Сага о летчике. Том 2. Проект "Аврора"

Глава 8 Блудный сын

Я обернулся. Передо мной был милиционер: неулыбчивый молодой парень со стандартным для стража закона лицом — каменным, непрошибаемым даже бронебойным снарядом. Он расстегнул кобуру с наганом и положил руку на рукоятку револьвера, готовый выхватить оружие в любую секунду.

— Чего, чего? Живу я здесь, вот чего, — спокойно ответил я. — По крайней мере, два десятка лет прожил.

— Что-то я тебя раньше не видел.

— Я тебя тоже. Ты представиться не забыл, страж закона? Не учили?

— Участковый уполномоченный Ким Саныч Бояркин.

— Наверное, новенький? Когда-то участковым у нас был Павел Викторович.

— Он на пенсии. Хватит мне заговаривать зубы. Подозрительно выглядишь. Комбинезон этот, пистолет на боку. Не шпион? Предъявите документы, товарищ!

В самом деле: кобура с пистолетом Коровина висела у меня на поясе. Забыл снять. Не брать же в полет «маузер» — таскайся с ним потом по улицам. Я же все-таки не Геракл. Вернее, может быть, и Геракл, но сушеный.

Я достал из кармана летную книжку и паспорт.

— Сойдет?

Участковый изменился в лице. Казалось, он вот-вот бухнется на колени с воплями «прости, боярин, бес попутал».

— Извините, не признал, товарищ Вихорев. Вы не такой как в газетах.

— Бывает. Фотографы меня уродуют так, что и мама не поверит в мои былинные подвиги. Ну так как, я реабилитирован?

— Да… Реа… лити… рован.

— Из деревни, что ли? — я ехидно прищурился, глядя участковому в глаза.

— Из-под Мологи я. Затопят город, говорят. Всех переселяют. И моих родителей вот сюда отправили. Вместе со мной, — зачем-то уточнил Бояркин, хотя это было понятно и так.

— Иногда приходится жертвовать старым ради прогресса.

— Хорошо так говорить, когда вас не касается. Еще раз извините.

Бояркин исчез. На лестнице раздались его торопливые шаги.

Я вошел в свою комнату — после московских «хором» она показалась мне маленькой — и лег на застеленную металлическую кровать с никелированными шишечками. Жалобно звякнула сетка. Я вырубился и добросовестно проспал до самого вечера. Меня разбудили материнские руки. Они ничуть не изменились: остались такими же нежными и ласковыми, как в детстве. Да и мама была прежней: маленькой, худощавой, подвижной. Разве что обрезала некогда длинные, до пояса, косы.

— Ты вернулся? — спросила мама.

— Ненадолго. Завтра улетаю.

— Пусть так. Все равно я тебе рада.

Я чувствовал: маме хочется обнять меня, потискать, как в детстве, но она ограничилась лишь тем, что погладила меня по голове. Ведь в дверях стоял отец — он ничуть не изменился за последние несколько лет. Остался все таким же строгим и суровым. Видимо, он до сих пор не простил мне своевольства. За ужином мои опасения подтвердились.

У нас в семье никогда и никому не запрещали разговаривать за столом — напротив, мы делились новостями именно во время еды. Но в день моего приезда в комнате стояла тишина. Ее нарушал только звон ложек о тарелки.

Первым не выдержал отец:

— Неслух! — очевидно, он имел в виду меня. — Погнался за журавлем в небе! Я никогда не понимал твой… твой…

— Демарш, — подсказал я.

— Твою выходку. Мы ведь тебе хорошее место на заводе подыскали. Невесту подобрали. А ты что сделал, неблагодарный?

— Сбежал, используя технику ухода и маневрирования, — теперь-то я мог позволить себе ехидничать. — Получилось неплохо на мой взгляд. Думаю, я искупил свою вину, если она вообще была, конечно. Можете вырезать мой портрет из газеты, повесить на стену и гордиться до пенсии. Если меня кто узнает в таком виде, конечно.

— Ты как разговариваешь с отцом? — папа хлопнул по столу ладонью.

Тарелка подскочила, и суп брызнул мне на комбинезон. Ничего, на нем и так масляных пятен хватает.

Я ответил в своей обычной манере:

— Как разговариваю? Как Герой Советского Союза. Недоделанный, правда — представление никак не утвердят. Согласитесь, даже так это хорошее достижение?

С минуту отец молчал, переваривая услышанное. Потом нехотя согласился:

— Да, неплохо, согласен. И все же я тебя не понимаю. Только не неси чушь о мещанстве, о служении Родине, о целях и задачах социализма, о величии народа и партии. Человек ищет место потеплее. И своим детям желает того же.

Я почесал затылок, подбирая слова помягче, поделикатнее. И посерьезнее.

