Река знает правду

Глава 13. Лёд под кожей реки

А поутру мир будто затянули тонкой стеклянной плёнкой.

Илья проснулся от непривычной тишины. Ни капели с крыши, ни липкого чавканья грязи под окнами. Лёжа в постели, он вслушался — и вместо привычного осеннего шороха уловил хрупкий, едва слышный звон, будто кто‑то водил ногтем по хрусталю.

Он поднялся, подошёл к окну. На мутном стекле за ночь разрослись морозные узоры — тонкие ветви, папоротники, звёзды. Между ними остались лишь крохотные прозрачные оконца, похожие на глазницы.

За стеклом двор стоял белёсый, оцепенелый. Наст тонкой коркой сковал тропинку к калитке. На ведре у колодца застыла ледяная бахрома. Крыши сараев поседели от изморози.

И только реки не было видно. Вся низина, куда она уходила, тонула в ровном, тугом тумане, похожем на плотную вату.

С печи раздалось недовольное кряхтение.

— Дождались, — протянул Хут. — Небо — стекло, земля — стекло. Осталось, чтоб и вода притворилась твёрдой. Тогда‑то люди и начнут по ней бегать, как по полу.

— Мороз не сильный, — отозвался Илья, раздвигая штору. — К обеду оттает.

— Оно‑то оттает, — согласился домовой. — Да только река запомнит. Первый ледок — это как первый косой взгляд: вроде ещё не удар, а уже недоброе.

Он тихонько скрипнул заслонкой, будто поёжился от холода.

Илья умылся ледяной водой, оделся, прислушиваясь к ощущениям. В груди стояло то же тягостное чувство, что и вчера вечером на крыльце Старой Избы: будто где‑то рядом, но не здесь, его поджидает вопрос, от которого нельзя отмахнуться. Теперь к этому добавилась мелкая дрожь от утренней свежести, и поди разбери, от чего именно сводит плечи.

Он вышел во двор с вёдрами.

Воздух был прозрачен до звона. Каждый звук — хруст наста под сапогами, вздох соседской коровы, детский кашель за плетнём — слышался отчётливо, далеко. Над деревней поднимались белые столбы дыма, вытягиваясь к лесу.

Туда, где пряталась река, сползал туман. Не вчерашний, мягкий, а плотный, молочный. Его край лежал на меже огородов, как сбившееся в ногах одеяло.

Илья замер, глядя в ту сторону. Холод сковал грудь ледяным обручем.

— Только к воде не тянись, — прозвучал за спиной скрипучий голос Авдотьевны. — Нынче она не любит, когда на неё глазеют.

Соседка стояла у своего крыльца, кутаясь в драный полушубок, с пустым ведром в руке. Изо рта у неё валил пар.

— С чего бы это? — спросил Илья, хотя и сам чувствовал: неспроста.

Авдотьевна крякнула.

— С того, что лёд встаёт. Ещё тонкий, как яичная скорлупа, а глазу уже кажется, будто держит. Так и подмывает дурную голову проверить. Вот тогда и случается беда. Ты, учитель, за своими‑то детьми приглядывай. Скажи им в школе: к реке не соваться. Не время.

— Скажу, — кивнул он.

Но ноги всё равно просились не к колодцу, а к спуску, туда, где тропинка ломалась и уходила к мосткам.

После уроков дети сами заговорили об этом.

— А лёд уже есть! — воскликнул Мишка, когда Илья, выведя на доске новую букву, отступил в сторону. — Я утром камушек бросал — не тонет! Скользит, как по стеклу, прыг‑прыг!

— Вот ещё умник нашёлся, — фыркнула Василиса с первой лавки. — А если провалишься?

— Там мелко, — отмахнулся Мишка. — Только по щиколотку.

— Да и «по щиколотку» хватит, — вставила дочь Авдея с задней парты. — Утащит — и ищи тебя потом.

— Даже никого из мелких не утянет, — упрямо буркнул Мишка. — Разве что… — он запнулся, бросив косой взгляд на Анну, которая сегодня помогала в школе — перебирала буквари у стола. — Разве что того, кого надо.

Класс притих.

Анна, казалось, не услышала. Пальцы её продолжали перелистывать страницы, но бумага вдруг зашуршала громче обычного.

Илья положил мел на край доски.

— На реку без взрослых сейчас не ходить, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без лишней суровости. — И даже со взрослыми — не по льду. Лёд — как чужой характер: с виду гладкий, а потом трещит не там, где ждёшь. Понятно?

