом шмыгнул носом. Тут же в ответ там тихонечко зашипели. А через мгновение после кошачьего рева в кухню влетел взъерошенный кот. Ганна, увидев такое чудо, вновь застыла, уже возле меня:

— Ко-отик.

Тот, не обращая внимания, иноходцем проскакал к собственной миске… Лапу ему там отдавили что ли с подслушивающей стороны?

— Это наш Пузочес, — сказала, с прищуром следя взглядом за нервным котом.

После рухнувшей в подсечке (здесь же, кстати) два дня назад Иды Павловны и отказа от объяснений загадочной моей ключницы, я весьма настороженно к коту отношусь. И не говорите, что это маразм… Сама знаю.

— Ах, ты же ко-отик.

Ну что теперь делать? Думаю, варварина детская комната, в которой я планировала Ганну разместить, не смотря на все игрушки там, кружева и перину, померкла. Потеряла свою значимость в тот самый миг, когда в кухню с ревом ворвался этот гад рыжий, сомнительный «ко-отик»…

Точная копия земной, серебряная луна этой странно бессонной ночью висела над рекою так низко, что, казалось, разглядишь спящих у самого дна карасей. Я, воспользовавшись этим ночным «освещением», отцепилась от балконных перил и поднесла к лицу свою правую руку. Обручальное тоненькое кольцо. В последние дни оно будто бы сдавливает палец. И ведь можно снимать, если дома… Или нельзя?.. Больше не думая, я сжала и потянула с пальца треклятое подтверждение кабалы, когда услышала…

Нет, не на улице внизу, а отчетливо, пусть на самой грани и за спиной. Там, в интимной ночной темноте давно уже спал весь наш огромный дом. А в этом доме должны были крепко, после очередного хлопотного дня сопеть на подушках Мавра Зотовна, Ганночка и моя горничная. Я еще раз прислушалась, развернувшись к открытой двери. Кружевная штора в ее высоком проеме чуть заметно, будто приглашая, качнулась от ветра. И снова этот стук. Тихий-тихий. Мне теперь уже показалось, его источник внизу.

На ступенях деревянной лестницы пришлось в очередной раз пожалеть, что не взяла с собой зажженную лампу. Ну, не сработал у меня опять этот местный рефлекс. До сих пор доминирует совершенно другой: включить свет или телефонный фонарик. Однако, худо-бедно, подхватив легкие полы развевающегося халата, дошла. Остановилась на самом пороге… Вновь тихо. И, вдруг в этой тишине вполне ясно послышался… вздох, нет, не стук. Где-то за самой печью. Неужели Ганна и сейчас сбежала сюда?

Я сделала всего пару шагов, входя в скупо освещенную полнолунием кухню. Всего пару быстрых шагов… Мама моя! На третьем шаге опоры в виде пола для меня уже не было. Лишь, дыхнувшая холодом и сыростью черная пустота и ощутимый удар обо что-то выступающее головой. А уже через миг с глухим стуком ручки-кольца надо мной захлопнулась плотная крышка…