Сага о летчике. Том 2. Проект "Аврора"

Глава 41 Бегство

Мы укрылись среди контейнеров, держа карабины наготове.

— Нам точно нужно здесь прятаться? — спросила Ира. — Если начнется перестрелка и пуля пробьет контейнер, всем крышка. Зарин — такая отрава, что можно целый город выкосить. Люизит — то же самое, только по-другому действует.

Я почесал голову под паркой.

— Да, влипли. В любом случае нужно дождаться, пока все свалят с летного поля. Тогда начнем.

Но у прибывших были другие планы. Заскрипел снег, распахнулась дверь, и в ангар вошел «полуполковник» Ремезов. За ним — два солдата с карабинами.

— Аллес кляр, герр…фюрер! — каркнул Ремезов. — Айнштайген, Вилли!

В окошко под потолком светила уличная лампа. Поэтому я хорошо разглядел вошедшего и, признаюсь честно, немного разочаровался. Вместо отъявленного садиста со звероподобным лицом и равнодушными глазами передо мной предстал самый обычный человек лет тридцати — маленький, чуть полноватый, даже, можно сказать, неуклюжий. Лицо его было вытянутым и скуластым, но совершенно безвольным. К нему словно прилипло вселенское уныние. Здоровенные, как иллюминаторы, роговые очки только подчеркивали ощущение, если говорить по-русски, зеленой тоски.

Тусклые глаза Вилли лениво забегали по сторонам, но вдруг остановились на генераторе у стены и заблестели, точно у ребенка, увидевшего игрушку. Странное поведение. Таким мог быть не заплечных дел мастер, а главный инженер на крупном заводе.

С минуту Вилли возился с машиной. Потом генератор заворчал и застучал.

— Гут! Гут!

Интересные таланты у немецких палачей. Впрочем, я не успел больше ни о чем подумать. Раздался гулкий щелчок и под потолком ангара вспыхнул яркий свет. Я почувствовал себя мухой на белой стене. И, кажется кто-то уже занес руку с мухобойкой.

Солдаты вскинули карабины. Вилли выпрямился, повернулся к нам и что-то спросил по-немецки. Ремезов достал из кобуры пистолет — на этот раз, кажется, «парабеллум».

Нам всем пришла бы крышка, если бы не Ира. Она схватила со стеллажа контейнер с надписью «Зарин», прикрылась им как щитом и взялась рукой за крышку сливной горловины.

— Вот теперь стреляйте! — отчаянно выкрикнула она.

Ремезов побледнел. Дула карабинов в руках солдат дрогнули и описали в воздухе дугу. Один Вилли остался невозмутимым, словно происходящее его не касалось. И вдруг он заговорил по-русски. Заговорил правильно, четко, но со слабым акцентом. Акцентом, как ни странно, не немецким, а, скорее, близким к американскому.

— Зарин — аэрозоль, а не газ. На холоде он густеет, а при минус пятидесяти замерзает. Вряд ли до нас что-то долетит, — скучно проговорил Вилли.

— Ты хочешь это проверить? — спросил я.

— Пожалуй, нет. Вы, видимо, советские летчики, которых я должен был допросить. Что вам нужно?

Кажется, Вилли не нужно никого пытать. Любой человек возжелает повеситься от самого его голоса — тоскливого, сонного, немного тягучего, с нотками безнадеги. Слушать его было так же невыносимо, как слушать шуршание листа бумаги по шерстяному ковру.

— Сто тысяч долларов в двадцатидолларовых купюрах и самолет. «Мессершмитт-110» — тот, на взлетной полосе. Хотя… деньги можете оставить себе. А вот «мессер» подготовьте к вылету.

— Вот спасибо за щедрость. Что еще?

От шутки в устах Вилли у меня по коже пробежали мурашки.

— Все отойдите к стене. За стеллаж. И помните: если надо, мы выпустим газ!

— Коммунистические фанатики! — сокрушенно ответил Вилли.

В его голосе не было ни злобы, ни ненависти, ни досады. Лишь констатация факта.

Вилли махнул рукой. Солдаты опустили карабины, и отошли к стене. Полина взяла еще один контейнер с зарином. Обе девушки прикрыли нас с Фернандо. Одна спереди, другая — сзади.

