Река знает правду

Глава 11. Первые разоблачения

Проснулся он раньше, чем хотелось.

Сначала ему приснился шорох воды под мостками — тихий, убаюкивающий. Потом шорох вдруг обернулся настойчивым цоканьем, будто кто-то мелкими коготками выбивал по полу нетерпеливую дробь.

Илья выплыл из сна, приоткрыл глаза.

В избе стоял полумрак. Сквозь занавеску пробивалась тонкая полоса серого света, в печи догорало ночное полено, тихо потрескивая углями. Цоканье между тем не прекращалось, а наоборот, стало громче, с ноткой раздражения.

— Уже, да? — хрипло спросил он в потолок.

Стук на миг оборвался. В ответ где-то под лавкой что-то шуршнуло, скребануло по доске. Заслонка в печи приподнялась и тут же хлопнула, словно ставя точку в немом разговоре.

— Понимаю, — вздохнул Илья, отбрасывая одеяло. — Сам обещал…

Пол был холодный. Илья нашарил сапоги, сел, потёр лицо ладонями. В голове всё ещё стояла ночная река, пчелиное жужжание и Ольгин подпол. И голос — тот самый, из глубины: «Не суди. Смотри».

Хут, похоже, тоже помнил.

На столе, рядом с миской и краюхой хлеба, белел круг муки — ровный, как нарочно вычерченный. В центре кто-то заботливо ткнул пальцем, оставив крошечную точку.

Илья скривился.

— Художник, — буркнул он. — Намекаешь?

Заслонка тихо скрипнула, покачнулась туда-сюда, словно голова: мол, намекаю, да.

— Ладно, понял. — Илья поднялся, отломил кусок хлеба, кинул ближе к печи, в тёмный угол. — Вот тебе за беспокойство..

Он быстро умылся ледяной водой из кувшина, наскоро проглотил пару ложек вчерашней каши. Аппетита почти не было — желудок стягивало предчувствие. В карман пальто привычным движением сунул ключ от мостков. Металл, как и ночью, холодом обжёг ладонь.

На пороге обернулся.

— Ты только… — кивнул он в сторону печи. — Следи за домом, пока меня нет. И в бумагах не рыщи. Слышал? Мысли чужие тебе уже показали.

Заслонка чуть шевельнулась и затихла, словно обиженно спряталась, но в этом молчании не сквозило угрозы. Скорее — согласие. Или любопытство: что же он там, «учитель», станет делать с увиденным.

На улице стояла зябкая утренняя стынь. Небо, ещё мутное, бессолнечное, нависало низко. Дым от труб стелился ровными полосами над крышами, где-то далеко позвякивали коровьи цепи. От овина донеслось чьё-то сердитое «цып-цып», на которое радостным гоготанием откликнулись гуси.

Деревня просыпалась.

Илья закинул сумку на плечо и двинулся к школе. Каждый шаг отдавался в коленях тяжестью — не столько от усталости, сколько от мыслей о том, что предстоит сделать.

«Сначала к Андрею, — вспоминал он вчерашнее слово, данное печи. — Или в школе подождать, пока сам придёт? А потом к Ольге. Проверить…»

Слово «проверить» неприятно дзынькнуло в голове, как канцелярский колокольчик. Вчера ему казалось, что он почти договорился с рекой: будет смотреть, но не судить. А кто он теперь, если полезет разбирать чужие мешки и лохани? Судья? Пристав?

Вспомнилось и другое: «Не суди. Смотри».

«Смотреть — не значит молчать, — ответил он кому-то внутреннему. — Молчат тут уже давно. Видно, не помогло».

Он ускорил шаг. С Речной улицы тянуло знакомой сыростью — там, за домами, пряталась Старая. Вода пока безмолвствовала. Но тишина эта казалась не пустой, а настороженной.

Первые дети уже бежали к школе — кто в лаптях, кто в валенках, с узелками под мышками. Василиса, рыжая, с растрёпанной косой, выскочила из-за угла и едва не налетела на него.

