Река знает правду

Глава 20. Лица под льдом

Ночь не принесла облегчения.

Он долго лежал, не раздеваясь, поверх лоскутного одеяла, чувствуя, как дом дышит ровно: где‑то в углу трещит брус, под печью перекатывается остывающий уголь, за стеной шепчутся деревья. Сон всё не шёл. Стоило закрыть глаза — перед внутренним взором снова вставали серый лёд, чёрные пузыри, аннины пальцы, сжатые до белых костяшек.

Илья перевернулся на другой бок, подложил руку под голову, потом резко сел на кровати, спустив ноги на холодный пол.

— Спи, проводник, — лениво буркнул от печи Хут. — Ты мне тут ночью не нужен, у меня свой дозор.

— Не спится, — коротко бросил Илья.

— Что за новость, — домовой зевнул так, что заслонка тихо скрипнула. — У кого под кожей лёд, тому до весны только дремать да вздыхать. Так что голову‑то всё равно на подушку положи.

Илья сжал кулаки.

«Если сейчас не пойти — задохнусь», — мелькнула мысль.

Он поднялся, на ощупь нашёл в темноте валенки, сунул ноги в жёсткое войлочное нутро. Шубу так и не снял: только застегнул потуже старые пуговицы, нащупал в кармане тяжёлый железный ключ — холодный, как льдышка.

— Куда это ты? — спросил Хут, уже без прежней ленцы.

— К реке, — ответил Илья. — Хватит за спинами шептаться. Пусть она скажет уже, что ей надо.

Домовой скривился, и это даже по звуку было понятно.

— Э‑эх ты… — протянул он. — Марья тебе что говорила? Игнат что говорил? «Не ломай лёд». А ты туда же, герой.

— Я уже не знаю, чего боюсь больше, — тихо сказал Илья. — Её молчания или своих половинчатых воспоминаний.

Печная заслонка слегка дёрнулась, будто Хут хотел высунуться да ухватить его за полу шубы.

— Раз уж намылился — хоть под ноги смотри, — проворчал он. — И не вздумай туда, где чёрнота ближе. Там вода сейчас злая.

— Поздно, — безрадостно усмехнулся Илья. — Во мне она уже не мягче.

Он задул лампу, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и вышел в сени.

Ночь встретила тем же туманом, что стоял весь день, только теперь он стал плотнее.

Мгла стояла стеной, отсекая соседние избы; лишь жёлтые прямоугольники окон плавали в белёсой густоте, как фонари под водой. Ветра не было, всё застыло, только где‑то в глубине деревни брехала собака — коротко, неуверенно.

Снег под валенками слежался, хрустел глухо. Илья шёл по давно протоптанной стежке, скорее по памяти, чем разбирая дорогу. За огородами начинался спуск к реке; там туман был гуще, влажнее. Из него тянуло сыростью и тем особым запахом, в котором слышалась уже не просто зима, а что‑то иное — живое, настороженное.

Калитка к мосткам вынырнула из мрака внезапно, как чужое лицо, — ржавая, тяжёлая, с набухшими от сырости досками. Замок поблёскивал сталью, обросшей инеем.

Илья достал ключ.

На мгновение замер, сжимая холодное железо. Вспомнились слова Надежды: «Ключ — это не просто железка. Это тебе не дверка от сарая, а граница. Откроешь — назад уже не так просто захлопнуть будет».

«Уже непросто», — подумал он.

Ключ вошёл в скважину с сухим, неприятным скрежетом. Замок нехотя поддался, калитка приоткрылась, словно жалея о своём решении.

С мостков на него дохнула чёрная пустота реки.

Лёд под ними казался толстым;река схватилась как следует. Но у самого берега, там, где течение подтачивало корку снизу, темнела вытянутая полынья — узкая, как рассечённый ножом глаз. От неё шёл слабый пар; именно отсюда туман полз в деревню.

Илья остановился у перил. Пальцы сами нашли знакомую зарубку — ту самую, за которую когда‑то зацепился шарф.

Дерево под ладонью было шероховатым, изношенным, но крепким.

«Где‑то тут, подо мной, его и утащило», — подумал он, и желудок неприятно сжался.

Он опёрся руками о перила, наклонился, всматриваясь в тёмную прорезь воды.

