Сага о летчике. Том 2. Проект "Аврора"

Глава 11 Огненный штурм

Любовные утехи — это, конечно, здорово. Но начался обычный рабочий день, и мы с Ирой, немного перекусив бутербродами, уныло побрели на работу. Я к начальнику аэродрома, она — к своему любимому прессу. Гидравлическому, надеюсь.

УТ-2 уже выкатили из ангара. Ремезов ждал меня у самолета. Он выглядел спокойным, но по его напряженно блестевшим глазам и плотно сжатым губам я понял: произошло что-то серьезное.

— Здравствуйте, Вихорев. Явились, наконец! — воскликнул начальник аэродрома. — Мы посылали к тебе домой нарочного, но ты там не ночевал.

— Ну да. Меня ночью дама от бандитов спасла. У нее остался, раны ее лечил. Прошу прощения.

Ремезов покачал головой:

— Ладно. Дело молодое. Короче, так. Есть важное задание. Нужен хороший летчик. Нет, не хороший, а выдающийся. Вроде тебя.

— Говорите. Я весь внимание. Ай эм олл иэрз, как говорят американцы.

— Начался сильный лесной пожар. Наверное, крупнейший с времен Гражданской войны. Несколько деревень отрезаны огнем. Жители пытаются выехать по железной дороге — со стороны Ярославля выслан спасательный поезд. Нужно разведать обстановку. УТ-2 в твоем полном распоряжении.

— Есть разведать! Только мой летный комбинезон дома остался. Надо за ним сгонять.

— Уже привезли. Я позаботился.

— Тогда я пошел переодеваться. Вот что еще: мне нужен наблюдатель — лишняя пара молодых глаз не помешает. Найдите Ирину Кузнецову, прессовщицу. Полетит со мной. Выдайте ей бинокль. Если начальник будет упираться — вроде как нельзя отпустить ценного специалиста, вломите ему промеж глаз. Можно два раза. Аргументируйте так: вопрос жизни и смерти.

— Хорошо, сделаю.

Я поднялся в кабинет Ремезова, сбросил гражданский костюм и натянул летный комбинезон, нацепив на ремень кобуру с пистолетом Коровина. Когда я спустился, Ира меня уже ждала. Ее недовольная мина говорила: «У меня работа стоит! Зачем меня оторвали от станка?»

Впрочем, когда я выскочил из дверей, Ира тут же преобразилась и превратилась в саму радость. Глаза ее засверкали.

— Так это ты меня вызвал? Начальник смены приказал мне бросить все и бегом рвануть на аэродром.

Я критически оглядел рабочий комбинезон Иры:

— Сойдет. Надень только шлем и очки. Ты мне нужна, как летчик-наблюдатель. Считай это первым шагом к освоению профессии авиатора, — я надувал щеки, как мог.

— А это ты всегда с собой носишь? — Ира ткнула пальцем в кобуру с пистолетом.

— В полете, как командир самолета, я обязан иметь при себе личное оружие. «Маузер» лень было с собой тащить. Взял этого малыша.

Примчался, размахивая биноклем в кожаном футляре, взмыленный Ремезов. Впрочем, для меня у него тоже был «подарок»: заполненный полетный лист. Я аккуратно подписал бумаги, помог Ире пристегнуться в задней кабине, сам же занял законное пилотское кресло впереди.

— Не урони бинокль, — напутствовал нас Ремезов. — Вещь подотчетная.

— А больше ничего нам не пожелаете? — съехидничал я.

— Ну… удачи, летчики!

Ремезов отошел в сторону.

— От винта!

— Есть от винта! — ответил техник.

Я запустил двигатель — благо на УТ-2 стоял электрический стартер, взлетел прямо со стоянки и набрал высоту триста метров. Уже отсюда было отлично видно, куда мне держать путь: на юго-востоке низко над горизонтом стлалось черное плоское облако. Я-то думал, это будет столб дыма. Но нет. Видать, огненное чудовище оказалось слишком прожорливым. Оно жаждало… нет, не крови, но обгоревшей, обугленной плоти. Зверь обожал жареное мясо, а не бифштекс.

На всякий случай я поднял машину еще на двести метров: горячие потоки воздуха могли опрокинуть самолет. Спустя несколько минут мы увидели языки пламени в кронах деревьев. Верховой пожар — что может быть хуже?

Переговорное устройство в самолете было простейшим — два раструба, соединенных, простите за каламбур, трубой. Точно такое же стояло на У-2 и Р-5. Я совершенно забыл рассказать о нем Ире и теперь боялся напугать ее до чертиков. Но дело есть дело.