— Илья Ильич! — задыхаясь, выкрикнула она. — Там… у забора… Андрюшка с Авдеем с самого утра! Дерутся!

— Не дерутся, а разговаривают громко, — поправил её идущий сзади Семён, светлоглазый и рассудительный. — Только руками уже машут…

— Как ни назови, — фыркнула Василиса, — а смотреть интересно.

Илья загнал дыхание поглубже в грудь.

— В класс — быстро, — коротко скомандовал он. — Василиса, — поймал девчонку взглядом, — чтобы никто к самому забору не лез. Слышишь?

Она недовольно сморщила нос, но глаза блеснули — поручение есть поручение.

— А вы, — повернулся он к Семёну, — покажете мне.

— Так я ж… — мальчишка виновато потёр лоб. — Там все, Илья Ильич. Они у самого Андреевого двора. Авдей забор трясёт…

Илья только кивнул. От школы до сада Ковальчука было рукой подать.

У забора гудело, как в потревоженном улье.

Собралось уже человек десять: бабы в платках, пара стариков, подростки, несколько малышей, робко выглядывающих из-за материнских юбок. В центре этой кучки, по разные стороны низкого штакетника, стояли два мужика.

Андрей Ковальчук, высокий, широкоплечий, с короткой бородой и картузом, сдвинутым на затылок, нависал над забором, уперев ручищи в колышки.

Напротив — Авдей, невысокий, но жилистый, с узким, как печёное яблоко, лицом. Плечи его обтягивала куртка, заляпанная глиной, будто человека выдернули прямо с грядки.

— Я тебе ещё раз говорю, — сипел Андрей, — мои пчёлы твои яблони выкормили! Мёду тебе налили, а ты мне — кукиш с маслом?

— Пчёлы не знают заборов, — упрямо талдычил Авдей, тряся штакетиной. — Летели — и ко мне, и к тебе. Ты за них денег хочешь? Ты с неба их взял, что ли?

«Те же слова», — подумал Илья. Как вчера вечером, когда река показывала то же самое, только сверху: воздушный рой, белые яблоневые облака, синь Андреевых ульев.

— Да если б не моя пасека, — не унимался Андрей, — у тебя бы вообще ни одной яблони не завязалось! У тебя сад голый стоял, помнится! А теперь, как мёду захотелось, так сразу — «пчёлы не знают»!

— А ты на что живёшь? — взвился Авдей. — На мёде! И на моих яблоках тоже! Ты когда горшки свои гончарные в лавку сдаёшь, ты говоришь: «Мне авдеевских денег не надо, мне только ковальчуковских подавай»? Твои пчёлы и мои яблоки… — он запнулся, не находя слов, махнул рукой. — Вместе они! Не делятся!

Толпа загудела, поддерживая то одного, то другого. Кто-то шепнул: «Прав он, Авдей, про «не делятся»». Другой тут же возразил: «Андрей своё отрабатывает, не бесплатно ж пчёл кормит!»

Злыдни сбились у забора в густое чёрное облако. Илья увидел их ясно — после ночи взгляд словно притерпелся к этим теням. Одни, длинные, похожие на облезлых крысохвостых кошек, тянули лапы к Андрею, подбадривая каждое его «мои пчёлы». Другие обвивали ноги Авдея, шепча ему в ухо свои «не делятся», раздувая обиду.

Стоило кому-то из мужиков рядом ехидно хмыкнуть, одна тень тут же переползала к нему, взбиралась на плечо, дёргала за воротник, вызывая новое колючее слово.

Илья остановился на краю толпы, на секунду прикусил язык.

«Сказать им, как на воде было? Что пчёлы летят, куда им надо, и никто никому ничем не обязан? Тогда оба взвоют. Один — что у него всё зря, другой — что его труд ничто…»

В висках стучало.

— Разойдись, ребята, — тихо сказал он детям. — Василиса, — кивнул на неё, — не лезь вперёд, слышала?

Та недовольно поджала губы, но отступила, потянула за рукав младшего брата.

Илья протиснулся между баб к самому плетню.

— Андрей, Авдей! — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Может, хватит на доски кричать? Забор вам всё равно не ответит.