— Понятно, — вяло отозвались дети. Кто‑то хихикнул, кто‑то вздохнул.

Василиса кивнула особенно резко.

— Я всё равно пойду, если надо будет, — пробормотала она себе под нос, так, чтобы учитель не слышал. — Подумаешь, лёд.

Анна тем временем подняла взгляд на Илью. В её глазах не читалось благодарности за предупреждение, но и вчерашней открытой ненависти не было. Скорее настороженность — так смотрит зверь, которого уже пытались загнать в силки.

После уроков она задержалась, собирая тетради.

— Если дети к воде потянутся, — тихо сказала она, не глядя на учителя, — вы их назад гоните. Сразу. Не рассуждая.

— Конечно, — ответил он. — Я…

Он хотел добавить: «Я знаю, что может случиться», но вовремя осёкся. Какое он имеет право говорить «знаю», когда видел ночью лишь обрывки морока? Он промолчал.

Анна покосилась на его руки, сжимающие связку тетрадей, и губы её дрогнули. То ли ей захотелось что‑то сказать, то ли, наоборот, сдержаться.

— Не слушайте Фёдора, — вдруг вырвалось у Ильи. — Ни его, ни тех, кто вторит ему. Он не про правду говорит, а про своё… — он искал слово и не нашёл подходящего, приличного для школы.

— Я его и не слушаю, — коротко отрезала она. — Только язык у него длиннее, чем у других.

Она вытерла ладони о передник, подхватила стопку книг и вышла, едва не хлопнув дверью.

Илья остался в пустом классе, глядя на доску, где белело кривое, детское «Л». Лёд. Ложь. Лист. Любовь. Любое из этих слов могло сегодня встать между людьми, словно холодное стекло.

К реке он всё равно пошёл.

Поначалу пытался убедить себя, что просто проверит мостки. Обязанность всё‑таки. Ключ в кармане оттягивал пальто, тяжёлый, как камень. Надо убедиться, что доски не обледенели, иначе кто‑нибудь непременно навернётся.

Но чем ближе он подходил к огородам, тем меньше верил в это оправдание.

Туман к вечеру опал, оставив над водой тонкую пелену. С деревьев уже почти всё облетело; по берегу торчали чёрные, голые кусты, на ветках — белые бусины инея.

Река по краям оделась в броню.

У берега легла полоска прозрачной корки. Под ней вода не спала — тянулась, шевелилась, но словно бы медленнее, ленивее. Дальше, к середине, чернела быстрая, живая струя.

Лёд действительно походил на кожу — тонкую, натянутую плёнку между морозным воздухом и глубиной. Местами он поблёскивал, как слюда, местами был матовым, испещрённым мелкими пузырьками.

Илья спустился по тропинке, ступая осторожно. Земля под ногами скользила. Мостки выглядели заброшенными: перила в колючих иглах инея, доски предательски блестят.

Он остановился шагах в трёх от воды.

Сначала увидел только себя — длинное, чуть расплывчатое отражение в чёрной полынье посередине. Пальто, поднятый воротник, худое лицо, над которым нависла уже не летняя, а зимняя шапка неба.

А потом взгляд зацепился за что‑то под самой кромкой льда.

Сперва показалось: ветка. Тёмная, корявая. Потом почудилось — сапог. Детский, с оттопыренным голенищем. Тот самый, про который утром шутил Мишка? Или другой — из чьей‑то давней памяти?

Сапог лежал подо льдом, завалившись на бок. От него тянулся мутный шлейф — то ли намокший шарф, то ли прядь тины.

Илья прищурился, наклонился ниже.

Новый ледок прогнулся под его взглядом, будто натянутая мембрана. По поверхности побежали белые ниточки трещин. Сапог внизу дрогнул, чуть сдвинулся — или это вода качнула его? — и вдруг оказался не один. Рядом всплыло ещё что‑то: ладонь, прижатая ко льду изнутри. Маленькая, детская ладонь.

Илья резко выпрямился. Сердце ухнуло в пятки.

В тот же миг туман, до сих пор лежавший выше по течению, как по команде сорвался с места и поплыл к нему. Он сгустился в плотное белёсое облако, накрыл берег, мостки, воду. На мгновение в этой мути угадался зыбкий женский силуэт — лёгкий, как дым. Покатые плечи, склонённая голова, руки, простёртые над водой.

Туманница.

Она встала стеной между ним и рекой, не давая разглядеть, что таится подо льдом.

— Ну и чего ты там ищешь? — раздался над ухом сиплый голос.

