Сага о летчике. Том 2. Проект "Аврора"

Глава 2 Бомбы сброшены

Тягач вывез «семерку» из ангара в теплый, солнечный день поздней весны. Я забрался в кабину — высокую, с отличным обзором. Летчик сидел едва ли не по пояс в стекле. Спереди пилота защищало толстое бронестекло. То, что надо для самолета, задача которого мчаться сквозь плотный зенитный огонь.

— К запуску! — крикнул я.

— Есть к запуску!

Фернандо показал мне один палец, потом два. Я включил насосы и стартер. Вой и свист первой турбины рассеяли утреннюю тишину. Спустя минуту к ней присоединилась вторая. Я порулил к полосе, одновременно запрашивая взлет.

— Взлет разрешаю, — ответил Поликарпов по радио.

Снова главный забрался в диспетчерскую вышку. Переживает.

Нагруженная бомбами «Семерка» разбегалась дольше обычного. Наконец она оторвалась от полосы и ушла в небо. Нужны более эффективные закрылки — так и запишем для отчета. Пусть Поликарпов порадуется.

Сорок километров до Красноармейска «семерка» промчалась за пять минут. За это время я набрал высоту три тысячи метров и вышел на полигон — хорошо видимую проплешину среди густого подмосковного леса. Посередине виднелся белый круг диаметром ровно в сто метров. В него-то мне и предстояло закинуть наполненные цементом «подарки».

Как и было написано в инструкции к прицелу, я развернулся строго против ветра и включил хитроумное устройство. На стекле передо мной появилось желтое перекрестье с кольцами и световая метка-галочка. Эту галочку я с помощью рукояток загнал в центр белого круга и нажал на кнопку. Метка запрыгала по всему прицелу. Лишь через десять секунд она успокоилась и быстро поползла к перекрестью. Все, что от меня теперь требовалось, точно выдерживать курс, скорость и высоту.

Как только перекрестие слилось с галочкой в единую фигуру, самолет подбросило вверх.

— Бомбы пошли! — доложил я по радио и свалил машину в крутую нисходящую спираль. Я сам хотел увидеть результаты своей работы.

Увы, четыре серых облачка вспухли далеко в стороне от круга. В полигон попал — и то дело. А то зашибешь ненароком лося или медведя, так лесник догонит и солью по мягкому месту из ружья так вмажет — неделю сидеть не сможешь.

Я вывел «семерку» в горизонт. Вдруг что-то хрустнуло, и ручка управления стала свободно ходить вперед-назад. Самолет теперь кое-как управлялся только по крену и рысканию. Почему-то меня это совсем не удивило и не взволновало. Подумаешь, отказ управления? Что может быть обыденнее в испытательном полете?

Я доложил обо всем Поликарпову.

— Немедленно прыгайте! — ответил главный конструктор. — Пожалейте себя, не жалейте машину. Прыгайте!

— Всегда успею! Я немного покувыркаюсь, Николай Николаевич!

Время у меня еще было. Хорошо сбалансированный самолет летел прямо и ровно. Почему бы не поэкспериментировать?

Я немного прибрал тягу, и самолет опустил нос. Дал газ — нос пошел вверх. В самом деле: двигатели расположены снизу, под кабиной. Вектор тяги толкает машину вверх. Так можно ей управлять!

Осторожно управляясь с турбинами, я снизился, сбросил скорость и вывел самолет к аэродрому. Это далось мне нелегко. Я описал несколько широких дуг, прежде чем направил машину точно по оси полосы. К счастью, ветер дул мне прямо в лоб. Иначе неизвестно чем бы все это закончилось.

Закрылки выпускать нельзя — машина тут же подпрыгнет вверх, а потом, потеряв скорость, свалится на землю. Вот как быть с шасси? Без них не обойтись. Тяжко вздохнув, я опустил рукоятку крана.