— Ну? — произнёс он не слишком громко, но слова в ночной тишине прозвучали отчётливо. — Ты же любишь правду. Показать, как было, ты умеешь. Покажи. Мне. Не чужие ссоры, не чужую муку… покажи это. До весны не дотяну.

Вода сперва промолчала.

Лишь пар над полыньёй колыхнулся, словно от его дыхания, вытянулся вверх тонкой струйкой, затем начал расползаться в стороны.

Туман вокруг мостков шевельнулся, будто кто‑то невидимый поднялся из‑подо льда и двинулся к нему.

Воздух стал влажнее, холод проник за ворот, зашевелился на спине.

Сначала показалось, что это просто сгущается ночь. Белёсая дымка под ногами уплотнилась, поднялась чуть выше колен, заслонила доски. Потом в этой мути обозначился силуэт — чуть темнее тумана, зыбкий, женский.

Туманница.

Она не имела лица, но Илье показалось, будто он чувствует её взгляд — не глазами, а всем телом. Силуэт завис над полыньёй, лёгким движением, словно подолом, тронул синеватый край льда; по насту пробежала мелкая дрожь.

Илья стиснул зубы.

— Ты меня уже видела, — сказал он, не зная, слышит ли она слова или только то, что у него в груди. — В ту первую ночь. Дети на льду, крик… Ты показала и отняла. Я не ребёнок теперь, слышишь? Я выдержу. Только не тяни.

Туманница не ответила. Но дымка вокруг неё сгущалась, клубилась, как дыхание.

Поверхность воды в полынье стала ровнее, темнее. Ушёл слабый рябой свет, отражавший мутное небо; чёрная глубина стала гладкой, как зеркало.

И в этом зеркале появилось лицо.

Сначала — его собственное.

Илья увидел себя как в обычном отражении: шапка, надвинутые брови, тень от носа. Только глаза в воде были чуть темнее, чем в жизни, и смотрели не прямо, а будто поверх него — куда‑то дальше.

Потом отражение дрогнуло.

Линии лица начали расплываться, как тушь по мокрой бумаге. Скулы заострились, нос стал короче, губы — тоньше. Челюсть поднялась выше. Илье вдруг показалось, что он смотрит на мальчика лет десяти, который пытается быть на него похожим, но не успевает.

Мальчик в воде улыбнулся криво, по‑детски, и шагнул вперёд.

Илья резко вдохнул — на мостках никто не шевелился. Шаг был только в отражении.

За спиной мальчика, чуть дальше, под ледяной коркой начали просвечивать другие силуэты.

Сначала — размытые пятна, серые, с чёрными прожилками. Потом пятна вытянулись в фигуры. Он увидел сапоги — детские, с криво завязанными шнурками; подкатанные штаны; чужие, явно большие рукавицы. Лица ещё не было, но шапка — вязаный колпак, знакомый до боли рисунок.

«Мой», — вспыхнуло в голове.

Лёд стал прозрачнее.

Под ним проступили лица.

Не сразу — словно вода сопротивлялась, не желая расставаться с тем, что держала столько лет. Сначала — лишь бледные пятна, как от лунного света. Потом пятна обросли чертами. Глаза — широко открытые, чёрные, как сама полынья. Рот, изогнутый в крике. Щёки, к которым липнут пузырьки воздуха.

Лиц было несколько.

Одно — ближе всех. Мальчишеское, с торчащей прядью волос, прилипшей ко лбу. На шее — полосатый шарф, синий с красным. Тот самый, о котором говорил Семён.

Другое — чуть в стороне, вверх ногами, словно его вывернуло течением, как рыбу. Возможно, это был только отблеск первого, но Илье показалось, что и там кто‑то смотрит. Третье лицо возникло на самом краю поля зрения — маленькое, совсем детское, с выбившимися из‑под шапки светлыми волосами. Оно не кричало, только смотрело.

Илья почувствовал, как ноги сами собой подались вперёд.

Где‑то далеко, в юности, в ином времени, он уже делал этот шаг. Лёд под валенком тогда пружинил, жил, и вода снизу звенела, как натянутая струна.

Сейчас мостки были с виду крепки, доски не прогибались. Но у самой полыньи корка была не зимним уверенным панцирем, а тонкой, изъеденной чернотой наледью.

Он переступил через низкий борт мостков и опустился на колени — так, что до края полыньи оставался только один шаг.

