Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 15

Карачаровские страсти.

(часть 3)…

Улица Верховая с высокими старыми липами, как и прежде была тиха, полна глубоких качающихся теней и… те две собаки сбежали. Да они мотанули еще при виде предыдущего посетителя господина нотариуса, графа Турина. Так и летели меж лип, поджав гордые городские хвосты…

«Поесть и засветло домой» — так Его сиятельство, рывками натягивая перчатки, решил. И это ж сколько возможно «поесть», если солнце еще только в зените?.. И будто мне думать больше не о чем! И не о ком. Я должна думать о будущем. О своем!

Вот о нём мы с господином нотариусом говорили больше часа и на мой взгляд, вполне плодотворно. Так что тридцать пять рублей за прием мне не жаль. Всего на десятку больше, чем за эскиз платья местному модельеру. Вот почему я вспомнила теперь о модельере? Посмотреть бы на них, на здешних высокооплачиваемых кутюрье. Ну а пока в реальных планах…

— Гуляем, Евлампия!

Моя горничная, дремавшая под тенью в бричке, вздрогнула и подскочила:

— А-ась? — сюи-ить-сюи-ить!

Нет, деготь — прекрасное средство против скрипа ржавых рессор.

И почему бы не погулять? Деньги на ресторацию у меня с собой есть. И есть идея одна. Она пришла в голову три дня назад еще в усадебном кабинете отца Варвары. Я стояла у стены меж двух окон, смотрела на пожелтевшую от времени чернильную карту под стеклом с названием «Поместье Верховцы»… Тридцать семь верст в квадрате. Всего тридцать семь, и в них (кроме недосягаемых нынче заливных лугов и полей): разветвление просторного губернского тракта, скромный приток Исконы до озера Руй, половина Щучьего озера, леса на севере границ и самом юге, старая брошенная пристань в устье Ручки, село с обширными огородами и усадьба… Размахнуться особо и негде. Это если с заводскими пастбищами, аэродромами и садами. Но! Идея есть. Она напрямую связана со скромной старой усадебной оранжереей. А еще с заброшенным лопуховым пустырем, что прямо за ней.

Евлампия предложению «Погулять» испугалась до нахлынувшей аристократической бледноты. Я снизу вверх с прищуром оглядела ее во второй уже раз (первый состоялся рано утром на усадебном крыльце). Вроде все в норме: тонкая блузочка, жилетка с баской, юбка в аккуратную складку, ноги в мягких кожаных туфлях.

— Казачка. Только без патриархального на шевелюре платка.

Девушка спрыгнула с другой стороны повозки, через секунды протянув мне руку уже на моей, и еле слышно выдохнула:

— Барыня, а это штой?

«Ась» да «штой»… Вот правильно Мавра Зотовна говорила про ее родительские хлева. А что делать? Одной сидеть в ресторации — моветон и вовсе крутой.

— А ты ротик закрой, — после данного совета моя горничная, забыв про поддержку, отчаянно прихлопнула свои губы рукой. — Вот та-ак, — нараспев похвалила я ее, залезая в повозку сама. — И не открывай, пока я не скажу.

— Уу…

На торговой площади у общей коновязи мы оставили свою бричку. Прошлись неспешно вдоль приснопамятных торговых рядов. Я ничего не покупала. Лишь присматривалась к ассортименту и ценам. И то и другое отличалось скромностью и пестротой. В конце концов, не выдержав барский образ, остановилась, разговорившись с аккуратным улыбчивым дядькой, одним из многих, торгующих за прилавком.

На углу между торговыми рядами и благоухающей хлебом «Саешной» прошли мимо собравшейся по какой-то причине толпы. Я вскользь расслышала тонкий детский голос в самой её гуще и чей-то женский протяжный вздох, но разглядеть не удалось. Горожанки (а это были только они) держались сплоченно и странно тихо.