Нос опустился, но я тут же прибавил тягу. Машина стабилизировалась. Интересно, если мне сейчас померить давление, не спишет ли меня Тамара Тимофеевна на землю? Наверное, спишет. Сразу и безоговорочно.

Промелькнул торец. Колеса ударились о бетон. Самолет подпрыгнул, клюнул носом, накренился, выровнялся и помчался по земле. Краем глаза я увидел, как за мной рванули огненно-красная пожарная машина и «скорая помощь». Последняя-то зачем? Врачи всерьез думают, что можно из мешка с переломанными костями собрать человека обратно?

Правое колесо лопнуло с грохотом, слышным даже в кабине. «Семерку» бросило в сторону. Но скорость уже упала и самолет, выскочив на траву, остановился.

Разумеется, я не остался в кабине ни на секунду — тут же сбросил фонарь, выпрыгнул и побежал как можно дальше и быстрее. Лучше быть трусом, чем трупом, гласит народная мудрость. Мое дело посадить самолет, всем остальным пусть занимаются другие. Я им не бульдозер в конце концов.

Кто-то налетел сзади, сбил меня с ног. Я покатился по земле, вскочил, готовый дать отпор обидчику… Передо мной стоял Фернандо.

— Побереги силы, друг. Пожара нет, самолет целый. Шины только поменять надо.

— И разобраться с проблемой. Видать, снова диверсанты у нас в команде.

Фернандо мотнул головой:

— Всех три раза проверили. Одного Поликарпова не трясли. По тебе и то прошлись. Это я как друг говорю. Не для чужих ушей, хорошо?

— Не считай меня за глупца. Хотя… можешь считать. Не был бы я дураком — не пошел бы в летчики-испытатели.

Я, быть может, хотел бы полетать еще, но самолет, увы, со мной не согласился. Тягач утащил «семерку» в цех. Я побрел к Тамаре Тимофеевне на обследование. Давление у меня оказалось нормальным, словно я двадцать минут назад отдыхал на морском берегу, а не сажал взбесившуюся машину.

Я переоделся и полдня валялся на диване в кладовой, попивая с Петром Ивановичем ароматный чай с пирожками. Кладовщик уже раздобыл новую деревянную ногу. Старая, простреленная шпионской пулей, висела на стене, как напоминание всем о его подвиге. Попытаться голыми руками задержать вооруженного диверсанта — это не семечки щелкать. На такое нужны мужество и отвага. Я бы не смог, честно.

Мою чайную идиллию прервал Фернандо. Испанцу не пришлось далеко бежать: дверь кладовой выходила в коридор, ведущий из цеха на улицу.

— Мы с Николай Николаевичем выяснили, в чем проблема… — Фернандо хватанул ртом воздух.

Я, с разрешения хозяина кладовки, налил ему чай.

— Мы пахали: я и трактор. Давай по порядку.

Фернандо отхлебнул чай, откусил разом половину пирожка и сказал уже спокойнее:

— Не диверсия это. Заводской брак. Тросовая качалка с трещиной была. Лопнула, вот управление и сдохло.

— Разве на заводе не может быть шпионов и диверсантов?

— За это мы не отвечаем, — развел руками Фернандо. — У них свой контроль. Мы же примем меры. Качалки будут усилены ребрами жесткости. Заодно внесем исправления в систему управления. Поломка одной качалки больше не будет приводить к отказу всего и вся.

Я плюхнулся на диван, положив голову на подушку.

— Вот и чудненько. Какие мои задачи?

— Никаких. Можно идти домой.

— Спасибо, что разрешил, барин! — я вскочил и карикатурно изобразил, как подметаю шапкой пол.

И молодой испанец, и старый кладовщик, покатились со смеху.

— Натурально показал. Так оно и было когда-то, — отдышавшись, добавил Петр Иванович. — Попробуй не поклонись. Выпорют. Шомполы да розги только во время Русско-Японской войны отменили. И то не везде.