Андрей обернулся, уже набрав в грудь новую порцию злости. Увидев Илью, на миг запнулся.

— А, учитель… — пробурчал он. — А ты чего? Про пчёл-то в книгах писано? Скажи ему, что если пчёлы мои, то и польза моя.

— Скажи ему, — Авдей тут же ткнул грязным пальцем в Илью, — что дерево, если его на моей земле посадили, моё. А забор он без спроса прорезал, летки свои наставил, чтоб в мой сад летали.

— Деревья… пчёлы… — Илья вдохнул, поймав себя на том, что смотрит не столько на мужиков, сколько на тёмное копошение у их ног. — Пчёлы, Андрей, действительно летят не по бумажке, — произнёс он вслух то, что увидел ночью. — Ни забора не видят, ни межи. Летят туда, где цветёт. А цветёт у Авдея, не у тебя.

— Так я ж ради его цветения, выходит, и пасеку держу! — вскипел тот. — Мне бы что… у себя на огороде посадил пару грядок, да и всё.

— А ты, Авдей, — Илья повернулся к соседу, — если бы у тебя в деревне пасеки не было, что, яблони сами бы опылились?

Авдей скривился, но промолчал.

— Вы сейчас как делите? — продолжал Илья, хватаясь за привычное: задавать вопросы. — Будто у одного всё, у другого ничего. А ведь правда, — он оглядел их по очереди, — вы друг без друга тоже ничего. Одного лиши пчёл, другого — сада, и…

— Да-а, — протянула из толпы какая-то баба. — С пустым ульем да с голой веткой не разживёшься.

— Вот! — Андрей обрадованно ткнул пальцем в воздух. — Слышь? Люди понимают! Значит, он мне должен!

Злыдни радостно зашевелились.

Илья ощутил, как внутри что-то обрывается. Слова, казавшиеся ему ровными и мирными, в чужих устах тут же оборачивались булыжниками.

— Никто никому сейчас «должен» не скажет, — жёстче, чем хотел, отрезал он. — Не вы одни живёте в деревне. Есть старейшины, есть Надежда… — Имя старухи подействовало как ушат холодной воды: многие в толпе сразу поёжились.

— Эт-то да, — проворчал один из стариков, почесав шею. — Надежда разберёт.

— Так пусть она и решает, — подхватил Илья. — Не тут, у забора, где дети слушают. Андрей, Авдей, вы оба к вечеру к Старой Избе придёте, договоритесь, чтобы сама Надежда вас выслушала. Ладно?

Мужики переглянулись. Андрею явно хотелось ещё что-то крикнуть; Авдей сжал кулаки так, что побелели костяшки. Но имя Надежды висело над ними тяжким грузом.

— Приду, — буркнул наконец Андрей, отворачиваясь от забора. — Мне скрывать нечего.

— И я, — пробасил Авдей, отвернувшись в сторону двора.

Толпа загудела уже не так зло — скорее разочарованно. Интересное зрелище откладывалось на вечер, да ещё и с участием Надежды, которая быстро укорачивала лишние языки.

Злыдни у забора заметно повяли. Несколько теней, поджав хвосты, шмыгнули в щели штакетника, другие метнулись к ближайшим плетням — искать себе новое место, где можно раздуть чужой спор.

Илья выдохнул. Легче не стало.

«Оттянул только, — трезво отметил он. — Сам вопрос никуда не делся. Но я же не река…»

— Дети — в школу! — громко скомандовал он, повернувшись к ученикам. — Василиса, марш вперёд. Будет диктант.

— А про пчёл? — не удержалась она. — Объясните, как оно… по-научному.

— Будет вам про пчёл, — коротко ответил он. — Только сначала — правописание.

К середине урока стало ясно: день спокойным не будет.

Дети писали криво, но старательно. Илья ходил между рядами, поправлял перья, шептал «не забывай «ять»», но мысли всё равно уплывали куда-то к реке, к Андрееву двору, к лавке.

