Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 29

О пользе разных знаний…

На днях в столичном «Новом времени» на первой странице я прочла большую поздравительную статью. Чествовали юбиляра — главу Московской губернии, господина И. П. Головина. Соответственно перечисляли из достоинств много чего — Его сиятельство на протяжении двадцати шести лет приложил властную длань к губернской промышленности, сельскому хозяйству, культуре. И ниже шел список открытых под его патронажем училищ и школ… Так вот, дорогие мои, оказывается, «земское училище», это ни что иное, как сельская начальная школа. Учебный год — милосердных шесть месяцев всего (с начала ноября и по май). Объем — три класса. А потом — полная, озаренная аттестатной грамотностью, сельская свобода!

Это я к чему?.. Да просто так. Знаю, что в нашей волости таких училищ функционирует семь. Ближайшее к нам — в Лисавино. А чуть дальше и западнее — в небезызвестной деревне Хатанки.

И вот оно! В летнюю пору пустое еще и тихое. Просмоленно-брусовое здание в один этаж под скромной вывеской «Хатанкинское земское училище». Охрана от местных наглых коз — частый зеленый палисад. Семь по-деревенски узких окон с пышными геранями в горшках, в четырехскатной крыше печные трубы и скромное с торца крыльцо. А дальше по улице в соседях обычная старая бревенчатая изба. Трухлявый козырек ворот и серые стрехи на крыше ее давно поросли клочкастым мхом. И большими кривыми буквами на прибитой к воротам узенькой доске: «Домъ трудолюбiя»…

— Так это, оказывается, не приют.

— Приюты, они для детей. Да и по городам. А у нас сироток забирают родственники… Или богатые храмы, — вздохнул, сбивая пыль с рясы, Отец Василий. — Ну, а здесь, Варвара Трифоновна, живут взрослые одинокие люди из ближайших деревень. И трудятся по мере своих сил.

Будто в «подтверждение», из приоткрывшейся воротной створки боком шустро выскользнул к нам уже знакомый по березовой заводи малолетний Максимка. И буквально с разбега складывая лапки, заголосил:

— Батюшка, благословите! Госпожа, вам здравия!

Приветствия по двум разным этикетам сразу (вот кто знаток!). И Батюшка, не сдерживая улыбки, широкой своей рукой его благословил. А потом мазнул ей вскользь по выгоревшей вихрастой шевелюре пацана:

— А ты-то что здесь без меня?

Радостные зеленые глаза того на миг померкли. Но, всего на миг лишь:

— А я еще вчера по сумеркам сюда пешком. Мы с дедом даже успели в Лыве ловушку на ночь у бережка закинуть.

Отец Василий склонился в мою сторону:

— Это здешний пруд такой, — негромко по-деловому пояснил. — Малой, чуть более весенней лужи, то есть, лывы. В нем кроме раков, караси еще, громогласные лягушки, да и всё.

— Ага! — подскочил Максим. — А раков сегодня утром в ловушке было… три раза́ по десять! Во!.. Госпожа, а вы… сюда с Отцом Василием зачем?

«За твоим дедом!» — так и захотелось брякнуть, но пока сдержалась. Дальнейший же разговор наш и вовсе в другую сторону свернул:

— Максим, я дров привез, — вскользь сообщил Отец Василий. — Так что, давай-ка, распахивай ворота, заводи Буяна и руководи. Телегу мою надо быстро разгрузить. А к нам с Варварой Трифоновной позови-ка Зою.

— Все понял, Батюшка. Бегу!..

Обозначенная Зоя явилась на нагретую солнцем лужайку за воротами очень скоро. И оказалась справной, весьма приятной женщиной с убранными в толстую косу каштановыми волосами, примерно тридцати пяти годов. А еще управляющей «Дома» и законной хозяйкой данной старенькой избы. Восемь лет назад она на кавказской службе потеряла мужа. Детьми на момент разлуки пара не обзавелась, а перебраться в город… было не к кому, да и не захотелось. Здесь дед-сосед на попечении. В леске на местном кладбище могилы предков, воспоминания о счастливой жизни… Вот именно с престарелого полуслепого соседа «Дом трудолюбия» семь лет назад и начался.