Идти в пустую квартиру не хотелось. Зина забрала мою дочь и уехала с ней в свое скромное жилище на окраине Москвы. Диана искала и звала маму, и в незнакомой обстановке чувствовала себя намного лучше. Полина — моя подруга по приключениям, отправилась то ли в рейс, то ли на испытания новейшего лайнера Бартини. Перелетная птица — вечно ей не сидится ровно. Впрочем, я и сам такой.

— Петр Иванович, я останусь у вас на ночь в кладовой? — спросил я у старого солдата.

— Не сегодня. Подготовлю тебе каморку, тогда хоть живи. А склад мне запирать надо. И ключи сдавать под расписку.

— И на том спасибо, — я сделал вид, что приподнимаю шляпу. — Тогда всем пока. До завтра, коллеги!

— Ишь ты, коллеги. Ну, и тебе, боярин, не хворать!

Фернандо крепко пожал мне руку.

Охранники на выходе пропустили меня без досмотра: летчиков-испытателей они знали в лицо. Я добежал до трамвайной остановки и через полчаса уже подходил к дому. Пока еще своему дому.

В окнах горел свет. Наверное, Зина привела дочь повидаться с отцом! Я влетел в прихожую, сбросил обувь и куртку, и разочарованно вздохнул. Зина была одна.

— Я прибралась и сварила борщ, — она протянула мне бумагу. — Подпишите для блага Дианы. У мужиков детей нет, как говорят в народе.

Несмотря на обидные слова, голос Зины звучал тихо и кротко. Я внимательно прочитал документ.

— Опекунство? Вы, Зинаида Михайловна, хотите стать опекуном Дианы? Может, еще лишите меня родительских прав?

— Ничего не имею против вас лично. Но ваша профессия… Куда попадет Диана, если вы вдруг не вернетесь из полета? В детдом? Не хочу для нее такой участи. Лучше я буду ее воспитывать, чем какой-нибудь Макаренко…

Я вспомнил, как героически сажал самолет с отказавшим управлением. Это было всего несколько часов назад. А ведь Зина права! Чмокну землю в твердую щечку — и поедет Диана в детдом. Как там к ней отнесутся? Какой это будет удар по бедной девочке?

Я еще раз прочитал бумагу и поставил подпись.

— От родительских прав не отказываюсь…

— Об этом речи нет! — горячо воскликнула Зина. — Это всего лишь предосторожность.

— Предосторожность… Могли бы привести сегодня Диану.

— Она только успокоилась. Здесь снова станет плакать и звать маму. А вот вы, Алексей, купили бы что-нибудь для дочери!

Для начала я, фигурально выражаясь, схватился за голову, потом полез в карман, достал бумажный червонец и положил на стол:

— Купите сами чего-нибудь. Вам лучше знать, чего хочет Диана.

Зина печально улыбнулась, но банкноту взяла:

— В этом все мужчины. Думают, деньгами можно решить любой вопрос. В этом-то и корень проблем нашего мира.

— Не ожидал от вас философии. Ладно, празднуйте победу, — махнул я рукой.

— Вы меня не так понимаете. Все ради будущего Дианы. Что ж, мне пора. До свидания и простите.

Зина быстро надела плащ и покинула квартиру. Я остался один — совершенно один на шесть совершенно пустых комнат. Вот только делать в звенящей тишине мне было нечего.

Поначалу я прошел в кабинет покойного Филиппа Арнольдовича и хотел взять что-нибудь почитать из его библиотеки, но мои благие начинания потерпели сокрушительное поражение. К сожалению, среди тонны медицинских справочников и руководств не завалялся ни один захудалый детектив или что-нибудь приключенческое.

Я бы с удовольствием почитал бы, скажем, Беляева или Булгакова. Но нет так нет. Пришлось довольствоваться справочником фельдшера. Я лег в постель, углубился в описания симптомов разных болезней и уснул на середине статьи «Бешенство».