Река знает правду

Глава 9. Мёд, мука и Злыдни

Река знала правду и умела ждать.

Илья же впервые в жизни осознанно шёл ей навстречу — наперекор всем, кто твердил: «погоди».

К деревне он подошёл уже в сумерках. Туман к этому времени не развеялся, а, наоборот, сполз с полей ниже, залёг в низинах серыми лужами. Крыши изб, редкие огоньки в окнах, фигуры людей на улице — всё казалось чуть размытым, будто нарисованным тушью по влажной бумаге.

Возле его двора кто‑то стоял, навалившись грудью на столб калитки. Приглядевшись, Илья узнал Авдотьевну.

— О, идёт, — сказала она, не двигаясь с места. — Уж думала: Марья тебя своей травой до ночи убаюкает.

— Не убаюкала, — ответил он, откидывая щеколду. — Скорее наоборот.

— Оно и видно, — хмыкнула бабка. — Глаза как две щёлки, внутри всё кипит. Ты поосторожней, учитель. В нашем огороде не всё, что в городе, всходит.

Она говорила вроде бы шутя, но взгляд кинула цепкий, оценивающий.

— Завтра в школу-то пойдёшь? — спросила. — А то дети уже привыкли, что учитель есть. Без тебя опять по полям разбегутся.

— Пойду, — кивнул Илья. — Куда я денусь.

Авдотьевна, довольная ответом, поправила сбившийся платок.

— Тогда ступай, спи, — напутствовала она. — Ночью по реке не шастай. Знаю я вас, молодых. У меня окно к воде выходит, всё вижу.

Она побрела к своему дому, осторожно ступая по осклизлой тропке. Илья задержался во дворе, прислушиваясь. С реки тянуло сыростью, где‑то далеко глухо стонал лёд. Туман над водой светился едва заметной мутной полосой.

«Созреешь — река сама позовёт».

Он фыркнул про себя, отгоняя чужие слова, и, втянув голову в воротник, поднялся на крыльцо.

В избе его встретило знакомое покряхтывание печи и лёгкий, еле слышный скрип заслонки — словно кто‑то невидимый, спрятавшийся внутри, приветствовал хозяина.

— Я дома, — зачем‑то сказал Илья вслух, опуская саквояж у стены.

В ответ из-за печи донеслось тихое, довольное сопение, в углу зашуршал веник. Что‑то маленькое, невидимое глазу, но ощутимое кожей, сдвинуло книгу на столе на ладонь вправо и тут же вернуло обратно.

— Не трогай, — машинально одёрнул Илья. — Устал я. Завтра играй.

Хут — если это был он — обидчиво фыркнул. Где‑то под лавкой метнулась тень, чуть длиннее обычной, и тут же растворилась.

Илья снял пальто, повесил на гвоздь, покосился на побеленный бок печи.

— Ты бы хоть злыдней от дверей гонял, — буркнул он, удивляясь, как легко язык поворачивается к деревенской речи. — А то к Фёдору прицепились — ладно, там им и место. Но чтоб ко мне не лезли.

В ответ печь тихо, но выразительно щёлкнула заслонкой. Можно было счесть это случайностью, остывающим металлом, но Илья вдруг ощутил: его услышали. И, может быть, даже согласились.

Лёг он поздно. Сон пришёл тяжёлый, рваный, с обрывками трескающегося льда, чьих‑то голосов и упорно повторяющимся вопросом: «Ты что с этой правдой делать будешь?»

Ответа не было.

Утро выдалось яснее. Туман отступил к реке, оставив над деревней высокое, хоть и блёклое небо. На крышах подмёрзший снег блестел тусклым стеклом, из труб тянулся дым — топили плотнее, зима подбиралась ближе.

В школе стоял гам. Василиса, раскрасневшаяся, в великоватом зипуне с чужого плеча, влетела на крыльцо, едва не сбив Илью с ног.

— Ой, Илья Петрович! — она ухватилась за перила, удержалась. — Там у Ковальчука… такое!

— Тише, — осадил он её. — Что такое?

— Пчёлы! — выдохнула Василиса. — Опять! Он говорит, что его пчёлы весь цвет в соседском саду опылили, а тот ему ничего! А сосед кричит, что пчёл не звал — у него только яблони! Они там уже чуть не за грудки хватаются!

Она явно не преувеличивала, глаза горели любопытством и восторгом от чужой свары.

— За грудки? — переспросил Илья. — С утра пораньше?

— Ну… почти, — призналась она. — Но громко. Фёдор уже там. — И добавила с каким‑то мстительным удовольствием: — И злыдни.

