Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 12

Что в этом доме происходит?..

— Не-е, у меня ведь были еще в дорогу ей пироги. Подождала б немного.

— Ага. Гляди, как пыль то поднялась. Несётся, и колес не видать.

— Да вижу.

— Ой! А я вроде тряпку позабыла на сидении внутри коляски. Ту, которой ее тёрла.

— А Мирон починил отлетевшее левое заднее колесо?.. Да вроде после Пасхи чинил.

— Нет, а чё? Пироги то позавчерашние, однако щавель в меду не киснет так уж скоро то… Тесто токмо дубеет.

— Как бы она на эту тряпку не рухнула, не села…

— Ну-у… Скатертью теперь дорога! — на глубоком выдохе подытожила Мавра Зотовна.

И мы все (чернобровая Параскева, Евлампия, Мавра Зотовна и я) превозмогая жгучее желание прощально плюнуть вслед, развернулись и возвратились с главного крылечка в дом.

Непременное обсуждение, как логический итог произошло меж мной и Маврой Зотовной в пустой, занавешенной плотными плюшевыми шторами гостиной. Здесь, в антураже из бумажных обойных птичек на ветвях, стояла сумрачная тишина с приятно легким ощущением прохлады. Оно так знакомо. И сто́ит жаре продержаться лишь еще, податливый деревянный дом под голубыми рейками прогреется, уступит безудержному наступлению и сдастся… Странно, что в комнате моей она не ощущается совсем. Наступившая два дня назад настоящая июльская жара средней российской полосы.

— Я думала, она продержится подольше, — прокряхтела с явным неудовольствием старушка, аккуратно присаживаясь на стул у двери.

— Да? — закусив губу, я вгляделась в нее, бездумно бухнувшись на вычурный диван.

И сколько себе напоминаю, что аристократки даже в лужу не бухаются. Да никуда и никогда! Но, это вторично именно сейчас — меня от собственного недовольства изрядно отвлекла и удивила Мавра Зотовна. Чувствовался в ее настрое некий диссонанс. Вот вроде сидит как скромница на самом крае стула, сложила лапки на коленях, а слова! Наглые. Честные. Мы все в этом доме думали постоянно об одном: «Да когда⁈». Но, чтобы вслух при мне, обозначившей статус Иды Павловны как гостьи. А ведь сначала старушка меня от всего оберегала, честное слово, как дебиловатое дитя… А что теперь… обозначение вертится… «Соратник»? «Союзник?»… Да скорее «соучастник». Да.

Ну что, посмотрим, куда эта кривая вывезет меня.

— Имелись предпосылки? — четко вставила я в тишине. И поглядела, требовательно выгнув брови. Мол, затянула, так уж пой.

— Посылок мы давно не получаем, — прицельным взглядом одарили и меня. — Однако, по скромному мнению моему, да и по чужим, не сладко ей тут было. А препензий было много. То котлета впросырь именно ей…

— А эм-м…

— Да тебе откуда знать? Ты ж занята была. Обеды с ужинами тебе в отцовский кабинет Евлашка приносила, — это правда. Каюсь, да. Приходо-расходные книги по поместью меня так увлекли, что требовали глубокого в тему погружения. — А вчера, — продолжила рубить старушка. — Новая беда — фамильная рояль! — и снова каюсь! Да, рояль. Но, это ж мой любимый инструмент! В прекрасном состоянии, кстати! — С утра и до вечера. Ля-ля-ля-ля. И гостья твоя повелела впредь накрывать в своих покоях.

— Кх-ху. И что в ее покоях?

Ну и подумаешь, «ля-ля»?

Мавра Зотовна надула воздухом худую грудь:

— Про котлету я уже сказала. А еще не единожды прокисший суп, муха в пироге.

— Со щавелем? — зачем-то уточнила я.

— Что? — выдохнула Мавра Зотовна, уже закусившая, как видно, удила. — Не-ет! С творогом, да с жареной капустой, да с грибами. Хотя с грибами ей откуда не возьмись, попался гвоздь. Да, гвоздь. И ржавый весь такой. Она им тыкала потом Парашке в нос. Но, это полбеды.

— Да что вы? — изумилась я. Уже после мухи Ида Павловна представала в голове моей бледной мученицей в аристократических обносках.

— Не ёрничай! — и тут же получила словесную увесистую оплеуху. — Постель у нее три раза мокрою была, будто налили сверху.

— Что?

— Воду. Я сама постель меняла. Три перьевых матраса сохнут, брошенные на плетень… — а я ведь видела матрасы те. — И комары. Уж не знаю, где она их с-собирала. Только если в карманах с улицы несла. Но, ведь и там с веранды никуда… — старушка временно подвисла.

Ну а для меня картина данная с каждым словом становилась все мрачнее и понятней. Наконец, на фразе «Боярышник на спирту каждое утро словно ярыжка деревенская пила!», я подскочила с места и рванула к двери:

— Евлампия⁈ Евлампия-я⁈

— А ты чего? — старушка от неожиданности отпрянув боком, напомнила собой испуганную сжавшуюся птичку.

— Горничную свою зову, — с кривой улыбкой выдала очевидное я. — Вопросы есть.

Евлампия, судя по коридорному лихому топоту в ответ весьма спешила. «Неслась со стороны кухни» — сухо констатировала я. И данный факт подтвердили крошки на девических наливных щеках.

— Что, барыня? — скоро произвела она попытку протиснуться мимо меня в дверном проеме.

Я, поспешно сделав шаг назад, сцепила руки за спиной:

— Скажи мне, только честно.

— И чевой?

— Когда я ушла из своей комнаты и дверь закрыла, вы с котом остались там?

— А да-а, — протянула девушка. — А чтой?

— «Чевой» да «чтой»! — вмешалась неожиданно со стула Мавра Зотовна. — Я тебя два года как в достойный дом взяла из родительских хлевов, а ты всё «чевой» да «чтой». Учись нормальному выражению этих, э-э мыслей! Вот! И…

— Погодите!.. Погодите, — грозно прогремела я (ну как смогла писклявым голосом). — И у меня вопрос. К вам обеим. Особенно к Мавре Зотовне, как практически к аборигенке. Ес-сли Евлампия осталась в моей комнате с котом за закрытой дверью, то…

— С котом, с котом. Я его, правда, с вашего платья, как вы ушли, барыня, согнала. А он на ваше кресло, гад, запрыгнул и…

— Та-ак, — прекратила словоблудье я, сжав свои руки за спиной сильней. — Если Пузочёс был при Евлампии и спал, то кто тогда, я повторяю, кто совершил на кухне подсечку Иде Павловне, да так, что она грохнулась на пол, получила отчетливый фингал под левый глаз и… и это было последней каплей, оказывается… Кто это сделал? И что в этом доме происходит?..