Илья вздрогнул сильнее, чем от самого видения. Игнат стоял на тропинке чуть выше, опираясь на свою палку. Шапка сбита на затылок, из‑под неё торчат седые, в инее, как в паутине, космы. От старика пахло тиной и дымом.

— Я… — Илья сглотнул вязкую слюну. — Проверял мостки. Лёд… — он мотнул подбородком в сторону кромки.

Старик хмыкнул.

— Мостки? Мостки, — передразнил он. — Мостки сверху глядят. А ты глаза под лёд суёшь. Не рано ли?

Он спустился, ухватил Илью за локоть и буквально оттащил на шаг назад.

— Иди сюда, учитель. Живые пока на своём берегу стоят. Ты слишком привык к тому, что тебя везде тянет туда, где тонко?

Из тумана, словно в ответ, повеяло сыростью. Туманница чуть отхлынула, но сапога Илья больше не видел. Подо льдом была просто вода — мутная, с опавшими листьями.

— Мне показалось… — начал он.

— Вот и хорошо, что показалось, — буркнул Игнат. — Когда не время, всё должно казаться, а не быть. Время придёт — никуда не денется, само к глазам приплывёт.

Он окинул взглядом берега, прищурился.

— Ты думаешь, вода хранит только то, что было сверху? — тихо спросил он. — Она и снизу помнит. Всё, на что лёд ложился. Каждую трещинку, каждый крик. Теперь вот мороз поднимается — память тоже кверху тянет. Под кожей у реки всё шевелится. Слышишь?

Илья вслушался.

В тишине, помимо шороха тумана и редкого потрескивания льда, действительно звучало что‑то ещё. Глухой, едва уловимый шёпот, как если бы кто‑то говорил через толстое стекло. Неразборчивые слова, только интонация — тягучая, настойчивая.

— Это… река? — выдохнул он.

— А кто ж ещё, — отмахнулся Игнат. — Только ты ей не отвечай пока. Пускай сама бормочет. Ты сейчас для неё как дитё малое: всё подряд в рот тянет, а потом давится. Не дорос ещё до таких вопросов.

— А если… — Илья замялся. — А если она… меня зовёт?

Старик посмотрел на него внимательно, так, что в его собственных глазах мелькнул тот же холодный блеск, что и в полынье.

— Зовёт, — признал он будто нехотя. — Ты ей нужен. И это хуже, чем если бы ты ей приглянулся только как гость. Кто реке нужен — тому жить веселей не станет. Но слушать всё равно надо учиться. Только не ломись. Хуже нет, когда человек раньше времени под лёд лезет. Не только ногами, но и головой.

Он развернулся к подъёму.

— Пошли. До весны ещё далеко. Ещё успеешь насмотреться.

Илья, не споря, пошёл следом. Но спину жгло от ощущения, что кто‑то из‑под льда смотрит ему в затылок. Как будто не он сейчас, а его отражение шагает по берегу, а настоящий Илья — там, внизу, прижимается ладонью к холодной корке, пытаясь разглядеть, кто это уходит прочь.

Ночью ему приснилось, что так оно и есть.

Будто он лежит не в своей постели под одеялом, а под прозрачным куполом льда. Над ним — толстый, тусклый слой воды, а над водой — небо, в котором плывут вверх ногами деревья, дома, люди. Чьи‑то сапоги скользят по стеклянной поверхности, от шагов разбегаются трещины.

Он кричит, но слова тонут в горле, превращаясь в серебристые пузырьки. Рот открывается, и из него вылетает только холод. Лёд сверху белеет, становясь похожим на молоко.

Вдруг над ним склоняется чьё‑то лицо. Сначала — пятно, потом проступают черты. Но прежде чем он успевает их рассмотреть, по льду ползёт полоска тумана. Она проходит ровно по глазам — и всё расплывается.

— Не время, — слышится глухо, словно через толщу воды. — Не время, мальчик.

Он проснулся от того, что забыл, как дышать.

Пот тёк по вискам, рубашка липла к спине. В избе стояла тьма, только из печи просачивался тусклый рыжий отсвет — угли дотлевали. С улицы тянуло могильным холодом.

— Вот, — недовольно проворчал Хут из‑под заслонки. — Ночами среди льда шастает, а потом сипит, как утопленник. Ты бы с речкой своими снами не мерился, учитель. Она всё равно глубже.

Илья сел, обхватив голову руками.

— Ты тоже слышал? — спросил он хрипло.