— Труд не должен быть в тягость. Какой смысл в работе, если ходишь на нее как на каторгу? То же самое могу сказать о невесте. Может, она была хорошая, выгодная партия, да и девушка симпатичная, и отец у нее большой начальник, но мне она не понравилась. Жить-то с ней не вам. Вот я и ушел из дома устраивать свою жизнь по-своему. Не так, как вы решили.

— Мы делали все ради тебя, — отозвалась мама. — Все для твоего блага.

— Знаете, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями? Исполни я вашу волю, страдал бы до гроба. И все равно бы развелся и уволился. Только время бы безвозвратно потерял. Нельзя силой, пинками загонять человека в счастье. Надеюсь, вы все же признаете, что я, став летчиком, многого добился на этом поприще.

— Но ты мог погибнуть! Пилот — опасная профессия.

— Не страшнее лесоруба. Что ж. Раз вы все-таки упорствуете, я пойду. Переночую в кабинете у начальника аэродрома…

— Нет, стой! — воскликнула мама. — Оставайся. Ты же не будешь возражать, Вася?

Отец, похоже, смирился с моим поведением. Он сдался, засунул гордыню поглубже и принял меня таким, какой я есть. Разгильдяем и, по его же словам, неслухом.

— Не уходи. Что ж, раз ты сам взвалил на себя тяжкий крест, неси его достойно. Летай, защищай страну, сражайся с врагом…

— Мой «враг» — Николай Николаевич Поликарпов, — я в очередной раз не удержался от неприкрытого ехидства. — В кавычках, конечно.

— Это как?

— Он же создает самолеты, с которыми я сражаюсь, как испытатель.

— Ты не можешь без шуток.

Отец протянул мне руку. Я пожал ее через стол, едва не опрокинув полупустую тарелку. Мама вдруг посмотрела мне в глаза:

— До нас дошли слухи… ты женился. Приезжайте в следующий раз вместе.

— Это невозможно.

— Почему?

— Я убил свою жену.

Мама улыбнулась. Она, очевидно, приняла сказанное мной за шутку.

— В каком смысле?

— В прямом. Расстрелял из пушки Таубина. И двух пушек Волкова-Ярцева.

Я вкратце поведал родителям шпионскую историю — обстоятельства гибели моей несчастной жены.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Сделанного не воротишь. Может, не будете сыпать соль на мои еще незажившие раны? Скажу только одно: если бы ситуация повторилась, я сделал бы это снова.

— Почему? — отец и мать воскликнули одновременно.

— Я был в Испании. Видел, что творят фашисты. Видел краем глаза, но мне этого хватило. Не хочу, чтобы война пришла в мою страну.

— Кто ж этого хочет?

Я поднял руку:

— Поймите, если был бы другой выход, я бы его нашел. Но иначе никак. Все. Баста, финита, кьюзо, как говорят итальянцы. Давайте о чем-нибудь более приятном.

Мы болтали до самого вечера. Как на духу, я выложил всю свою жизнь — от побега и летного училища до сегодняшнего дня. Утаил только любовные похождения и секреты Родины. Меньше знаешь — крепче спишь, как говорится.

Отец качал головой, мать вздыхала, разглядывая свои руки. Интересно, все родители непоследовательные? С одной стороны, требуют от мальчика быть мужчиной, с другой — стоит ему совершить мужской поступок, больно пинают и обвиняют во всех смертных грехах.

— Что ж ты внучку отдал чужому человеку на воспитание? Бабке с дедом не пришло в голову привезти? — хмуро спросил отец.

— Учитывая ваше ко мне отношение, нет. Надеюсь, вы меня простите за это. Серьезно извиняюсь. При первой же возможности приеду с дочерью. Правда, мне пока не до отпусков.

— Ловлю на слове, — кивнул отец.

— Мне пора спать. С утра на аэродром. Вам хочется еще поговорить, но поймите, я — не сверхчеловек. Завтра у меня вылет и я должен быть как огурчик. Свежий, а не маринованный, из банки.

— Мы понимаем, — сказала мама. — Не держим. Отдыхай. Спокойной ночи.

Я еще раз извинился и ушел в свою комнату. На сердце у меня было хорошо и легко: тяжкий груз вины перед родителями свалился с души, рассыпался мелкими осколками, растаял навсегда. Жаль, этого не видит Марина. А может, видит оттуда, где она сейчас находится? Спросить бы о загробной жизни у Поликарпова — кажется, он об этом что-то знает. Но даже ему я не мог открыться в таких интимных вещах. Хотя уж кто, а он точно не посчитает меня сумасшедшим и тем более «вредным элементом».

Трудно сказать почему, но в эту ночь я спал, как младенец, вдоволь напившийся материнского молока. Утром, после легкого завтрака, я, бодрый и свежий, пошел на завод. Там я и обнаружил сюрприз. Правда, не от Поликарпова, а от его главного конкурента — Яковлева.