Туманница чуть отпрянула, уступая ему место.

Из воды тянуло холодом, от которого сводило зубы. Но в этом холоде было что‑то знакомое, почти родное. Как будто он тянул не в глубину, а назад, к тому дню, где всё ещё можно успеть.

— Кто я тебе? — сорвалось с губ.

Голос прозвучал хрипло, глуше, чем он хотел.

Мальчик в отражении наклонил голову, как собака, пытающаяся расслышать.

— Ну же! — он почти крикнул. — Ты меня вытащил? Или я тебя утопил? Или… — горло перехватило спазмом, — …мы оба там были, а остальные решили, кто должен остаться?

Лёд не шевельнулся.

Под ним лица жили своей, подводной жизнью. У кого‑то из мальчишек от холода посинели губы, но взгляд оставался горячим, живым. Один — тот, что с шарфом, — протянул руку к поверхности, как к стеклу. Пальцы были бледные, прозрачные. Они замерли прямо под тонкой коркой, не касаясь её. Между ними и воздухом — всего ничего.

Илья услышал шёпот.

Не ушами — кожей, костями. Шёпот шёл не только снизу, от воды, но и с боков, от тумана, сверху, с невидимого неба.

Слова бессмысленно слипались, рассыпались, но среди них всплывали знакомые фразы.

…«сам полез»…

…«держать надо было, за руку»…

…«река взяла, кого должна»…

…«не всё, не всё»…

Последнее прозвучало совсем рядом, будто кто‑то ещё раз вывел эти буквы на Ильином столе.

В голове всё закружилось.

Он наклонился ниже, почти касаясь щекой ледяного воздуха над полыньёй. Холод ударил в лицо, в глаза. Лёд под локтями заскрипел.

Отражение мальчика приблизилось. Теперь его черты были уже не размыты. Нос привычной формы, с лёгкой горбинкой. Родинка на щеке. Чуть раскосые глаза — такой же, как у Ильи, взгляд исподлобья, немного нахмуренный.

«Я…», — пронеслось в сознании. — «Это я?»

В этот момент в воде, среди лиц, мелькнула ещё одна фигура.

Не детская.

Взрослые руки. Шершавая ладонь, хватающая за воротник. Кусок серой шерсти, облепленный льдинками. Запах мокрого сукна, бьющий в ноздри.

Он почти почувствовал рывок — тот, который когда‑то выдернул его из воды. Плечо будто заныло от старой боли.

Лёд под правым коленом тихо треснул.

Лёд вокруг полыньи был уже не зимней бронёй, а подтаявшей коркой. Днём, может, это бы и не почувствовалось, но ночь, туман, дыхание реки — всё подтачивало его снизу.

Тонкая трещина побежала от колена к чёрной прорези, как тёмная молния.

Он услышал, как где‑то под досками глухо вздохнула вода.

Шёпот усилился. Теперь в нём были не только слова, но и чьи‑то крики, смех, звон капели по пустому ведру.

Мальчик в отражении вскинул руки — словно хотел схватить его, утянуть к себе, в обратную сторону.

«Или наоборот?»

Илья потянулся навстречу.

Пальцы почти коснулись поверхности. Кожа ощутила влажный холод — не ледяной, но такой, который проникает до костей.

Ещё миг — и он бы подался вперёд окончательно.

Мостки под ним повели себя предсказуемо: край доски, подточенный влагой, хрустнул и просел. Колено съехало, ступня соскользнула по гладкому снежному накату, тело потеряло равновесие.

Воздух вырвался из груди с коротким «ах».

Чёрная щель полыньи внезапно стала ближе, шире. В ней встали на дыбы чужие, подлёдные лица.

В этот миг кто‑то рванул его сзади за шиворот.

Рывок оказался таким сильным, что ткань больно врезалась в горло, перехватив дыхание. Илью отбросило назад, от края, так резко, что он ободрал колени о шершавую доску. Лёд у полыньи с тихим стоном обвалился, вода поднялась, плеснула на нижнюю ступеньку.

Он рухнул на спину, на мостки, уставившись в серое, безликое небо. Мир качнулся.

Над ним склонились две фигуры.

Одна — та, туманная, женская, — отступала к реке, распадаясь на космы дыма. Другая — жёсткая, костлявая, тёплая — тяжело дышала ему в лицо.