Снаружи, сквозь мутноватое стекло, виднелись редкие прохожие. Одна из баб, завидев Илью в окне, перекрестилась особенно усердно. Двое мужиков задержались у школьного крыльца, о чём-то бурно переговариваясь. Ближе к концу урока в дверь настойчиво постучали.

— Пишите, — бросил детям Илья и вышел в сени.

На пороге стояла Ольга. Лицо у неё раскраснелось, словно она только что от печи, глаза блестели — то ли от злости, то ли от слёз. Платок съехал набок, из-под него выбилось несколько прядей.

Рядом, из-за её локтя, выглядывал Фёдор — с той самой своей ухмылочкой, в которой один зуб всегда казался лишним.

— Илья Ильич, — Ольга заговорила с порога, громко, так что дети наверняка слышали. — Это что же делается-то, а? У меня мешок муки пропал! Целый! Славный, справный, с мельницы! Ты вот считал, когда ко мне заходил? Считал? Девять насчитал? А должно быть десять! — голос её сорвался. — Кто-то у меня с подвала таскает!

— Я ж говорил, — тут же вскинулся Фёдор, покачивая головой, — я ж говорил, что нельзя по ночам ключи раздавать кому попало. Нынче один в подпол, завтра другой. А потом ищи-свищи.

— Ты помолчи, Федька, — резко оборвала его Ольга, но тут же снова повернулась к Илье. — Ты ж сам смотрел, я ж тебя просила. Ты умный, из города. Ты мне скажи — у кого требовать-то? А то люди уже шепчутся: «Боровская свою муку считает плохо, вор в избе сидит».

Злыдни облепили Ольгин подол густо, как репьи осенью. Несколько штук с довольными мордами скакали по плечам Фёдора, нашёптывая ему свою черноту. Он делал вид, что их не замечает, но глаза у него блестели, как у кота, подкарауливающего чужое мясо.

Илья почувствовал, как в груди поднимается знакомый холодок.

«Вот и проверка, — мелькнуло в голове. — Просил помощь — получай».

— Ольга, — он выровнял голос. — Давайте так. Вы сейчас в лавку? Много там народу?

— Да там уже толпа! — всплеснула руками она. — Кто за солью, кто за керосином, а тут ещё слух пошёл, что у меня вор завёлся. Они же теперь все ко мне не как к лавочнице, а как к… поглядеть, мол, что я скажу!

— Тем более, — кивнул Илья. — Идёмте. При всех и разберёмся. Но сперва мне ваши книги посмотреть надо.

— Ты его послушай, Олюшка, — влез Фёдор, — он же чернильный. Он тебе бумажкой всё объяснит. А мешка-то как не было, так и нету.

— Тебя, Федя, я потом тоже послушаю, — холодно бросил Илья. — Пока ты просто пойдёшь рядом и рот закроешь. Сможешь?

Фёдор на миг обиженно надул губы, Злыдни на его плечах недовольно зашипели. Но в глазах мужика мелькнул страх — не перед Ильёй, а перед Надеждой. Учитель в деревне был пока что под её крылом.

— Ладно, — протянул он. — Пойдём-пойдём. Мне ж только за солью было…

— Семён, — обернулся Илья к мальчику, который выглянул из класса. — Остаёшься за старшего. До большой перемены сидите тихо, никого не слушать. Василиса, — поймал рыжую за рукав, — если кто придёт взрослый, скажешь, что учитель в лавке, скоро вернётся.

— А если драка? — деловито уточнила она.

— Тогда беги за Надеждой, — ответил он не раздумывая. — Но чтоб сама не лезла. Поняла?

Она хмыкнула, но кивнула серьёзно.

У лавки и впрямь было людно.

У крыльца толпились степенные бабы с корзинами, подростки с пустыми торбами, пара мужиков на завалинке. Кто-то уже раскладывал по прилавку слухи — невесомые, но хлёсткие. При разговоре о недостаче люди неизбежно сбиваются на шёпот; от этого шёпота злыдни только жирнее делаются.

Ольга, едва войдя, сразу же взвилась:

— Разойдитесь! Чего вы тут? Не ярмарка! Сейчас во всём разберутся!