— Что? Как ты во тьме сопишь? — обиженно хмыкнул домовой. — Тут потолки дрожат. А что во сне видел — это уж сам с собой решай. Я туда не лезу. С меня твоего дня хватает.

Он слегка качнул заслонку, и оттуда пахнуло сухим теплом.

Илья лёг обратно, но сон не шёл. Перед закрытыми глазами стояла детская ладонь подо льдом. Пальцы, прижатые к стеклу. То ли его, то ли чужие.

Мороз крепчал.

Через несколько дней река почти вся встала. Только на стремнине ещё оставалась узкая тёмная полоса — живое, неспящее нутро. Всё остальное заковало льдом.

Днём дети носились по улице с палками, сбивая сосульки. Старухи сидели на лавочках возле домов, поджав под себя ноги, и смотрели, как вода «застывает». Мужики на ходу перебрасывались словами: кто вспоминал прошлые зимы, кто ворчал, что опять мостки не успели толком укрепить.

Илья старался держаться подальше от спуска. Но всякий раз, идя из школы домой или в лавку, чувствовал, как взгляд против воли сползает к низине.

Однажды после обеда он всё‑таки не выдержал.

Солнце висело низко, играло в инее, так что всё вокруг казалось подсвеченным изнутри. Река под этим светом выглядела почти нарядно — белой, местами голубоватой. Лёд у берега был так прозрачен, что просматривались даже песчинки на дне.

«Просто посмотрю, — сказал он себе. — Издалека. С тропинки».

Он замер на краю склона.

Под ногами хрустела промёрзшая трава. Возле мостков на снегу уже виднелись следы — собачьи, кошачьи, маленькие детские. У самой кромки льда торчала палка, которой какой‑то смельчак проверял прочность.

Лёд и вправду был тонким. Местами в нём застыли пузырьки, нанизанные друг на друга, как бусины, местами змеились длинные трещины. Под ним, как под стеклом, шевелилась тёмная глубина.

Илья стиснул перила мостков, удерживая себя на месте.

Сперва ничего особенного не происходило. Только его собственная тень вытянулась по льду. Чуть дальше — отражение неба, уже розовеющего к закату.

Потом в отражении что‑то изменилось.

Будто кто‑то в воде наклонил голову. Тень на льду дрогнула, сместилась — хотя Илья не шевелился.

Он медленно опустил взгляд.

Под прозрачной коркой, метрах в двух от берега, виднелось нечто узкое, полосатое. Полоски — тёмная, светлая, тёмная. Шарф. Тот самый, что снился ночью — намокший, тяжёлый.

Сквозь шарф проступала тонкая рука. Слегка согнутая, словно кто‑то в последний миг пытался за что‑то ухватиться.

Воздух вокруг сгустился.

Он почувствовал, как холод поднимается от льда вверх — по ногам, по животу, к сердцу. Будто минус был не снаружи, а внутри. Лёд под кожей — теперь уже его собственной, а не речной.

— Кто… — выдохнул он, не зная, к кому обращается.

В ответ лёд под рукой вдруг пошёл сеткой трещин. Они побежали не наружу, а внутрь, к центру, складываясь в бледное, смутное очертание лица. Не разобрать было, чьё оно — детское или взрослое, мужское или женское. Только глаза темнели, как две чёрные проруби.

Илья сделал шаг вперёд, не замечая, как снег под сапогом осыпался к кромке.

Туманница, дотоле незаметная, словно лежавшая тонким слоем над дальними полями, разом стянулась к реке. В одно мгновение воздух побелел. Её фигура выросла из ниоткуда — выше, плотнее, чем прежде.

Она встала между учителем и льдом, раскинув по берегу свои полупрозрачные «рукава». Внутри тумана заклубилось, завертелось, заслоняя вид.

— Не смотри, — словно прошелестело в ухо. — Не сейчас.

— Я должен… — Илья не понял, сказал ли это вслух или только подумал. — Я ведь…

— Ничего ты не должен, — отозвался другой голос, уже знакомый, сухой и твёрдый. — Кроме как живым до весны дотянуть.

Тяжёлая рука легла ему на плечо. Костлявая, цепкая. Игнат.

— Я же сказал: пока лёд тонкий, его глазами не трогают, — тихо, почти ласково проговорил Сторож. — Будешь водить туда‑сюда — треснет. И кому под ноги уйдёт — не разберёшь.

— Но она же… — Илья обернулся к нему. — Река… она мне показывает.