— Ты… — выдохнул он, задыхаясь.

Игнат.

Старик‑Сторож держал его за воротник всё той же рукой. Пальцы вцепились железной хваткой, как клещи. Другой рукой он упирался в перила, чтобы не съехать следом.

Лицо его было бледнее обычного — не того здорового деревенского серого цвета, а почти пепельным. На бороде висели крошечные льдинки. Глубоко посаженные глаза смотрели сурово, безо всякого тумана.

Только в глубине их что‑то дрогнуло — страх или злость.

— От воды… — выдох Игната был прерывистым, — …дурью не пахнет. Это от людей такой дух. Чтоб тебя… — он перевёл дыхание, — …на чём держу, на том и придушу.

Он ещё раз дёрнул Илью к себе, оттаскивая на доски.

Рядом растекалась вода, маленькими ручейками, быстро схватываясь ледяной коркой.

Туманница стояла над полыньёй неподвижно, словно ждала, чем всё кончится. Потом, видимо поняв, что представление на сегодня завершено, тихо вернулась в свою стихию: её силуэт растаял, растворился в белизне, только туман стал чуть гуще.

Подо льдом лица исчезли. Осталась чёрная, гладкая вода.

Зеркальник, на мгновение показавший Илье чужие черты, ушёл в глубину.

— Вставай, — коротко приказал Игнат.

Он всё ещё хватал ртом воздух, как человек, пробежавший не один десяток саженей. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди со свистом, в горле хрипело. Но голос звучал привычно жёстко.

Илья попытался подняться — ноги ещё дрожали, ладони скользили по мокрой доске.

Старик подставил ему локоть.

— Соображаешь? — спросил. — Или ещё показать, где ты только что был?

— Зачем вы… здесь? — выговорил Илья, опираясь на чужое плечо. Мостки под ним теперь казались живыми, зыбкими.

— А ты думаешь, ночью тут кто гулять будет, кроме тебя? — Игнат скривился. — Ноги мои знают, куда надо, раньше головы доходят. Шум воды услышал — пошёл. У воды ночью быть можно только двоим: тем, кого она зовёт, и тем, кто за ними следом идёт, чтобы обратно вытаскивать. — Он закашлялся, согнулся пополам, будто его ударили под рёбра. Кашель был сухой, надрывный. — Но недолго уже мне туда‑сюда бегать.

Они дошли до калитки.

Снег у перил был примят, местами обледенел. Всё вокруг казалось одинаково серым, только полынья позади тянула чёрным зрачком.

Игнат отпустил Илью, сделал пару шагов сам — и вдруг сел прямо в сугроб, как человек, у которого ноги отказались служить.

Опустился он аккуратно, будто так и было задумано, — по‑стариковски, не спеша, но когда сел, лицо у него дёрнулось, словно от острой боли.

Рука сама собой прижалась к груди, скомкав полу старого армяка. Пальцы вцепились так же, как раньше — в ворот Ильи.

Дыхание стало совсем тяжёлым. Каждый вдох давался со свистом, каждый выдох — с тихим стоном.

Снег под ним быстро подтаял от тепла тела.

Илья, забыв про собственный страх, опустился рядом, хватая старика за локоть.

— Игнат… — голос сорвался. — Вам плохо? Давайте я позову… Марью, Надежду, кого…

Старик глухо усмехнулся.

— Не дёргайся, — просипел он. — Сердце… как лёд весной. Трещит, да не ломается. Пока. — Он медленно перевёл взгляд на Илью. — Вот и думал, что до весны дотяну тихо, рыбёшку да ребят из воды сторожа. А ты… — он качнул головой, — …решил заранее всю правду выдернуть, как корягу из ила.

— Я… — слова опять застряли. Всё, что хотелось сказать — оправдания, страх, злость, — смешалось в один ком.

Игнат посмотрел поверх него — туда, где в тумане скрывалась полынья.

— Ты думаешь, вода тебе враг? — спросил вдруг. — Или друг? Скажи.

Илья замер.

— Не знаю, — честно ответил он. — Она… показывает. Как будто… хочет, чтобы я видел. Но и тянет. Как сегодня.