— А как же, — сипло усмехнулся кто-то из задних рядов. — Разберутся, разберутся. Только мешка не прибавится.

Илья шагнул за прилавок, туда, где стоял стул с Ольгиной тетрадью.

Амбарная книга лежала раскрытой. Толстая, в коричневой обложке, с залоснившимися краями. Страницы пахли мукой, керосином и натруженными руками. На полях — пометки, крестики, «отдано», «принято». Чужая, но знакомая ему с гимназических лет жизнь цифр.

Он провёл пальцем по последней записи.

«Мука ржаная — 10. С мельницы от Рудого Панкратова». Ниже — неуверенная закорючка: «Панкратов». Цифра «10» была выведена более твёрдой рукой, чем остальной текст, чуть жирнее. Илья всмотрелся. Чернила на ней были свежее, насыщеннее, чем в слове «мука».

«Вода не врёт, — звякнула в памяти мысль. — Десять здесь появилось позже, не вместе с остальным».

— Ты сразу писала, когда обоз приехал? — спросил он, не отрывая взгляда от страницы.

— А то как же, — почти на автомате ответила Ольга, но голос её дрогнул. — Он ж мешки скинул, я ж… — она запнулась, вспомнив тот день. — Люди в лавку ломились… очередь стояла…

— Он сам считал? — спокойно продолжал Илья. — Или вы вместе?

— Он… — Ольга нервно скомкала передник. — Он сказал: «Десять, Оля». Я ему верю… он же не мальчишка. Я тетрадь открыла…

— Чернила были такие же? — почти мягко уточнил Илья. — Или ты потом дописывала?

Она подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то вроде обиды: «Что ты меня, как девчонку, ловишь?»

— Что ты заладил «потом, потом»? — резко бросила она. — У меня лавка, а не канцелярия! Тут не до того, чтобы хватать каждый мешок и пересчитывать! Он сгрузил, буркнул «десять», люди меня уже за рукав дёргают… Я… — она наконец выдохнула, опустив глаза. — Я и впрямь цифру эту… потом вывела. Уже когда народ разошёлся. С его слов.

В толпе зашевелились.

— Ага! — довольно вскинулся Фёдор. — С его слов! Вот теперь и ищи: он соврал или ты?

— Молчи, Федя, — отрезал Илья, даже не глядя на него. — Сейчас не о тебе речь.

Он закрыл книгу, прижал ладонью обложку — словно мог так заглушить шёпот вокруг.

— Ольга, — произнёс он, подбирая слова. — Давайте сделаем по-простому. Идём в подпол. При всех. Пересчитаем. А потом уже будем думать, кто где ошибся.

Голос его прозвучал не громко, но твёрдо. Толпа, почуяв в этом призыв к порядку, нехотя притихла.

Ольга вздохнула, кивнула.

— Пойдём… — она покосилась на дверь в подпол. — Чего уж тут.

Лестница в подпол была крутая, деревянная, со скользкими от времени ступенями. Илья шёл первым, Ольга за ним, одной рукой держась за стену. Фёдор, конечно, тоже увязался, но застрял на верхней ступеньке — то ли из осторожности, то ли жалея сапоги.

Внизу пахло сырым камнем, зерном и стылой землёй. В полумраке белели мешки, аккуратным штабелем сложенные вдоль стены. Девять. Илья увидел сразу, но всё равно начал считать вслух:

— Раз… — коснулся ладонью первого мешка, — два, три…

Ольга молчала, лишь следила за его рукой.

— Четыре, пять, шесть… семь, восемь… девять.

Повисла тяжёлая пауза. С потолка где-то гулко капала вода; в углу плотнее сгустилась тень — то ли Злыдень оторвался от Ольгиного подола и теперь не знал, куда себя деть.

— Девять, — повторил Илья, чтоб не осталось сомнений. — Как и вчера.

— А должно… — Ольга попыталась начать, но голос её сел.

— А должно, — мягко подхватил он, — быть столько, сколько привёз возница. А он, похоже, либо сам ошибся, либо ты ему слишком поверила на слово.