Сейчас же «община одиноких» в старой маленькой избе живет по принципу «В тесноте, да не в обиде». И если с первой частью в ней как могут, борются, с весны расходясь с подушками кто в сени, кто — в летнюю кухню и на ветренный чердак, то вторая — непреложная охраняемая догма. Ибо для здешних постояльцев хватило в жизни потрясений. Их нынешняя бытность — душевный покой, еда, одежда чистая и сносный для здоровья труд.

Обо всем этом я узнала чуть позже от своей многопрофильной старушки. Когда она явилась с другого конца Хатанок из гостей. А пока нас с Батюшкой самих принимали как гостей. Его как очень дорогого (это было видно сразу), меня за компанию, и как персону, статусом вызывающую шок и удивление (если честно, я Отцу Василию кроме желания развестись никакой другой информации больше не дала)…

— А вот тут мы, госпожа, все дружно и живем!

Внутри высокая, словно русский терем, и светлая из-за множества мелких окон изба, походила на деревенское студенческое общежитие. Типа моей людской в усадьбе. Только там — общая кухня и по коридору личные комнаты. Здесь же вместо широких лавок вдоль стен стоят четыре скромные кровати и один, сверху застеленный облезлый сундук. Под серыми балками потолка рядом с печью зияют темнотой за раздвинутой занавеской спальные полати. Но, вокруг всё чинно чисто и так приятно пахнет… полевыми травами и свежайшим чесноком.

— Аромопрофилактика… заболеваний, — протянула, стоя у стола под иконами в красном углу.

Зоя рыбкой распахнула рот, прихлопнув его краем своего длинного фартука. Отец Василий, напротив, глядя с неожиданным прищуром усмехнулся:

— И это тоже, Варвара Трифоновна. И это тоже. Безусловно.

А что ж еще-то⁈.. О, Господи! Тут чесночным амбре нечистую силу отгоняют! И, судя по понятливому взгляду некоторых в черной рясе, они, те, что в рясе, «безусловно» в курсе, кто тут оная и есть… Калистрат? Или Акулина?.. Да их там, на берегу, немало бегало с утра!.. Да и, ладно! И я, как бывший опытный руководитель не могу так рьяно ошибаться. Психолог он!.. И, повторюсь, наше последующее с Отцом Василием общение лишь гранитно укрепило эту мысль.

Однако, со стартом общения вышла суета — нас пригласили на осмотр всего хозяйства. Сначала под глухой навес у дровяника, куда два смуглых мужика таскали привезенные Батюшкой дрова. Там в тени у рассохшейся старой брички гуляли деловые куры и сидели за прялками три женщины явно зрелого возраста. Затем наш дуэт через скрипучую калитку парадно провели в богатый размерами огород, мимо кустов смородины, за которыми дымила трубой хибарка летней кухни и слышался женский смех. И за сиротливо, среди общей зелени, убранную длинную гряду (вот где чеснок зимний рос!) к соседскому, подпёртому жердями, шаткому забору. Именно здесь, за важными брусовыми стенами стучала молотками местная столярная жизнь.

Внутри среди столов и завалов из стружки готовились сейчас оконные блоки. И, судя по размерам их и конструкции, не в привычную избу. Столярничали двое одинаково сосредоточенных мужчин: постарше и чуть моложе. О них мне Зоя и сказала:

— Вот! — сначала, на манер экскурсовода из «Музея быта», указала в сторону рукой. — Вот, госпожа, это наши добрые мастера! Поликарп и Осип! Делают заказ аж от самого графа Турова. В его стекольную мастерскую.

Вот это да! Подобных подробностей о своем соседе я еще не знаю:

— А, скажи, стекла в заказанных оконных рамах от него?