— Смотри внимательно, — сказал я в раструб. — Постарайся хотя бы примерно запомнить границы распространения огня.

К счастью, девушка сориентировалась мгновенно. Во всяком случае, не было никаких воплей: «А! Крокодил в самолете!»

— Я… Зарисовываю… — ответила она.

Мы поднялись еще выше, обошли зону пожара по периметру, и вдруг Ира закричала в ужасе:

— Там! Смотри!

На наших глазах разыгралась настоящая трагедия. Огонь с трех сторон охватил село и подбирался к железнодорожной станции. У деревянного вокзала собрались люди: мужчины, женщины, дети, старики. Крестьяне и железнодорожники. Но, судя по тому, что пламя постепенно окружало станцию, жить им оставалось не больше пары часов.

Им на помощь со стороны Ярославля спешил поезд. Паровоз изрыгал из трубы клубы черного дыма: механик не жалел поршней и шатунов, торопясь проскочить сквозь узкий коридор посреди моря огня. Но что он будет делать дальше?

— Я бы сейчас всех будущих жен отдал за простейший радиопередатчик, — процедил я сквозь зубы. — Возвращаемся. Доложим и посмотрим, что делать дальше.

Выжимая из самолета все, что можно, я домчался до аэродрома и приземлился прямо у ангара. На этот раз не из пустого бахвальства, а по необходимости.

Ремезов, заложив руки за спину, прохаживался туда-сюда. Увидев нас, он подскочил к кабине еще до остановки винта.

— Вы так головы лишитесь. Без приговора суда, — упрекнул я начальство. — Пропеллер хоть и деревянный, но прочнее вашего черепа. Осторожнее надо.

Ремезов отмахнулся:

— Ну что там?

Мы с Ирой выбрались из кабины. Я описал обстановку. Со всеми возможными подробностями. Ира дополнила мой рассказ — оказалось, она заметила то, что ускользнуло от моего внимания. Ничего себе… прессовщица!

Ремезов с восторгом разглядывал ее зарисовки карандашом.

— Как фотографии! Ей-ей, фотографии. Ирина, вам в художественную школу надо!

— Или в авиацию… короче, дева у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Приказывайте, товарищ командир!

Ремезов как-то сник. Реплика его прозвучала уныло и обреченно:

— Да что приказывать-то? Все равно мы никому ничем не поможем. Там ведь некуда приземлиться?

— Некуда. На деревенскую улицу я не сяду, даже со всем своим летным чутьем. Жители деревни могли бы спастись на поезде. К сожалению, ему придется пробиваться сквозь огненный шторм. Вряд ли кто-то уцелеет. Если бы мы могли на время залить пламя впереди…

— Это невозможно.

Ремезов развел руками. А что ему еще оставалось?

Вдруг, как чертик из табакерки, из ангара выскочил механик в рабочем комбинезоне:

— Возможно! Есть же химические бомбы. Их привезли для испытаний. Мы хотели проверить, как они работают. Вот наш шанс!

— Товарищ изобретатель… как вас там… нет ни самолета, ни летчика…

— Это как — нет летчика⁈ — я возмутился до глубины души, но Ремезов меня не слушал.

— Единственный Р-5 улетел в Москву с поручением. Пока мы его дождемся…

— Есть И-153 — «чайка». Пять минут — и я приспособлю держатели.

Ремезов посмотрел на меня:

— Товарищ Вихорев… Вы согласны лететь?

— Спрашиваете. Да я за любую движуху в небе. Тем более, когда гибнут люди.

— Действуйте, товарищ…

— Дойцман! Андрей Карлович меня зовут!

— Да, конечно. Извините, Андрей как вас там…

Механик, вернее, изобретатель, скрылся в ангаре. Судя по всему, он заранее все приготовил к реализации своего плана. Всего спустя четверть часа И-153 с подвешенными под нижним крылом толстыми и короткими бочонками выкатили на летное поле. Мне придется поднять в небо всю эту конструкцию — плохо сбалансированную, рассчитанную кое-как. Надеюсь, рулей мне хватит.

— Ира, ты останешься здесь. Вместе с Ремезовым. Вдруг придется еще лететь вместе?

Я махнул рукой в сторону УТ-2, запрыгнул в кабину «Чайки» и запустил мотор. Что-то сейчас будет…

Но И-153 создавал гений — Николай Николаевич Поликарпов. У самолета оказался приличный запас прочности, а с новым двигателем — и мощности. Мне удалось взлететь без особых проблем. Ключевое слово здесь, конечно, «мне». Новичок бы запросто кувыркнулся — истребитель уж очень сильно тянуло на нос. Впрочем, Гридинский, наверное, тоже справился бы. Ну вот. Теперь я стал еще и хвастуном.