Он повернулся к ней.

— Скажи честно, Ольга. Он тогда трезвый был?

Она дёрнулась, как от пощёчины.

— Да чтоб ему… — выдохнула она, и в словах прозвучало гораздо больше, чем просто ругань. — Пьян был, как свинья. С телеги едва не кувыркнулся. Все мешки как попало свалил… Я ему ещё пеняла: «Панкратыч, давай по порядку». А он: «Пиши, Оль, десять, не ошибёшься». И погнал, обоз у него дальше…

— А ты… — Илья чуть склонил голову. — Торопилась, очередь… В голове гудит… Ты не пересчитала. Записала то, что хотела — чтобы всё сошлось, чтобы без разборок. Не то, что было под руками, а то, что на словах.

Она молчала, глядя куда-то мимо него, на свои мешки, как на чужих детей.

— Значит, я… — наконец заговорила она, и голос дрогнул, — сама себе вор? Своей рукой недостачу вывела?

— Ты не вор, — спокойно ответил Илья. — Вор тот, кто берёт чужое, зная, что оно чужое. Ты — уставшая хозяйка лавки. Соврала себе в тетради — не из жадности, а в надежде, что потом как-нибудь разберёшься. Только «потом» не сошлось. Сошлось теперь.

Сверху донёсся шорох: кто-то из людей переминался с ноги на ногу, ожидание тяготило.

Ольга вздохнула так тяжело, словно из груди вынули булыжник, но сразу же положили другой, потяжелее.

— Так что ж теперь? — глухо спросила она. — Всей деревне скажи, что Боровская считать не умеет? Они же меня заклюют.

— Не заклюют, — покачал головой Илья. — Во-первых, каждый из них хоть раз в жизни не ту цифру записал, только их ошибка по чужим дворам не разнеслась. Во-вторых, я тоже тут. И немного вины возьму на себя.

Она удивлённо моргнула.

— С чего бы тебе? Ты-то тут при чём?

— При том, что я вчера подпол осматривал, — напомнил он. — И не догадался сразу спросить про обозчика и про цифры. Побоялся. Пошёл по лёгкому пути: «вор ищется». Это тоже почти как записать желаемое. Только не на бумаге, а в головах у людей.

Ольга недоверчиво усмехнулась.

— Городской ты, — сказала она тихо. — Всё у вас «почти». То не вор, то почти вор, цифра, не цифра… У нас тут если мешка нет — значит, кто-то стянул. Всё просто.

— Просто — не значит правильно, — ответил он. — Слушай. Поднимемся сейчас. Я скажу людям: ошибка вышла в записи. Обозчик во хмелю назвал десять, ты записала, не пересчитав. Мешки никуда не делись, сколько было, столько есть. Воровства нет. А чтобы никто на тебя пальцем не тыкал, скажу, что сам тебя не вовремя дёрнул с этим подсчётом. Что тоже правда.

— А они? — Ольга вскинула голову. — Они ж скажут: «А-а, учитель нашу Олечку выгораживает». И всё одно будут шушукаться.

— Будут, — честно признал он. — Но злыдням нужно что-то пожирнее, чем скучная «ошибка в счёте». Сегодня поворчат — и забудут. А вот если вор останется «висячим» — не пойманным, — будут его годами во всех углах искать. Ты сама реши: что страшнее.

Она перекрестилась на мешки.

— Ладно, — выдохнула. — Делай, как знаешь. Раз уж сама тетрадь осквернила… — она криво усмехнулась. — Пусть уж ты меня теперь от своего, городского, греха отмываешь.

Злыдень в углу, до сих пор жмурившийся от удовольствия, что вокруг шепчут «вор», заметно сдулся, как прохудившийся мешок. Его длинный хвост вяло шлёпнулся на пол.

Наверху воздух показался почти тёплым.

Люди придвинулись ближе к прилавку, когда Илья и Ольга выбрались из подвала. Взгляды впились особенно цепко: сейчас-то, вот сейчас назовут имя. Толпа всегда замирает в такой миг со сладким предвкушением.

