Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 32

Богородицкий храм и

«Матросская тишина»…

Внутри Богородицкого храма, между расписных, подкопченных множеством свечей колонн, к началу службы было полно людей. Селяне с необычно притихшими детьми толпились в отдалении от алтаря. Прямо перед ним в это время чинно стояли мои, уже знакомые по визитам вежливости, нарядные аристократические соседи. Вообще, со слов Мавры Зотовны, непререкаемого авторитета во многих областях, к дворянству, опоре нынешней власти, у религии в стране отношение весьма щепетильно. Как к бомбе с ненадежным спусковым крючком.

В баронском роду Верховцевых, например, при отсутствии твёрдости церковных законов, никогда не соблюдались полноценно Посты. Исключение составляли лишь Страстная седмица перед Пасхой, Сочельник и Аристарх Федорович — многодеятельный и набожный прадед Варвары. Именно он после посещения ярмарки в Нижнем отстроил большую местную пристань, да и небезызвестный по всей округе дом рыбака — тоже он. И ради него со стараньем в течении всего церковного года готовились на усадебной кухне постные блюда. Говорят, особо Аристарх Федорович любил привозную жаренную треску и здешний яблочный мармелад.

— Варварушка, я пойду.

Мой «непререкаемый авторитет» полдороги сейчас потратил на яростные пререкания, категорически отказываясь рядом на службе стоять. «Не по чину мне и могут возникнуть препензии». Ага! Вот если я без наглядного образца в ближайшее время не в том месте промямлю «Аминь!», или поклонюсь, перекрещусь невпопад, тогда «препензии» возникнут! Уверены будьте!

— Варварушка, ну я…

— С-стоять.

И мне кажется, кое-кто в этот момент в отдалении нечаянно вздрогнул.

Графа Турова даже в отдалении и в пёстрой толпе не увидеть было сложно весьма. По росту с ним мог сейчас соперничать лишь стоящий рядом щеголеватый господин с бородой — по видимости, сам граф Лисавин. Но, с разворотом плеч, военной… ой! Успела и отвернулась. Однако, мысль я закончу… военной выправкой его, то никто. А как с ним рядом торчала худосочная, сосредоточенная словно на экзамене Софья… М-м-м. А чуть левее… этот, да как же? Младший сын вдовствующей баронессы Лупиной из одноименного Лупино?.. Вадим! Блондин субтильно-бледный в свой семейный визит был представлен мне матушкой гордо «студентом прославленного МГУ, философского, тоже прославленного факультета». Но, по тому, каким взглядом он провожал мою Евлампию по гостиной и до двери, понять не сложно: ничто кобелиное философам в нашем мире не чуждо. Однако, у вдовы есть и еще один, оставшийся от мужа-генерала, великовозрастный сын — Сергей. Ему, как видно разъезжать визитами и по церковным службам некогда — верховодит хозяйством… А у меня проблема вот:

— Мне здесь муторно так стоять.

— Мавра Зотовна, а я не говорила, что в Москве сейчас очень модно?

— Что?

— С нянюшками своими по проспектам, музеям и театрам под ручку гулять? Век просвещения, преемственность, независимо от сословий, всех поколений.

Мавра Зотовна, охнув, перекрестилась на подобное антиконсервативное «свинство». А вот Лида Лисавина, стоящая сбоку, замерла. Да и плевать! Я из столицы или где? Пусть брошенка, но явная законодательница всяческой моды.

Отец Василий в белоснежной богослужебной рубахе-подризнике и голубой расшитой накидке среди своих родных колонн и икон внешне был очень хорош. Внутренне же выглядел повседневно серьезным, и службу провел как годами отточенный, однако не лишенный душевности ритуал.

Да и голос его на фоне скромного женского хора весьма впечатлил. Неожиданный драматический баритон… Ему бы Князя Игоря спеть, или попробовать Яго. Или весь почти репертуар Хворостовского… О чем я думаю? И как хорошо, что предусмотрительно встала за левой колонной.

Но, мне показалось, он всё одно дотянулся и с особым рвением именно перед моим носом кадилом махал? И вот не показалось, когда шепнул во время заключительного массового причастия:

— Я вас жду, Варвара Трифоновна. Нам нужно поговорить.

М-м? И где? И куда?..

— Варварушка, чего встала? Пойдем. Я знаю, где Батюшка проводит свои конфиденции.