Так, гуськом, мы вышли на улицу и медленно отступили к самолету. Техники уже сняли струбцины с рулей. Все прошло бы гладко, если бы не Ремезов.

Когда мы собрались под самолетом, «полуполковник» неожиданно вынырнул из темноты, выхватил у Полины контейнер, отбросил его в сторону и приставил пистолет к ее голове. Я прыгнул и врезал Полине по ногам. Она осела на снег. Ремезов выстрелил. Пуля выбила кусок льда.

К нам уже бежали солдаты — целый взвод. Ира легонько, как мне показалось, задела голову Ремезова контейнером. «Полуполковник» рухнул на снег. Ира вновь схватилась рукой за горловину.

Солдаты медленно отступили. Наверное, они все-таки не были закоренелыми мазохистами. Мучительная смерть от зарина их не особо прельщала.

Через нижний люк мы поднялись в кабину — длинную, узкую, но просторную для истребителя. Поместились все.

— Контейнеры тоже тащите, — приказал я. — Возьмем их с собой — пусть наши химики исследуют немецкую дрянь. Может, придумают что-нибудь против этой заразы?

Я сел за штурвал. Фернандо занял место стрелка-радиста. Полина устроилась сразу за креслом пилота. Ира забросила в кабину контейнеры с зарином, запихала карабины и зачем-то втащила внутрь бесчувственного Ремезова. Влюбилась, что ли? Ну и черт с ней. Разбираться с ее странными желаниями у меня не было времени.

С минуту я изучал приборную доску и таблички на немецком языке. Моих скудных познаний и аналогий с английским хватило, чтобы сообразить, что к чему. Вот газ, шаг винта, высотный корректор. Переключатели магнето правого и левого двигателей. Пушки, пулеметы, бомбы — сейчас мне это не нужно. Створки капота, стартер. Надеюсь, воздуха достаточно для запуска.

Я включил подогрев топлива, насосы и стартер. Раздалось шипение. Винт провернулся. Мотор «схватил» тут же — чихнул пару раз и заработал. И это на таком морозе! Минус двадцать пять все-таки. По Цельсию, если кто не знает.

Точно так же я запустил второй мотор. Мне пришлось ждать пять бесконечных минут, пока стрелки указателей температуры масла, цилиндров и охлаждающей жидкости не встанут на свои места. Надо признать: у немцев все сделано удобно. На шкалах две метки — минимум и максимум. Разберется даже новичок.

Я пошел на взлет прямо с места. Двигатели взревели. «Мессершмитт», едва заметно дымя двигателями, легко оторвался от земли. Несколько секунд я искал кран шасси, наконец, нашел, разблокировал и поднял его рукоятку. Стойки ушли в свои ниши.

Управление вызвало у меня восторг и разочарование одновременно. Самолет летел как по рельсам. Зато разворачивался медленно. Конечно, маневреннее «Стали», но с вертлявым И-15 не сравнить. Эта двухмоторная калоша — нечто среднее между истребителем и бомбардировщиком.

Зато двигатели и винты управлялись автоматически — достаточно двинуть газ, а шаг винта и коррекция топливной смеси подстраивались сами. Скрепя сердце мне пришлось признать: немцы — отличные инженеры.

Я набрал всего двести метров и развернулся на остров Рудольфа. Надеюсь, я все же найду аэродром. Если же нет — в случае вынужденной посадки мы за несколько часов превратимся в говядину из холодильника мясокомбината. Такой исход меня не устраивал.

Ира внимательно наблюдала за мной через плечо — я видел это в зеркало на переплете кабины. Цепкий взгляд фиксировал каждое мое движение, каждое колебание стрелок. Вот кому бы надо стать испытателем на пару с Полиной.

Ира посмотрела в небо, на половинку Луны, потом на звезды, пошептала себе под нос, точно колдунья и выдала:

— Командир! Возьми пять градусов вправо. Попадем… тютелька в тютельку.

— Что такое тютелька? — отозвался Фернандо с места стрелка, услышав новое слово.

— Трудно сказать. Наверное, это новейший топливный насос. Или соединительная муфта. Может, шланг какой?