Фёдор выпрямился, всем видом показывая: если что — он тут, не уходил, бдит.

— Ну что? — не выдержал один из мужиков. — Нашли, кто таскает?

Илья мельком глянул на злыдней. Тех вокруг стало меньше. Некоторые уже потянулись к двери, чуя, что корм нынче плохой.

— Нашли, — сказал он спокойно. — Нашли того, кто вчера в подпол забыл голову.

Кто-то хмыкнул, кто-то ухмыльнулся.

— Обозчик Панкратов, — продолжил Илья. — Привёз мешки пьяный. Скинул их кучей. Брякнул: «десять». Ольга в суете, в очереди, записала с его слов. Не пересчитала сразу. Сегодня пересчитали вместе. Девять. Как и вчера. Воровства не было. Была ошибка.

Слово «ошибка» прозвучало странно, вычурно среди деревенских голосов. Но в нём не было ни чьего имени, ни перста, указующего на виновного.

— Как это — не было? — немедленно вскинулся Фёдор. — А десятка-то в книге? Вот она! — он ткнул пальцем в обложку. — Не я же её писал, не мешок же сам испарился!

— Цифры тоже люди пишут, — ответил Илья. — Одна рука вывела слово «мука», другая — цифру, позже. Чернила разные, видишь? — он аккуратно развернул книгу к толпе. — И подпись обозчика стоит у слова, а у цифры нет. В городе такому документу цена — грош.

— Это ж не город, — огрызнулся Фёдор, но голос его стал менее уверенным: грамотные доказательства он не любил.

— Но учёт — он везде учёт, — негромко подала голос какая-то женщина с краю. — Я раз в овине зерно мерила, думала — десять мешков, а вышло девять. Насыпано было по щиколотку, а в голове — «полный». Ничего, не померли.

— Так что же, — буркнул ещё один мужик, — выходит, зря друг на друга косились? Вора, значит, нет?

— Вора из людей — нет, — твёрдо сказал Илья. — Есть пьяный возница и усталые глаза лавочницы. Наказывать их — только деревню смешить. А хлеба от этого не прибавится.

Он осёкся, чувствуя, что почти повторяет речную правду — только другими словами.

— Если кому-то всё ещё хочется, — добавил он уже жёстче, — искать вора, можете начать с себя. Вспомнить, сколько раз записывали «честный вес», хотя на весах чуть подсыпали или отсыпали. Или на базаре прикидывали сдачу. Там тоже мешки не сами исчезали.

Толпа заволновалась. Настроение переменилось.

Злыдни, поймав эти слова, поначалу оживились — ох, сколько тут можно было бы накопать! Но тут же смекнули: дело не идёт к драке, нет одного громкого имени, за которое можно уцепиться. Всё размазано, скучно: «учёт», «ошибка», «устала». На таком корме не разжиреешь.

Один, особо наглый злыдень, попытался было вскарабкаться обратно на Ольгин подол, но та, не глядя, встряхнула юбкой так решительно, что тень кубарем скатилась на пол и, шипя, забилась под прилавок.

— Чего ж это… — пробормотал кто-то. — И поругаться толком не на кого. Никакой справедливости.

— Справедливость — это когда каждому своё, — устало ответила Ольга, поправляя платок. Голос у неё всё ещё подрагивал, но в нём появилось что-то твёрдое. — А моё — вот, — она указала глазами в пол, — девять мешков. И больше не будет, пока ещё раз не привезут. И нечего тут… — она махнула рукой в сторону Фёдора. — Кто хочет, пусть идёт Панкратова за бороду дёргает. Он, глядишь, и вспомнит, сколько мешков раскидал.

— А я чего, — попытался оправдаться Фёдор, — я ж только…

— Ты, Федя, — перебила его Ольга, — в подпол вчера лазил? Лазил. Руки у тебя чистые? Чистые. Вот и молчи. А людей не мути.

Сказано было так веско, что толпа сама отшатнулась от Фёдора. Злыдни, до сих пор цеплявшиеся за его плечи, вдруг ощутили, что и на нём корму поубавилось. Повизгивая, они спрыгнули на пол и, поджав хвосты, потянулись к выходу.