— Ну, пойдем… «Препензии», «конфиденции». Вот откуда вы, Мавра Зотовна, берете в свой нормальный обиход такие слова?

Июльское солнце после дымного храмового сумрака прямо за дверью ударило по глазам. Но, я заметила, как провожали нас взглядами за угол храма рассаживающиеся по своим повозкам на полянке соседи. А еще внимательные и стальные его. И что граф Туров со своим лосем-конем забыл рядом с нашей, стоящей в противоположной стороне у сарая пролетки?..

«Конфиденцию», личную доверительную беседу, Отец Василий, как и прежде, обозначил на узкой веранде своего дома при храме. К нашему приходу самовар на знакомом накрытом столе уже вовсю пыхтел и кипел. Вокруг него в скромных вазах томились без внимания орехи с изюмом, варенье и благоухающие ватрушки… Красота!

Незнакомая смуглая старушка в переднике, перебросившись с Маврой Зотовной фразами, вынесла из дома пуховую шаль и коричневый суконный платок:

— Зело свежо ужо после росы. Накиньте себе на плечи козью шаль, барыня.

И правда, какая же красота… Вдохнуть и выдохнуть этот воздух. С медом, свежей сдобой, травами и дымом от самовара…

Вскоре к нам за столом присоединился и его полноправный хозяин, переодевшийся уже в обычную свою черную рясу. И конфиденция нейтрально заскользила по темам нового урожая, Спасовых местных традиций, и уж потом, минут через пятнадцать и горячий выпитый чай повернула резко к деньгам:

— Варвара Трифоновна, со всей радостью на вашу благотворительную щедрость, у меня, все ж, будет одно условие.

Ну-у, нечто подобное мне нотариус великомудрый во время прощания у крыльца предрекал:

— Я вас слушаю, Батюшка.

Тот глубоко вдохнул, отставив в сторону пустую пузатую чашку:

— Вы ведь знаете, что такое милостыня. Непоказная она — несомненно, прославленное Евангелие Богоугодное дело. Однако, в больших чашах и постоянно подобное «явство» пресыщает нужду и расслабляет наш дух. И даже самые добрые побуждения могут обратиться нам злом. И вряд ли вы знаете, что один из лучших московских «Домов трудолюбия» постепенно превратился в не менее известную теперь тюрьму «Матросская тишина»… Варвара Трифоновна, вашу значимую первую помощь и вторую хатанкинским трудягам я приму. Они вскоре лишатся столярного заработка, а это большое подспорье. Да и новую нужную избу… не осилят по деньгам сами, — мужчина, сжав губы, досадливо покачал головой. — Но, следующими, если они будут, позвольте распоряжаться мне самому? В моей малой «епархии» четыре деревни и ваше родное село. Вот в Лупино, например, многодетная семья кузнеца недавно осталась без мужских рук. Семеро детей там. А в Турово из соседней губернии не от хорошей жизни семья в заброшенный дом переехала. И в скорую зиму они совсем без скота… Варвара Трифоновна?

— Я вас поняла. И вы вольны распоряжаться этими средствами как считаете нужным. А они будут. Вы же видели, планов на будущие заработки у меня — кавказская крутая гора.

— Уф-ф, — вдруг, улыбнулся священник. — Вы мне сейчас мою душу облегчили. А насчет другого вашего вопроса. Помните, в Хананках на пруду? Про языческий камень-валун?

— А-а, помню, — протянула я.

Да я много об этом сама думала в последние дни. Шальная мысль даже зародилась — отправить кого-нибудь куда-нибудь за строительной горной взрывчаткой. Батюшка же в ответ встрепенулся и даже странно повеселел:

— Волк и Ёрш. Староверы-злаковеры мои! Вчера я был в Хатанках. Мужики тоже решили перебираться к вам. Так вот, они же каменщики. Да еще не простых кирпичных дел мастера, а настоящие — по граниту. Дикарщики! И вы не против, Варвара Трифоновна?

— Против чего? — ненароком в смятении привстала я.

Отец Василий усмехнулся совсем по-мальчишески:

— Крест! Волк с Ершом, я с ними уже толковал и они ж, повторюсь вдругорядь, злаковеры. Наши православные святыни и даже славянские древние божества, для них, прости, Господи, шелуха! Они из этого про́клятого камня согласны выточить крест. А я его освящу, как освещают подобные лихие места. Так вы… не против?

— Ядреный же дым… Ой, простите, Отец Василий! Конечно, не против!