Фернандо молчал полминуты, потом фыркнул:

— Перестань уже Алехо. Я думал, ты всерьез.

— Тютелька — это отметка на бревне, — встряла Ира. — В нее надо точно попасть топором…

Ее перебил некстати очнувшийся Ремезов:

— Эй, тютельки! Думаете просто так сбежать? Не выйдет! За вами уже выслали вертолет. Все равно не улетите дальше острова Рудольфа. Найдем, где бы вы ни прятались.

— Будешь возникать — врежу, — щедро посулила Ира. — Не сильно. Чтобы не убить. Ты нам еще живым нужен.

— Живьем. То есть, не совсем мертвым, — заметил я. — Остальное не наша забота.

Ремезов что-то злобно прошипел и умолк. Наверное, обдумывал план побега. Впрочем, парашютами запасливые немцы нас не снабдили. Мне пришлось сидеть на холодной и жесткой металлической чаше.

Самолет мчался над унылым ледяным полем. В кабине пахло бензином и маслом, тускло светились красные шкалы приборов. Стрелка указателя скорости стояла у отметки «четыреста». Четыреста километров в час — очень неплохо для тяжелой поршневой машины.

Если бы не луна, я бы наверняка загнал машину в землю. Но сейчас линию горизонта было отчетливо видно. Черное небо и белый лед, соединяясь вместе, образовывали ясно видимую черту.

— Почему ты не поднимешься выше? — спросила Полина.

— Снесет ветром. У земли почти штиль. Я это заметил, когда мы до ангара добирались.

Ремезов злобно сплюнул:

— Наблюдательный…

— Работа такая.

— Тебе бы не летчиком работать, а следователем у чекистов.

— Уже предлагали. Я летать хочу.

Ира демонстративно звякнула чем-то тяжелым.

— Не отвлекай летчика! Не то по башке отоварю. До допроса доживешь, а дальше мне все равно.

— Понял, понял…

Через сорок минут Ира дала новый курс. Под крылом промчались черные, покрытые льдом скалы. Я поднял «Мессершмитт» на тысячу метров и в стороне увидел постройки аэродрома и нашу «Сталь». Ира ошиблась совсем чуть-чуть. Без октанта, без карт, только по звездам, Луне, компасу и хронометру она попала в тютельку. Не зря же у Иконникова училась.

Я потянул штурвал на себя, взмыл в небо, потом положил самолет на крыло и бросил его вниз, одновременно описывая широкий круг над аэродромом. На душе стало радостно, словно я сдал трудный экзамен, пусть пока и не самый важный.

— И-ха! — заорал я, подражая американским ковбоям и направил истребитель прямо между двух скал.

— С ума сошел? — в один голос воскликнули Ира и Полина.

Один Фернандо остался невозмутим.

— Да! Тут сойдешь с ума! Мы — живы! И не попали в пыточную к Вилли Пату. Что не радоваться?

Я заложил второй разворот. Вдруг далеко на горизонте блеснул светлячок. Потом еще и еще. Я тут же взмыл на километр. Теперь было хорошо видно дрожащее зарево — но не огненное, а как от электрической лампы. Ледяные торосы засверкали тысячами искр. Какое-то судно ломилось сквозь лед, освещая прожектором дорогу.

— «Красин»! — закричал я. — К нам идет «Красин»!

— Откуда ты знаешь? — злобно пробурчал Ремезов.

— Ни одно другое судно, кроме советских ледоколов, сюда сейчас не пробьется. Даже «Литке» — он ледорез. А в этом районе только один ледокол. И это — «Красин». Бывший «Святогор».

Я выпустил шасси, закрылки и повел «Мессершмитт-110» на посадку. Колеса коснулись заснеженного льда. Короткий пробег — и мы остановились у построек. Там же, где стояла наша «Сталь».

Едва моторы «Мессершмитта» стихли и остановились винты, я выскочил на лед и под удивленные возгласы вроде «ты куда собрался», со всех ног ринулся к «Стали». Там в кабине я нашел свой «Маузер» в кобуре. Он валялся на заиндевевшем пилотском кресле. Когда и зачем я снял пистолет, так и осталось для меня загадкой.