С улицы в лавку ворвался косой луч света — солнце наконец пробило туман. В этом луче пыль закружилась золотой взвесью. Один из злыдней, угодив прямо в свет, зашипел, дёрнулся, но тень его стала прозрачной, жидкой, и через миг вовсе истаяла.

Илья смотрел на всё это и чувствовал, как в груди понемногу оттаивает тот лёд, что сковал его ночью.

«Так, значит, можно, — думал он. — Можно не рубить правдой, как топором. Можно… повернуть её так, чтобы человек не сломался. Даже если сам у себя мешок украл на бумаге».

Он поднял глаза на Ольгу. Та перехватила его взгляд, чуть кивнула — по-деловому, по-хозяйски.

— Спасибо, — одними губами произнесла она.

— Будь внимательней, — так же беззвучно ответил он.

Где-то в глубине лавки, возможно, под самым прилавком, тихо цокнули невидимые коготки — будто кто-то, кто умел ходить по печным кирпичам, добрался сюда и внимательно слушал.

На улице стало ярче. Туман окончательно поднялся, открыв серое, но чистое небо. На углу бабки уже пересказывали друг другу только что услышанное, но голос их звучал без прежнего злого шипения. Скорее — с облегчением.

— Ошибка у неё, — качала головой одна. — Бывает. У меня как-то тоже… десяток яиц считала, а оказалось девять. Сама проголодалась — одно выпила, а про себя забыла.

— Во-во, — поддакивала другая. — Главное, что не вор.

Илья вышел на крыльцо, полной грудью вдохнул холодный воздух. Вдалеке, за домами, глухо треснул лёд на реке — длинный, протяжный звук. Как будто кто-то там, в глубине, тоже вздохнул, сдвинув тяжкий груз.

Ключ в кармане отозвался тонкой вибрацией. Не звуком — ощущением. Илья накрыл его ладонью сквозь сукно.

«Слышишь? — подумал он. — Я проверил. Как ты показала. И не стал судить. Только показал, где цифра лишняя. Это считается?»

Ответа не последовало. Лишь где-то на грани слышимости, будто по дальнему льду, прошелестел мягкий шорох.

Он подумал было, не спуститься ли к реке — хотя бы взглянуть на чёрную полынью, на место, где вчера нырял светлячок. Но тут из-за угла вылетела Василиса, взъерошенная, с чернильной кляксой на носу.

— Илья Ильич! — она всплеснула руками. — Мы тут без вас репетицию суда устроили, почти передрались! Семён уже хотел Федьке линейкой по лбу заехать… Хорошо, я напомнила про Надежду. Вы идёте? А то я детям обещала, что вы расскажете, как это — чтобы цифры сами не удирали.

Илья усмехнулся, усталость неожиданно уступила место короткому смешку.

— Иду, — сказал он. — Про цифры — это важнее, чем про пчёл.

— А про пчёл? — не отставала она.

— Про пчёл тоже будет, — пообещал он. — Только позже. Когда сами поймёте, что чужая пчела не обязана вам всю яблоню обслуживать.

Он зашагал рядом с ней к школе.

За спиной, в лавке, злыдни ещё какое-то время шарили по углам, пытаясь найти, за что зацепиться. Но всё, что им попадалось, были скучные, пресные слова: «накладная», «возница», «ошибка». Они тянулись к ним, облизывались и морщились, как дети от горького лекарства. Один за другим они вытягивались тонкими струйками и таяли в утреннем свете.

В доме на пригорке, где жила печь с Хутом, заслонка тихо качнулась, будто кто-то там улыбнулся беззубым, но довольным ртом.

Дело сдвинулось. Река показала, человек посмотрел — и поступил по-своему. Не как судья, не как палач, а как тот, кто умеет не только видеть чужие ошибки, но и проживать их вместе с людьми. Илья этого ещё не сформулировал словами, но сердце уже знало: сегодня он сделал первый шаг не только к правде, но и к тому, как с этой правдой жить.