«Чайка» уверенно держалась в воздухе, пусть тяжелый груз под крыльями тянул ее к земле. О былой маневренности можно было и не мечтать — самолет с трудом, по широкой дуге, разворачивался. Мотор натужно выл во всю тысячу лошадей. Скорость упала на сто километров в час. И я понемногу тащился к месту пожара.

Когда я заходил на цель, лесной пожар подобрался к самой железнодорожной станции. Поезд, битком набитый пассажирами, только-только отправился. Две стены пламени впереди почти сомкнулись. Очевидно, машинист намеревался проскочить прямо через огонь. Вот только пока он разгонится, все будет кончено…

Я спикировал на цель. Сбрасывать «бомбы» нужно как можно ниже, но и действовать нужно быстро. Стоит лишь потечь лаку, которым пропитана ткань, натянутая на крылья, деревянный самолет вспыхнет, как свечка. Да, вот на таких конструкциях нам приходится летать. Впрочем, «Чайка» по сравнению с каким-нибудь «Ньюпором» — просто крепость. Тот и вовсе пальцем проткнуть можно.

Самолет швыряло из стороны в сторону. Я с трудом удерживал его на курсе. Казалось, это не боевой истребитель, а телега без рессор на булыжной мостовой. Горячий воздух — не шутка.

Уже перед самым сбросом в голову мне пришла страшная мысль: а ведь химия, которой наполнены бомбы, вряд ли полезна человеку. Предупредить бы машиниста и пассажиров, чтобы задержали дыхание. Хотя бы задержали… Как же не хватает радио!

Но делать все равно нечего: лучше так, чем никак — слова моего отца. И я потянул за тросик сброса, протянутый в кабину. «Чайка», освобожденная от груза, тут же подпрыгнула. Я потянул ручку на себя, уводя машину ввысь.

Результаты, надо сказать, меня впечатлили. Там, где упали химические бомбы, пламя сначала как бы прижалось к земле, а потом и вовсе погасло. Перед паровозом образовался широкий коридор — почти безопасный, если не считать жара от нагретой земли.

Я описал круг над поездом, покачал крыльями и взял курс на аэродром. Теперь, как настоящему герою, мне можно было немного пошалить. Я спикировал к земле, домчался до Волги и понесся в метре над водой, точно скоростной катер.

Все мелькало кругом — вот «Чайка» пронеслась над маленьким островком у берега, а вот позади большой буксир с баржей посередине русла. Собственно, ради этого ощущения скорости я во многом пошел в авиацию. Жаль, по большей части приходится летать на высоте, а там едва тащишься по небу, словно улитка. И это даже на реактивном самолете. Что уж там говорить о поршневой «Чайке». Наверное, мне стоило бы пойти в автогонщики.

Только над городским паромом через Волгу я позволил себе подняться повыше, чтобы не налететь на колокольню собора у реки, развернулся к аэродрому и приземлился. Как обычно, пробег закончился прямо у ангаров. Ремезов и Дойцман ждали меня, судя по всему, с нетерпением. Первый заложил руки за спину, второй нервно потирал ладони, точно вор, доставленный в отделение милиции.

— Задание выполнено! — я отстегнул ремни и спустился на землю. — Пожар на пути поезда потушен. На время, конечно.

Дойцман посмотрел на Ремезова:

— Надеюсь, отравленных будет немного. Вроде бы там железная дорога проходит по насыпи. Фосген тяжелый, его вниз тянет…

— Как… отравленных? — у меня все упало внутри.

— Это же тетрахлорметан, — терпеливо объяснил Дойцман. — Он гасит пламя, но разлагается до фосгена. Мы хотели испытать химические бомбы на безлюдном полигоне, но пришлось вот так…

— Потом расскажешь, — я нахально хлопнул изобретателя по плечу. — Все равно теперь ничего не сделаешь.

— Да, ничего… Кроме этого.

Я обратился к Ремезову:

— Какие дальнейшие приказания, товарищ самый главный командир?

— Ждать, что еще? Нужно осмотреть самолет, исправить повреждения. Лак от жара потек — как ты не гробанулся, когда над Волгой гарцевал, просто удивительно. И как не вспыхнул в небе — тоже. Короче, вылетишь в Москву, как все исправим.

— У меня чисто меркантильный вопрос: командировочные заканчиваются. Могу, конечно, жить за счет родителей, но…

— Решим сегодня. Не переживай.

Ремезов и Дойцман ушли — каждый в свою конуру. Опаленную «Чайку» укатили в ангар. Я остался один — безлошадный. Одолжить УТ-2 на «полетать»?