Сага о летчике. Том 2. Проект "Аврора"

Глава 33 Минута молчания

Меня разбудил телефонный звонок. Я поднял трубку.

— Это Поликарпов. Здравствуйте, Алексей Васильевич. Приезжайте скорее на аэродром. В десять часов начнется совещание по поводу случившейся трагедии. Прислать машину?

— А… нет, доберусь. Времени полно. Спасибо. Здравствуйте, кстати. Жаль, сегодняшнее утро добрым не назовешь.

— Да уж. Одним словом, я вас жду. До встречи.

Я положил трубку и пошел одеваться. Позавтракать можно и в столовой на аэродроме.

Почему-то мне пришла в голову шальная мысль: надо бы купить мотоцикл — не зря же лейтенант Петряев учил меня водить эту адскую машину. Так на аэродром можно добираться быстрее. Правда, в такой мороз на мотоцикле — «ветер в харю, а я шпарю», можно доехать в виде качественного куска мороженого мяса. Ну, или в виде сосульки. Трамвай надежнее и теплее.

Утренние газеты с некрологом еще не вышли. Пассажиры в салоне беседовали о своем. Студенты и школьники смеялись, рассказывая небылицы. Две тетки в возрасте — наверное, табельщицы или учетчицы на каком-нибудь заводе, вели степенный разговор о «палочках и галочках в журнале». Рабочие в ватниках горячо обсуждали работу нового токарного станка.

Я мог себя похвалить за внимательность и наблюдательность. Брагину бы это понравилось. Сотрудник его ведомства должен даже в трамвае ловить настроения людей и прислушиваться к разговорам. А вдруг какой шпион проболтается, обронит в разговоре на вид незначительную, но на деле важную фразу? К счастью, в НКВД меня не тянуло. Уж лучше летать.

Я оказался на аэродроме задолго до совещания. Успел поесть в летной столовой — меня там знали, и заглянул в медпункт. Врач — Тамара Тимофеевна Котова, уже была на месте. Она заполняла журнал учета прививок. На столе поблескивала одинокая склянка.

— Здравствуйте, Алексей! Захворали? Температура? Возьмите градусник.

— Нет, я по другому вопросу. Вы же хотели переехать ко мне. Передумали? Нашли другое жилье? Кабинет весь пылью зарос. Комната профессора тоже. Да и операционная в запустении.

Тамара Тимофеевна смутилась.

— Да вы ж теперь большой человек. Герой Советского Союза. Я справлялась в жилконторе: говорят, уплотнению не подлежите.

— Это в принудительном порядке не подлежу. А в добровольном — еще как. Короче, приглашаю вас к себе. Живите сколько хотите. Все нужные бумаги я оформлю.

— Что-то здесь не так, — прищурилась Тамара Тимофеевна. — Чего вам от меня нужно? Уж не положили ли на меня глаз? Я намного старше вас и никаких вольностей не допущу.

Я не удержался от улыбки.

— Что вы, Тамара Тимофеевна. И в мыслях не было. Молоденьких девушек полно — бери любую. Но ведь вы будете готовить, варить борщ? И мне нальете. Замучился питаться яичницей и макаронами.

— Вот оно что! Так я и думала: что-то не чисто. А почему вы не возьмете к себе Зину с дочкой?

— Диана в квартире сразу плакать начинает. Вспоминает мать, наверное. Может, когда и вернутся. Но это через несколько лет, не раньше. Пусть дочь подрастет.

— Ясно, — лицо Тамары Тимофеевны стало печальным. — Ловлю вас на слове, Алексей Васильевич!

— Нет. Это я вас ловлю на слове. Короче, приезжайте. Разберемся.

Я закрыл за собой дверь и побрел на совещание.

Когда я вошел внутрь, то, признаюсь, немного растерялся. В кабинете Поликарпова — довольно просторном помещении, набралось народа как в трамвае в час пик. Механики, конструкторы, летчики, военные. От НКВД присутствовал, естественно, Василий Брагин. Кого же еще могла принести нелегкая?

В воздухе стояла такая дымовая завеса, что сквозь нее едва брезжил свет лампы, а от окна струились видимые солнечные лучи. Я немедленно закашлялся.

— Простудились, Алексей Васильевич? — участливо спросил Поликарпов. Он выглядел подавленным… нет, раздавленным, словно на него упал самолет «Максим Горький».

— Нет, задохнулся от табачных фимиазмов.

Я так и сказал: «фимиазмов».

— Да, вы правы. Здесь немного накурено.

— Какое там — «немного»? Дышать нечем!

Я подошел к окну и нахально открыл форточку.

— Простите, Алексей Васильевич. Забыл, что вы не курите. Присаживайтесь, начнем нашу скорбную миссию. Давайте почтим память Валерий Павловича минутой молчания.

Все встали и склонили головы. Наступила полная тишина, только с улицы доносился рокот авиационного мотора. Наконец Поликарпов сел и объявил совещание открытым.

Я не вслушивался в разговор ни тогда, когда он был спокойным, ни когда перешел в жаркий спор. Меня занимала другая мысль: куда исчез Томашевич и еще несколько известных личностей — например, директор опытного завода Усачев. Их точно не было в кабинете — во всяком случае, я не нашел их, сколько ни вглядывался в пелену табачного дыма. Может, они заняты расследованием катастрофы? Но пропустить совещание? Это немыслимо для людей такого ранга. Произошло что-то из ряда вон выходящее…

— Алексей Васильевич! Алексей Васильевич, очнитесь! Что вы можете сказать о произошедшем?

Голос Поликарпова вывел меня из ступора.

