Река знает правду

Глава 16. Отказ Анны

Проснулся он от того же тихого хруста, под который засыпал.

Сначала Илье показалось, будто где‑то совсем рядом кто‑то ведёт ногтем по тонкому стеклу. Потом понял: это сердце отзывается на дальний, еле слышный треск льда за окном. Звук тихий, как вздох, но ни с чем не спутываемый.

Печь ещё теплилась; в избе стоял густой, обжитой полумрак. На потолке мерцали багровые отсветы углей. Дом дышал спокойнее, чем с вечера: ни визгливых смешков, ни подлых шорохов по углам. Только иногда слышалось деловитое, хозяйское покряхтывание Хута в трубе.

Илья полежал, вслушиваясь. Вчерашние слова — свои и домового — всплывали по одному, тяжёлые, как донные камни. Обещание давило под грудью почти осязаемо.

— Живой, значит, — проворчал откуда‑то из печи Хут. — А то лежишь, будто уже обрядили.

— Только этого мне не хватало, — пробормотал Илья, садясь на лежанке. — Среди ночи-то.

— Ночь кончилась, — недовольно заметил домовой. — Глянь в окно. Надежда уже по двору шастает. Сегодня день большой. Тебя, проводника, позовут. И не единожды.

Слово «проводник» он выделил особо, так, чтобы въелось.

Утро выдалось глухим, ватным.

Свет вроде бы и есть, но цедится словно сквозь марлю. Туман, поднявшийся от реки, слизнул огороды, окунул в молоко крыши, спрятал саму воду. Только по ровному, утробному гулу где‑то внизу угадывалось: река под панцирем жива, ворочается.

Илья, наскоро умывшись ледяной водой, выпил кружку взвара, закусил чёрствым ломтём и направился к школе. Дети сегодня должны были прийти позже — Надежда накануне велела: «Утром бабы соберутся. Ты зайди. Надо будет списки составить, имена помянуть… да и поговорить».

«Поговорить» у неё могло означать всё что угодно: от обсуждения школьных дров до наставления, как держать лицо на поминальном обряде.

У Старой Избы было людно. Из переулков тянулись фигуры в тёмных платках: кто с корзиной, кто с охапкой сушняка, кто с узлом ветоши. У крыльца Надеждиного дома копошились девки, распутывая мотки суровой нити.

Уже от калитки ударило в нос густой смесью: горячий воск, чабрец, печная гарь и что‑то ещё, тягучее, со сладковатой горечью — дух зимних поминок.

Надежда Коржик управляла всем, как водится, не повышая голоса. Сухонькая, прямая, как жердь, в тёмном, туго повязанном платке, она то указывала, кого куда посадить, то сама ловко скатывала в ладонях жёлтые свечные катышки.

— А, явился, — заметила его краем глаза. — Проходи, учитель. Тут сидеть будешь, — кивнула на лавку у окна. — Писать станем. Чтоб никто не забыт был. Рука у моей старости уже не та, дрожит.

В горнице было тепло, даже душно. На столах — ворохи сухоцветов, пожухлых веников зверобоя, колкие еловые лапы. В миске — растопленный воск, янтарный, пахнущий мёдом. На лавках по стенам — бабы, девки, подростки. Шорох, шепотки, дробный стук ножниц.

У печи, чуть в стороне, на низком чурбачке сидела Анна.

Платок надвинут низко, почти до бровей. Тёмные косы спрятаны, лицо белое, под глазами — синева. В руках — венок: хрупкий круг из еловых веток и сморщенной рябины. Пальцы двигались привычно, споро, но взгляд за работу не цеплялся: упрямо упирался куда‑то ниже окон, туда, где туман лип к стеклу.

Илья почувствовал, как внутри снова шевельнулся тот самый холод.

— Садись, — повторила Надежда, будто не заметив его заминки. — Бумага, чернила — вот, — она придвинула к нему чистый лист и чернильницу‑непроливайку. — Начнём с прошлогоднего. Кого поминали, кого добавим. По улицам пойдём.