— Нет, что Вы, госпожа! — заполошно замотала Зоя головой. — У них стекло… — и, вдруг, замолкла, скуксившись.

— Неподходящее, — пояснил Отец Василий, кивком дав знак мастерам, чтоб продолжали труд. — С примесями и тугое. Хотя они раньше стекла делали, для своих. Получалось неровное и с розовым отливом. А как Его сиятельство со службы возвратился, то знатока нужного выписал и новое производство развернул.

— И какое же? — проявила я деловое любопытство.

Зоя всплеснула руками:

— А красивые бутылки! Нам привозили парочку в подарок. Чисто вазы! Мы их для букетов на праздники теперича храним.

С этой «розовой красивой» новостью мы и вышли из местной столярной мастерской. И у самого столбика, подпирающего козырек, едва не столкнулись с босым высоким крепышом. Он, несомненно, ждал здесь, но кого?

— Батюшка, благословите.

Ну, конечно!

Крепышом оказался желанный пункт моего прибытия сюда. И никакой он не старик! Хотя… Максимка говорил, что дед его еще заведовал желудями при отце отца Варвары. И что это?.. От мужика фонит… Был бы тут Нифонтий, сказал, что магией. Для меня же ощущение напоминало легонький озноб. Такой, с мурашками, но не до передергивания плеч.

— Емельян, отчества вашего не знаю? — пора заканчивать с экскурсиями и делом заниматься.

— Силыч, — замер тот. Затем, будто опомнившись, по-деревенски вдохновенно поклонился. — Здоровья вам, барыня! Внук говорил, что вы приехали с Отцом Василием. А мы… — и сконфуженно переступил босыми грязными ногами. — А мы тут карасей на нашем прудике, немного. Марфе ужо на кухоньку унес.

— А я по делу, — явно по-деловому улыбнулась я. — И к вам. Мне нужен вновь специалист по желудям.

— Но-о, так это… — растерялся тот.

— Жилье, еду, одежду и оплату в деньгах за ваш усердный труд я, Емельян Силыч, вам, конечно обещаю… Ну что?

— Да я бы с радостью, однако… — опустил мужик глаза.

И до меня, вдруг стало доходить:

— Максим?

— Да, госпожа, — просияли мне в ответ. — Антон после ареста Фильки сильно задурил и запил. Даже жену свою гоняет на сносях. Чего уж говорить про мелкого.

— А я не мелкий, дед! — неожиданно высунулся пацан из-под дедовой руки. — И я быстро бегаю. Вон как сюда!

— Конечно… Госпожа, он насовсем сюда пришел. И куда я без него?

— Максим, а ты ко мне пойдешь? — взглянула я с прищуром.

— Дык, конечно! И я многое умею. Только… ешо не разбираюсь в жёлудях.

— Да и не надо! — засмеялась я. — Договоримся пока на мелких порученьях.

— Согласен, госпожа!

— Согласен он. Жить будешь у меня в усадьбе, в людской избе на пару с дедом. И вот тебе первое порученье: насобирай у столяров самую мелкую, словно соломинка, мне стружку, полную большую миску. И замочи ее на ночь в воде. Утром, перед отъездом, когда за вами приедет Мирон, со всем стараньем отожмешь… Ты понял?

— Да! Госпожа, а зачем вам…

— Максимка?

— Что, дед?

— Не твое, а барское в том дело!.. Мы всё как надо справим, госпожа.

Первые минуты полторы у прудика я не могла сосредоточиться на разговоре. Сидела, пялилась в развернутые до далеких лесов поля, и думала: «Вот, откуда⁈ Откуда?». Потому как сидела я на парковой скамье! Вот откуда подобный архитектурный элемент и здесь? На бережке деревенского пруда в глуши?.. В Хатанках даже усадьбы рядом нет. Деревня уж ве́ка полтора, как в госказне. Возвращена туда от местного, прервавшегося аристократического рода… Хатанских. Или Хатанковичей… Откуда⁈..