— Всё верно, — кивнул Игнат. Пот с инеем блестел у него на лбу, хотя мороз стоял нешуточный. — Вода такая и есть. Она не заботится, выдержишь ты или нет. Она показывает то, что есть. Лёд — это мы, люди, себе придумываем. Чтобы не видеть. — Он втянул воздух, на секунду зажмурился. — Меня она уже не зовёт. Я своё навидался. Теперь… — он чуть усмехнулся уголком рта, — …твоё время вглядываться.

— А вы… — Илья сглотнул. — Вы же не можете… так… — Он вдруг ясно увидел: как тот же Игнат, только чуть моложе, вытаскивает из воды мальчишеское тело; как стоит на льду, хрипя так же, как сейчас, а вокруг голосят бабы. Видение было таким же острым, как подлёдные лица минуту назад.

Сердце ухнуло.

— Не тяни меня за язык, учитель, — сбивчиво пробормотал старик. — И так болтаю больше, чем положено. — Его глаза чуть смягчились. — Воды тебе хватит. И правды. Без меня дорисует. — Он пошевелил плечом, как будто на нём висел невидимый груз. — Я и так дольше задержался, чем полагается.

Он посмотрел на свою руку, всё ещё сжимавшую грудь.

— Видишь, дрожит, — произнёс он. — Это не от холода. Это время под лёд уходит. Скоро… — он прищурился, словно вглядывался во что‑то только ему видимое, — …скоро меня Туманово озеро позовёт. Там лёд другой — не ломается. Лежишь себе, и ровно тебе всё.

— Не говорите так, — резко сказал Илья. — Не время. Не сейчас. — Ему вдруг показалось, что если Игнат сейчас договорит фразу до конца, случится что‑то непоправимое — как с тем льдом, стоит только сделать лишний шаг.

— А когда, по‑твоему, время? — старик повернул к нему голову. — Всё вы, городские, думаете, что время где‑то впереди, отдельно. А оно вот — под ногами. — Он постучал кулаком по снегу. — Тонко уже. Ты сегодня это почувствовал.

Он тяжело вздохнул и перевёл взгляд обратно к реке.

Туман неспешно тёк над льдом, закрывая полынью почти полностью. Только узкая полоска чёрного мерцала, как незажившая рана.

— Я тебя уже один раз оттуда вытаскивал, — вдруг сказал Игнат, глядя в пустоту. — Можно было и не лазить больше. Но ты ведь из тех, кто пока сам в прорубь не заглянет, не успокоится. — В голосе не было упрёка, только усталое знание.

Илья растерянно посмотрел на него.

— Вы… помните? — прошептал он. — Тогда?

Старик криво усмехнулся.

— Я много чего помню, — ответил он. — И как ты в одном валенке остался, а второй мы потом внизу нашли. И как на льду двое были, а наверх один вынырнул. — Он посмотрел пристально. — Тебе сейчас легче будет от того, что я тебе тут старое поминать буду? Не будет. Всё равно воду смотреть надо самому. Но я тебе скажу одно. — Игнат чуть наклонился, будто собираясь доверить секрет. — Тогда ты был мальчишкой. Мальчишки тонут не от злости и не от вины. Они тонут, потому что взрослые где‑то недосмотрели. Это на их счёту, не на твоём.

Слова задели глубже, чем лёд.

Илья почувствовал, как внутри что‑то болезненно дёрнулось, пытаясь согласиться, но застревая на полпути — там, где годами копилась чужая формула: «Сам полез».

— Тогда почему… — начал он и осёкся.

Игнат сам закончил:

— Почему молчали? Почему сказали: «река забрала, кого должна»? — Он пожал плечами. — Потому что легче так. Потому что легче одному слову винить воду, чем десятку людей признать, что мостки гнилые, глаза отвели, да ещё и детей одних пустили. — Голос стал хриплым, но твёрдым. — Потому что Надежда в тот день решила деревню спасать, а не правду. Её дело. Моё было — вас из воды вынимать. Я своё сделал. — Он устало прикрыл веки. — А твоё теперь — с этими полуправдами разбираться. Но не ночью и не в одиночку.

Он снова схватился за грудь, дыхание совсем сбилось.

Снег вокруг слегка почернел от влаги.

— Игнат, — тихо позвал Илья. — Пойдём в дом. У меня рядом. Там печь, травы… Марья…

— Дом… — старик открыл глаза, в них блеснуло упрямство. — Дом у меня там, — дёрнул подбородком в сторону чёрной полосы реки. — Но пока ещё… — он ухватился за протянутую Ильёй руку, — …пока ещё можно до твоего дойти. Поможешь — а то вон, ноги не шибко слушаются.