— Сколько венков надоть? — робко спросила от окна Василиса, вертя в руках проволочный каркас.

— По обычаю? — Надежда вскинула глаза к потолку, будто там был начертан устав мироздания. — По венку на каждый род. А там как выйдет. Кто себе отдельный захочет — сам доплетёт. Ты, Васька, помни: чтобы не пусто было, лишь бы с душой.

— А на каждого утоплого? — не удержалась какая‑то молодица. — Там всегда отдельно делали.

В горнице на миг стихло. Даже ножницы перестали клацать.

Надежда повела острым подбородком в сторону Анны, словно предостерегая: «не время языком мести».

Но поздно. Слово уже упало. Утоплый.

Анна слегка качнулась, как от толчка. Пальцы на рябине замерли.

— На каждого — отдельный, — громче нужного отчеканила Надежда, пытаясь перекрыть неловкость. — Так и запишем. — Она повернулась к Илье. — Пиши: улица Речная… Дом Анны… — она на мгновение споткнулась, — …венок брату. Свеча — толстая.

Илья аккуратно вывел буквы. Чернила легли ровно, глянцево. От слова «брату» у него неприятно свело кисть.

— Не надо, — тихо, но отчётливо прозвучало от печи.

Головы повернулись разом, как подсолнухи.

Анна сидела в той же позе, только венок опустился на колени. Смотрела в сторону, в белёсый провал за окном, скрывающий спуск к реке.

— Чего — «не надо»? — не сразу поняла одна из старух.

— Не надо мне венка, — повторила Анна уже громче, вскидывая глаза. — И свечи этой вашей. Не понесу я его к воде.

Стало слышно, как в миске с воском тяжело, редко капает с краёв ложки.

— Аннушка, — спокойно, почти ласково проговорила Надежда, — мы ж не тебе. Мы — ему. Как положено.

— Ему от этого не легче, — отрезала девушка. — Он и так… — голос дрогнул, но она тут же стиснула его в кулак. — Он и так у воды. С головой. Хватит с неё.

Кто‑то в углу истово перекрестился. Баба шепнула соседке: «Не к добру такие речи…» Василиса вытянулась струной, испуганно переводя взгляд с Анны на Надежду.

Илья молча посмотрел на хозяйку.

Старуха нахмурилась. Щёки, обычно пергаментно-сухие, налились нездоровым пятнистым румянцем.

— Река у нас не лавочник и не урядник, чтобы ей «хватит» говорить, — жёстко бросила она. — Что взяла — то взяла. А что от нас просит — мы даём. Ветки, свечи, зерно. Это наша очередь. Наш долг.

— Ваш, — упрямо повторила Анна. — Ваш долг, ваши речи, ваши обряды. Вы с ней дружите. Вы ей песни поёте, свечки ставите, на лёд выходите, как на праздник. А она у вас детей забирает. Год одного, год другого. А вы всё заладили: «Река знает». «Река помнит». «Река сама». Может, ей ещё в пояс поклониться да спасибо сказать?

Слова звенели в тесной избе, как удары молота по наковальне. Кто‑то всхлипнул. Кто‑то шикнул: «Цыц, девка!»

Злющие, испуганные взгляды, чёрные бусинки, защёлкали по Анне. Илья впервые так ясно увидел, как чужие страхи и обиды хватают живого человека за горло.

В углу, у плинтуса, мелькнула тень. Маленький, облезлый комок, то ли недокошка, то ли перекрыса, вытянул острый нос и облизнулся. Злыдень. Один из тех, кого Хут вчера вышвырнул. Видать, новый корм почуял.

Илья невольно дёрнул плечом. В груди холод поднялся выше.

— Не смей, — тихо, но перекрывая все шёпоты, произнесла Надежда.

Она навалилась на клюку, приподнялась. Стала сразу значительнее, выше.

— Не смей, девка, — повторила и пристукнула палкой. — Не тебе судить, кто с кем дружбу водит. Мы здесь не водой любуемся, а память держим. И не у реки милости просим, а у Господа и у совести своей. Река — она как… — старуха пожевала губами, ища слово, — как зеркало. Что есть — то и покажет. А кто в нём сгинул — того не она за волосы тянула.