— Говорят, года три тому назад везли на грузовой подводе по Смоленскому тракту мимо Хатанок дорогие кованные скамьи для чьего-то усадебного парка. И кучер, и сопровождающий на той повозке были пьяны. Вот часть заказа и пропала. Случайно вывалилась.

— Или ею расплатились. И тогда причина со следствием меняются местами.

Мы с Отцом Василием с прищуром глянули друг другу в такие честные и добрые глаза.

— Варвара Трифоновна? — вдруг пропел мне он. — Вы слишком умны для той, кто еще пять лет назад на праздничных службах в моем храме втихую трескал пирожки.

— Да? — улыбнулась я. — Это жизнь, Отец Василий. И вы о ней так много знаете. Вы для меня — настоящий бесценный клад.

— А как я службы примечательно веду, м-м-м.

— Вы меня приглашаете? — не удержавшись, вскинула я брови. — Ведь еще сегодня и вовсе не пускали в храм?

— Я буду очень рад вам, Варвара Трифоновна.

— Обязательно приду. — И-и, я не шучу. Расскажите мне, пожалуйста, о жильцах здешнего Дома трудолюбия.

Священник, удивленно крякнув, развернулся на скамье:

— А-а?.. Ну, хорошо… — и замолчал. — Они все разные. Земля слухами полнится, и кто-то сам сюда пришел. Например, те прядильщицы. Они из разных деревень. Или Поликарп. Он из Карачарова, и его собственная мастерская разорилась. Марфа-кухарка — вдова, после смерти мужа не ужилась с прижимистой снохой. Ее толковая помощница Нина — калека с детства. Выболела и не разгибается рука. А вот Осипа уже я сам привез. Из Лисавина. У него пять лет назад изба и домочадцы там все сгорели… Про Емельяна, хм-м, Силыча вы знаете сама. А эти двое… — тут священник снова замолчал. — пропали бы, хоть и не Христовы души.

— А кто? — изумилась я, припомнив пару смуглых мужиков.

— Ёрш и Волк?.. Староверы, — развел мужчина снисходительно руками. — Однако, называют себя «злаковерами». Из тех, что верят в природное всеобщее естество. А почему пропали б? Потому как оставили под Выборгом свою родную общину и подались за лучшей долей. Они же каменщики. И довольно неплохие. Мне прошлой весной переложили дом. А в Карачарове их на одной из строек облапошили, да еще и побили… И ведь домой не возвращаются.

— Все ясно, — задумчиво почесала я переносицу рукой.

— Что именно? — заинтересованно выдохнул Отец Василий.

— Я могу предоставить нескольким из них, на тех же условиях, что и Емельяну Силычу, и Максимке, постоянную работу. Мне очень скоро для строительства новой пристани и усадебных теплиц понадобятся и столяры, и каменщики. И хорошая кухарка.

— А кухарка то куда?

— Кормить их всех. В людскую избу… И еще… Я планирую выделять на этот Дом трудолюбия регулярно деньги. Сегодня оставлю на расходы Зое пятьдесят рублей.

— А-а?

— Да. Они от моего уважаемого мужа. И насколько я знаю цены, хорошо помогут в заготовке на зиму муки там, соли, масла и пшена. Ну или пусть еще одну корову купят, я не знаю. А дальше… у меня в ридикюле квитанция из Московского губернского банка на сто пятьдесят рублей. И если вас устроят предлагаемые мной условия их выдачи, то деньги ваши. И перечисляться будут каждый месяц. Там и на новую избу, или к ней большой пристрой. Судя по усадебным бухкнигам, постройка новой, это где-то двести шестьдесят рублей. Так что, Отец Василий, вы решайте сами. Подробности у моего семейного нотариуса. И я вас приглашаю завтра на совместный ужин. Нотариус с супругой тоже будут у меня…