Илья поднялся, подхватывая старика под локоть.

Тот встал медленно, словно каждое движение отдавалось в костях треском.

Они двинулись к деревне.

Туман охотно раздвигался перед ними, смыкаясь сзади, как занавес.

У калитки Илья оглянулся.

Полынья уже почти исчезла в белёсой дымке. Лёд вокруг казался ровным. Только если всмотреться, можно было разглядеть узкую, едва заметную трещину, бегущую от края мостков, — тонкую линию, которая то исчезала, то проступала снова.

На миг ему показалось, что в чёрной щели мелькнуло отражение — его же лицо, только чуть моложе. Губы в воде шевельнулись, словно складывая слово. Но туман закрыл воду раньше, чем он успел прочитать.

Дом встретил их тем же ровным теплом, что и провожал, только теперь оно показалось Илье почти обжигающим.

Хут, едва они переступили порог, зашипел:

— Вот, притащил, — констатировал он. — А я думал, ты одного себя утопить собрался, без свидетелей.

— Молчи, — бросил Илья. — Помоги лучше.

Домовой, ворча, сдвинул заслонку, добавил в печь пару поленьев, так что жар пошёл сильнее.

Игнат сел на лавку у стены, навалился на брёвна спиной. Глаза у него прикрылись, дыхание потихоньку стало ровнее, но каждый вздох всё равно отдавался в груди стоном.

— Не лежачий ещё, — проворчал он, словно оправдываясь. — Сяду — легче. — Он посмотрел на Илью. — Ты, учитель, больше ночью к полыньям один не ходи. Я тебе не нянька. Я и так не знаю, сколько раз ещё за ворот вытянуть смогу.

Тон был почти прежний, ворчливый. Но под ним звучало другое — усталое признание: силы и в самом деле на исходе.

— Я… — Илья опустил глаза, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый, вязкий ком. — Не буду. — Он поднял взгляд, встретился со стариковским. — Обещаю.

Игнат смотрел долго, будто проверяя, не очередная ли это полуправда.

Потом кивнул.

— Обещания у воды дают редко, — сказал он. — Она их помнит. — Он прикрыл глаза. — Запомнила и это.

Он откинул голову к стене, тяжело выдохнул. Лицо, освещённое дрожащим светом лампы, казалось высеченным из старого серого камня. Тени от бороды легли так, что черты застыли маской.

Хут тихо поскрёбся у печи, шепча себе под нос что‑то про «дураков», «стариков» и «лёд под кожей», но вслух больше ничего не добавил.

Илья стоял посреди избы, не зная, куда себя деть. Казалось, что мало места в нём самом — для всего сразу: для страха за Игната, для только что увиденных подо льдом лиц, для тяжёлых слов про детскую вину и взрослую ответственность.

Лёд под кожей больше не просто трещал — он расползался, оставляя пустоты, в которые одна за другой проваливались привычные оправдания.

Внутри оставалось всё меньше твёрдого.

Он подошёл к двери, приоткрыл её и выглянул в ночь.

Туман чуть отступил. Над деревней висело тусклое, будто замшевое небо. Где‑то далеко, за домами, за огородами, река всё так же лежала подо льдом, скрытая, но не ушедшая.

Лица подо льдом он уже видел. И знал, что это не последнее, что вода ему покажет.

За спиной тихо заскрипела лавка — Игнат перевернулся, устраиваясь удобнее.

Каждый его хриплый вдох напоминал: теперь на сердце Ильи тоже лежит часть этого груза. Не только старого, многолетнего, но и сегодняшнего — когда старик снова вытащил из чёрной воды взрослого дурака, решившего поспорить с рекой.

Илья закрыл дверь.

Тепло дома обхватило его со всех сторон, но внутри холод никуда не делся.

Он знал: когда в следующий раз пойдёт к воде — а пойдёт он всё равно, — рядом уже может не оказаться костлявой руки, которая в последний миг ухватит за воротник.

Память реки не меняется. Меняются только те, кто в неё смотрит.

Он сел на табурет, опёрся локтями о стол, спрятал лицо в ладони.

Снаружи, через стены, доносился едва слышный, но такой знакомый шёпот воды.