— Ничего. Коккинаки был в воздухе. Он расскажет больше меня.

— Не скромничайте, Алексей Васильевич. Мы ждем вашу версию.

Ну, сейчас я выдам…

— В гибели Чкалова виновен только один человек. И я могу назвать его фамилию, имя и отчество.

— Кто же он? — нетерпеливо воскликнул Поликарпов.

— Это сам Чкалов. Валерий Павлович. Он, вопреки полетному заданию, пошел на второй круг на не доведённом до ума самолете. Если бы он, как предписано инструкцией, приземлился после первого круга, то был бы сейчас жив и принимал поздравления по поводу успешного начала испытаний И-180. Я вчера утром сказал Томашевичу, что лучше бы полетел я… кстати, а где Дмитрий Людвигович?

Поликарпов насупился, точно черная туча. Никогда его таким не видел.

— Арестован, — наконец проговорил он. — Томашевич, Усачев и еще несколько человек арестованы. То, что Чкалов был… недисциплинирован, всем хорошо известно. Может, вы заметили что-то необычное по технической части?

— Нет, вроде все в порядке было… Есть у меня одно соображение. Диверсия! Враг снова нанес удар.

Краем глаза я заметил, что в глазах Брагина появился задорный блеск. Вот-вот воскликнет: «Правильно говоришь, дружище! Моя школа!» Но Брагин молчал как Мальчиш Кибальчиш на допросе у Главного Буржуина.

Зато Поликарпов покачал головой:

— Мне кажется, на вас плохо влияют новые знакомства. Везде шпионов видите, Алексей Васильевич.

— Обжегшись на молоке, будешь и на воду дуть. А на меня этого самого молока вылили, наверное, цистерну.

Поликарпов сгорбился и уткнулся носом в бумаги. Губы его дрогнули — вот-вот заплачет, зарыдает в голос: очевидно, он тяжело переживал и потерю Чкалова, и гибель моей несчастной жены. Но шеф взял себя в руки. Через минуту он поднял на меня взгляд ясных глаз и произнес:

— Понимаю вас, Алексей Васильевич. Виноват, простите. Давайте продолжим обсуждение.

Вновь начались жаркие дебаты. Спорили обо всем — от аномально холодной погоды и до особенностей двигателя М-88. Вместе с тем даже непрофессионалу было понятно: все эти не очень дружеские беседы ни к чему хорошему не приведут. Поэтому я улучил момент, встал и бочком выскользнул из кабинета. Наконец-то я могу глотнуть свежего воздуха!

От кислорода у меня закружилась голова. Через минуту я отдышался и побрел в отапливаемый ангар для экспериментальных машин. Среди железяк я чувствовал себя увереннее, чем среди людей.

Моя многострадальная «десятка» стояла на металлических козлах. Левая нога шасси была выпущена, правая — убрана. Тарахтел мотор установки наземного питания. В трубах и шлангах шипел сжатый воздух.

В кабине с унылой физиономией сидел Фернандо. На его смуглом лице отражались сосредоточенность и недоумение. Что-то, похоже, у него не ладилось.

Фернандо повернул кран шасси. Непривычно зажужжал гидравлический насос — в полете его не слышно. Левая нога убралась, зато правая вышла и встала на замок. Фернандо снова повернул кран, и стойки вернулись, как было — левая выпущена, правая убрана.

— Что ж он, как курица разбегаться будет, что ли? С ноги на ногу?

— Ты новый пистолет почисти лучше, а не меня подначивай. Сейчас посмотрим, что к чему…

Самолет словно вздохнул. Что-то зашипело и чавкнуло. Правая стойка выпала из своей ниши. Щелкнул замок. Очевидно, Фернандо выпустил шасси аварийно.

Испанец выскочил из кабины, как чертик из табакерки, отпихнул меня в сторону и выкрутил гидравлический клапан.

— Ага! Вот он! Алехо, лезь в кабину!

Я не заставил себя упрашивать и сел на свое рабочее место. Спустя несколько минут Фернандо заорал:

— Алехо, убери шасси!

Я поставил кран в верхнее положение. Зажужжал гидравлический насос. Щелкнули замки. Зеленые лампы на приборной панели погасли.

— Есть! — довольно откликнулся Фернандо. — Выпустить шасси!

Мы повторили «процедуру» несколько раз. Теперь все работало как надо. Я вылез из кабины и хлопнул Фернандо по плечу:

— Ты — гений!

— Не… Я просто читать умею. Руководства. А заодно инструкции. Идем пить чай.

— Траурный, — вздохнул я.

— Какой уж есть. Помянем Чкалова… плюшками с чаем.

Мы, едва не столкнувшись носами, побрели в кладовую, к Петру Ивановичу с его деревянной ногой. Старый моряк уже накрыл стол, добавив к чаю четыре рюмки водки. Возле каждой положил по ломтю хлеба.

Мы молча выпили каждый свою порцию. Я — залпом. Фернандо — кашляя и обжигаясь, откусывая хлеб между глотками. Петр Иванович — спокойно и с достоинством. Полной осталась только одна рюмка — чкаловская.

Как обычно, алкоголь не возымел на меня никакого действия. Вода водой. Зато у Фернандо закружилась голова — он еле усидел на стуле. Петр Иванович налил себе еще одну стопку. Вот что значит морская закалка.

Мы сидели и сидели молча. Заглянул Поликарпов — наверное, искал меня, но, увидев полную рюмку, накрытую хлебом, немного постоял, перекрестился и вышел. Лучшей минуты молчания Чкалов не мог бы и желать.