— А кто? — Анна вскинула голову, срывая голос. — Кто? Скажи! Только не про «так вышло» и «судьба такая». Я эти сказки наизусть выучила.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в печи осыпается зола.

Надежда прикусила губу. На мгновение показалось — скажет. В выцветших глазах мелькнуло что‑то сложное: усталость, вина, досад на саму себя.

Илья подался вперёд, затаив дыхание.

— Бывает, Аннушка, — наконец произнесла старуха медленно, будто каждый слог вытаскивала из колодца, — что не вовремя люди рот открывают. А бывает — что вовремя. Мы… тогда… — голос её дал трещину, — …думали, молчание вас защитит. Что если назвать беду по имени, ты совсем пропадёшь. Тянули, как могли, на горбу. А оно, бачишь, не защитило. Оно… — она неожиданно сильно ударила себя кулаком в грудь, — …камнем тут лежит. И чем дольше лежит, тем глубже тянет. Не только тебя — всех нас.

«Молчание… как камень, — отозвалось в Илье. — Тянет». Лёд под кожей будто сдвинулся, скрипнул.

Анна резко вскочила. Венок соскользнул с колен, покатился по половицам, роняя ягоды.

— Защитить? — губы её скривились в усмешке. — Вы меня от чего защищали, Надежда Никитична? От того, что брат мой чужого дитёнка спасал? От того, что кто‑то тогда на берегу молчал, а кто‑то — глядел? Я и так это знаю. Без ваших слов. Вы только сделали так, чтоб я одна с этим осталась. Один на один с рекой.

Она выпрямилась — худая, натянутая, как тетива.

— Я туда не пойду, — отчеканила. — Ни с венком, ни со свечой. Хоть сам батюшка приходской веди. Хоть вяжите. Плести — сплету. Оставлю у порога. Хотите — сами несите. А ноги моей на льду не будет.

Голос всё же сорвался, но она не дала ему упасть. Развернулась, шагнула к двери. Задела плечом стол — миска с воском качнулась, янтарная капля брызнула на скатерть, застывая мутной слезой.

— Анна! — окликнул кто‑то из баб. — Дурища, постой!

Она даже головы не повернула.

Илья поднялся следом.

— Анна… — начал он, сам не зная, что скажет.

Привычные, учительские слова — «послушай», «не горячись», — застряли в глотке костью. Вспомнился вчерашний уговор у печи: «не тащить чужую правду без нужды, не лезть, пока сами не созреют». И он вдруг ясно ощутил: сейчас — не его выход. Любое слово только плеснёт масла в огонь.

Анна, не оборачиваясь, выскочила в сени, хлопнула дверью. По ногам потянуло стужей.

Злыдень в углу довольно пискнул и шмыгнул за ней, как верная собачонка.

— Вот, досмотрелись, — зло бросила женщина в тёмном платке. — Раньше таких за слово поперечное…

— Раньше… — тихо перебила Надежда, и голос её вдруг стал ветхим, древним, — …мы много чего делали. И молчали тоже. Видите, к чему пришло.

Она тяжело опустилась на лавку. Узловатые пальцы до побеления стиснули клюку — единственную опору.

— Плетите, — глухо велела, не поднимая головы. — Работа есть работа. Реке всё одно, на каких словах её венки держатся. А нам… — она вздохнула, — …нам, девки, придётся учиться говорить. Хоть и поздно. А то так и уйдём все в Туманово озеро, ничего друг другу не сказав.

Это было почти покаяние. От Надежды, чей закон всегда был: «Погоди. Не время. Стерпи». Слова легли в горнице свинцовыми гирями. Женщины переглянулись, кто‑то украдкой утёр глаза рукавом.

Илья сел. Перо в пальцах подрагивало.

Он посмотрел на список имён — ровные строчки «по улицам» — и впервые ощутил, что каждый такой ряд — цепочка умолчаний. За каждым — своя непроговорённая беда. Раньше он думал: «Скажешь правду — полегчает». Теперь видел: правда сама по себе — как ледяная вода. Кто‑то умоется — легче станет, а кто‑то захлебнётся.