— Она тебе не показывает, — отрубил старик. — Она сама вспоминает. Ты просто рядом оказался. Тут как с чужой исповедью: дверь приоткрыта, а поди знай — нарочно для тебя оставили или сами забыли запереть. Разумный человек в такой глазок не лезет. Стоит рядом и ждёт, когда или позовут, или захлопнут.

Он настойчиво развернул Илью от воды.

— Сторожа у реки на что? — усмехнулся он. — Не только чтоб доски считать. Ещё и чтоб любопытные головы под лёд не совались. Ни со своей бедой, ни с чужой.

Туман за их спинами шевельнулся, словно с досады. Но отступил чуть дальше, к середине русла. Лицо подо льдом расплылось, исчезло. Остались только пузырьки да тёмные пятна гнилой листвы.

— Ты думаешь, она тебя не видит? — вдруг тихо спросил Игнат, не отпуская плеча. — Думаешь, это ты на неё глядишь, как на картинку? Нет, учитель. Это она на тебя глядит. Испытывает: выдержишь — не выдержишь.

— А если не выдержу? — спросил Илья почти шёпотом.

— Тогда либо утопнешь, либо научишься плавать, — просто ответил старик. — Третьего не дано. Но пока ты по берегу ходишь, а не по льду — у тебя ещё есть выбор.

Он отпустил его.

— Иди домой. Сегодня — хватит. Завтра — новый день будет. И новые картины под кожей у воды. Она ж не спешит. В отличие от людей.

Илья послушался. Но, поднимаясь по тропинке, всё равно чувствовал затылком тяжёлый, липкий взгляд. Не человеческий, не стариковский — водяной. Как будто вся река, от мостков до Туманного озера, стала одним огромным глазом, смотрящим ему вслед.

За ужином хлеб крошился в пальцах. Суп остывал в миске, так и не дождавшись ложки.

— Ешь, — недовольно проворчал Хут. — А то смотреть на тебя тошно. Вроде живой сидит, а от него уже стынью несёт.

— Ты тоже чувствуешь? — поднял глаза на печь Илья.

— Я что, слепой? — фыркнул домовой. — Дом холодом от реки затягивает. Как будто кто‑то двери настежь распахнул. Ты, когда от воды приходишь, на пороге обтряхивайся. Не только сапоги, но и мысли.

Заслонка дёрнулась, словно домовой показывал, как это делается.

— Она… — Илья запнулся, подбирая слова. — Она как будто… на меня смотрит. Раньше я думал: это я всё вижу. А сегодня, когда подо льдом… — он не договорил. — Словно она ждёт, когда я что‑то спрошу.

— Вот только этого ей и надо, — буркнул Хут. — Чтоб ты спросил. С вопросами люди мягче становятся, податливее. Сначала спрашивают, потом сами же на ответ натыкаются. А мои полки потом неделю ходуном ходят: кто плачет, кто ругается, кто копать начинает в тех углах, где и без того пусто.

Он помолчал и добавил уже серьёзнее:

— Пока молчи, учитель. Пусть она первая скажет. Река мудрее тебя. Знает, когда язык развязать.

Илья кивнул, хотя домовой этого видеть не мог.

Он всё‑таки доел суп, убрал посуду, прибрался. Но даже когда лёг, тепло от печи будто не доходило до кожи. Между ним и одеялом словно пролегла тонкая, невидимая ледяная плёнка.

Он повернулся на бок, глядя в тёмный угол, где висело пальто.

— Чего она ждёт? — шепнул он в темноту, сам не зная, к кому обращается.

В ответ где‑то далеко, под покровом льда, тихо шевельнулся шёпот. Даже Хут на печи умолк, прислушиваясь.

Ни слова разобрать было нельзя. Но смысл проступал яснее любого человеческого языка: «Время близко. Спроси — и услышишь. Промолчишь — всё равно придёшь, только позже».

Илья стиснул зубы.

Впервые за долгое время страх и желание узнать сплелись в нём так тесно, что стали единым целым. Лёд под кожей реки, казалось, перебрался под его собственную кожу. Каждое движение отзывалось хрупким внутренним звоном.

Он накрылся с головой, как ребёнок, прячущийся от страшной сказки, и спросил только одно — уже сам себя:

— Сколько ещё я выдержу, не задавая этот вопрос вслух?

Река, конечно, не ответила. Но откуда‑то снизу, из‑под земли, подкатила такая свинцовая тяжесть, что стало ясно: она ждёт не меньше его. И, возможно, именно поэтому пока ещё держит лёд. Чтобы не дать ему сорваться раньше срока.