За «Саешной», на самом выходе в прилегающую торговой площади улицу и стояла она. На втором и третьем этаже — жилой каменный дом. На первом — ресторация с колоннами «Шалва». Евлампия глубоко вдохнула, словно вкопанная замерев. Я в ответ страшно округлила глаза. И решила ради вселенского компромисса, на всякий случай, остаться за столом на веранде.

В этот час и в этот будний день здесь, между полузакрытых занавесей и кадок с фикусами было прохладно, тихо и пусто. Гулко чирикали лишь под высокими верандными сводами воробьи и из распахнутых настежь дверей главного зала несло ароматом мяса и сладкого перца. Я поначалу углубилась в изучение меню. Нет, опыт у меня уже был, но теперь то цель вполне очевидна. «Гусь съ капустой», «Консомэ», «Салатъ оливье», «Редиска съ масломъ до 1 июня»… Я заказала нам двоим по солянке, бифштексу, чаю с лимоном, мороженому и пудингу-кабине. И пока Евлампия, не выходя из нирваны, скребла ложкой креманку, пообщалась с официантом. А почему бы и нет? Были важные вопросы по их меню.

Назад к бричке возвращались мы размеренно и задумчиво тихо. Вообще Евлампия — большая молодец. Ни слова после запрета, ни нового приступа бледноты. Героиня. Я за это, дав ей пять копеек, разрешила вновь говорить и отправила к скучающему на скамье мальчишке за новой газетой. Те, что Мирон привез еще вчера, зачитаны до самых дыр: утренняя «Карачаровская волостная» и не совсем свежая столичная «Новое время». И надо бы еще в здешних книжных магазинах каталоги мод поискать. А то, я гляжу, моя личная московская мода не совсем вписывается романтичностью своей (читай: открытым инфантилизмом) в провинциальную современность. А еще надо вернуться в кабинет… вернуться в каби-нет…

То, что я увидела в узком пасмурном переулке между торговыми рядами и «Булочной», тьфу ты, «Саешной», выбило все мысли из переполненной головы. Там у благоухающего мусором деревянного бака седая бабка в черном тростью лупасила во всю худую белобрысую девочку. Одной рукой она вцепилась в ее локоть, а другой со странным извращенным воодушевлением свистела своей тростью, при этом шипя: «Это тебе за непослушание. Это за неблагодарность. За наглый навет». На «навете» я успела, перехватив ужасную трость. Ребенок затрепыхался в цепкой бабкиной руке. Та, открыв рот, в непонимании зашипела теперь на меня. Но, через миг ее настигло осознание произошедшей реальности:

— Гос-спожа, — не выпуская девочку, проговорила она. — Госпожа, она меня… обокрала.

— Кто вам это дитя?

Я отчего-то сказала именно слово «дитя». Старуха в это время моргнула пару раз, явно усиленно соображая:

— Пос-слушница, госпожа.

— Вы из женского монастыря? Если нет, то врете. И отпустите ребенка. Ну⁈ Я сказала отпустите ее!

— Но, она обокрала меня.

— Тогда идем в жандармерию. И я там лично засвидетельствую избиение вами палкой чужого ребенка.

После этих слов испуганно встрепенулись и бабка, и ее маленькая жертва, уже спасительно обхваченная моею рукой. В следующий миг за нашими спинами раздался растерянный крик моей вернувшейся горничной:

— Барыня, а вы чтой-то тут⁈

Я вместе с девочкой развернулась:

— Ребенка отбила и вот…

Нет, если б в моем собственном мире, алгоритм последующих действий известен: полиция, больница, социальные службы. А здесь?.. Евлампия, моя юная крестьянская дочь, почесав свертком газеты сосредоточенный лоб, замерла. Потом как-то понимающе хмыкнула:

— Есть тут больница для нищих. А к жандармам ее нельзя. Она ж с Матреной-вещательницей в доле была. За двоих и пойдет.

— Как это «за двоих»? — растерянно обернулась я. И увидела, что бабки в чёрном у вонючего бака уже нет…

Так через пять минут этот, совершенно незнакомый и избитый тростью ребенок оказался в нашей, подогнанной Евлампией бричке. Трость, кстати, тоже осталась со мной…