«Война у Анны не только с рекой, — мелькнуло в голове. — Она с ними бьётся. С их „так надо“ и „так заведено“. С тем, как они смерть её брата в уклад вписали».

Гулкий треск где‑то внизу, под площадью, снова напомнил о себе. Вода подо льдом ворочалась, давила, искала брешь.

— Пиши, Илья, — устало сказала Надежда. — Чего застыл?

Он послушно склонился над листом.

— Улица Лесная… — диктовала она. — Дом Ковальчука… венок от всех, кто в этом году кого потерял. Пиши: «общий».

Чернила ложились плотнее, чем минуту назад. Каждая буква въедалась в бумагу намертво.

На крыльце мороз обжёг лицо, выбивая слёзы.

Илья постоял, моргая. Туман обложил дом плотной осадой; двор Надежды утонул в молочной мгле. Только сиротливо чернела коновязь, да проступала на столбе покосившаяся табличка «ШКОЛА» у соседнего сруба.

У ворот, вжавшись спиной в столб, стояла Анна.

Платок сбился на затылок, тяжёлые косы выбились наружу. Лицо — белое полотно, только на скулах полыхают два пятна. Губы сжаты в нить. Руки спрятаны в рукавах, пальцы наверняка впиваются в шерсть до боли.

Она не обернулась, когда он вышел. Но плечи напряглись — услышала.

Он сделал пару шагов, остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Холодно, — сказал зачем‑то. Глупость, конечно. Но эти простые слова были единственным безопасным мостиком.

— От воды — всегда холодно, — бросила она, не глядя.

Тишина повисла, звенящая.

Он чувствовал, как под рубахой тяжелеет ключ. Словно сама река легла ему на грудь и слушает.

— Я… — начал было и тут же услышал внутри сухой, ехидный голос Хута: «Не дёргай реку за язык без надобности. Не лезь в чужое, пока своё не разгрёб».

Сжав зубы, он проглотил готовое «пойми их» и «они тоже по‑своему…».

— Если… — тщательно подбирая слова, произнёс наконец, — …если тебе нужен кто‑то, чтобы просто… быть рядом, когда все пойдут… — он запнулся, избегая говорить «на лёд», — я буду. Где скажешь. Не у воды — так у школы. У печи. На улице. Я… никуда до весны не денусь.

Она медленно повернула голову. Взгляд — прямой, тяжёлый, как омут.

— Вы — тоже с ними, — сказала тихо. Не упрёк — приговор. — Вы всё равно туда пойдёте. Со своими списками, словами, свечками. Вы ей тоже светить будете.

— Я… — он осекся, поняв, что любое «но» сейчас прозвучит жалко.

Анна отвела глаза.

— Не надо меня жалеть, Илья Петрович, — устало добавила. — Меня уже один раз пожалели. До сих пор расхлёбываю. Лучше детей своих берегите. Чтобы без вашей воды выросли.

«Своих?» — эхом отдалось где‑то глубоко.

Она снова натянула платок, пряча косы, и, не прощаясь, шагнула за ворота. Туман тут же проглотил фигуру. Только скрип снега донёсся пару мгновений и стих.

От реки потянуло сильнее. В гуле подо льдом послышалась новая, ещё не оформившаяся трещина — как длинный, осторожный вздох. Илья стоял у ворот, вцепившись в мерзлое дерево, и кожей чувствовал, как этот звук отзывается внутри.

Лёд там трескался уже не в одну сторону.

На мгновение ему отчаянно захотелось пойти к воде, хоть на край, посмотреть, что там отражается в этой белой мути. Но в памяти всплыло прикосновение к тёплой печи и своё же «обещаю».

Он глубоко вдохнул ледяной воздух и повернул не к реке, а к школе.

Там сегодня, кроме грамоты, придётся учить детей ещё одному: как ходить по тонкому льду между стариковским молчанием и Анниным криком. И самому при этом не провалиться.