Последнее слово она произнесла как имя старых знакомых, шкодливых псов.

— Ученица, — строго сказал Илья, хотя внутри всё напряглось, — ты в школу пришла или на базар? Буквы сами в голову не запрыгнут.

— А можно про буквы потом? — взмолилась Василиса. — Это же рядом совсем! Вон Мишка уже там… слышите?

С улицы действительно доносился гул голосов — тот особый деревенский шум, в котором ругань, смех и крики сплетаются в тугой узел.

Илья поморщился. Уроки уроками, но если сейчас соседей не разнимут, дети будут весь день сидеть как на иголках, косясь в окно.

«Разрешить конфликт, — привычно подумал он по‑городскому. — Где двое кричат, должен найтись третий, который спросит спокойно: кто, что, когда…»

— Ладно, — кивнул он. — Пять минут на «посмотреть» — и в класс. Василиса — рядом со мной. Без выкриков.

Она закивала так усердно, будто он пообещал ей не пять минут, а поездку в город на ярмарку.

Во дворе у Андрея Ковальчука и впрямь творилось неладное. Пчёл видно не было — холодно уже, попрятались, — но над рядком тёмных, приземистых ульев стоял фантомный, тревожный гул.

Сам Андрей — сухой, жилистый мужик с обветренным лицом — стоял посреди двора, замахиваясь на невидимого врага пустой рамкой от улья.

Напротив, через низкий плетень, тыкал пальцем в сторону сада его сосед — Авдей, круглолицый, с рыжей, как прелая листва, бородой. За его спиной чернели голые ветви яблонь, под которыми виднелись бурые пятна падалицы.

— Ты мне не тычь! — надрывался Андрей. — Мои пчёлы тебе урожай сделали, а ты мне нынче и банки мёда не даёшь! Вся твоя сладость — от моих трудяг!

— Твои пчёлы грамоте не обучены, где чей забор — не ведают! — не оставался в долгу Авдей. — Летают, что ветер. А яблони я свои ещё от деда сажал, не ты! Чего это я тебе за божью росу платить должен?

— Не за росу, за труд! — заведённо отвечал Андрей. — Ты вон на ярмарке яблоки возами продаёшь, барин нашёлся! А я весь год в пчёлах, как в дыму. А мне что? Шиш с маслом?

Возле плетня, чуть поодаль, уже успел пристроиться Фёдор. Вязаный шарф его болтался как удав, глазки бегали с одного спорщика на другого. Около его сапог, словно тени от несуществующих кошек, копошились злыдни — мелкие, лохматые, будто свалявшиеся комки ночи. Они тёрлись о ноги, вздрагивали от каждого нового крика, чуяли запах ссоры, как пёс — свежую кость.

Стоило Андрею взмахнуть руками, один из злыдней подпрыгивал, будто подхватывая жест. Когда Авдей выдыхал про «божью росу», другой, чёрный и вытянутый, присасывался к его словам, делая их вязкими, липкими.

Илья поморщился. Этих существ он замечал не первый день, но до сих пор старался не замечать, списывая на усталость и игру света. Сейчас же их было слишком много, и вели они себя слишком нагло, чтобы отмахнуться.

— Дядька Андрей, дядька Авдей! — громко окликнул Илья, подходя ближе. — Что за вече с утра? Дети на урок опаздывают.

Голоса разом притихли. Оба мужика повернулись к нему: Андрей — с полыхающим взором, Авдей — настороженно.

— А, учитель, — протянул Андрей. — Вот и добро, что ты. Ты ж грамотный, счёт знаешь. Скажи ты ему, — он ткнул рамкой в соседа, — разве это по справедливости?

Авдей поджал губы.

— Справедливость у нас, может, своя, — буркнул он, но возражать против третейского судьи не стал.

Фёдор тут же подсунулся ближе, делая вид, что просто любуется ульями. Злыдни вокруг него зашевелились живее, потянулись к новому голосу.

Илья глубоко вдохнул. Сцена — почти как в городе: двое спорят о долях, нужен посредник.

— Давайте по порядку, — начал он. — Андрей, в чём обида?

— В чём, в чём… — Андрей отёр лицо ладонью. — Всю весну и лето мои пчёлы в его сад летали. Видал сам — облаком там стояли. Я Авдею ещё тогда говорил: «Сосед, поделишься яблоками? Мои пчёлы тебе цвет облетали, завязь спасли». Он: «Да-да». А нынче, как яблоки собрал, а у меня взяток вышел скудный, говорит: «Ничего я тебе не должен».

— Врёт, — спокойно возразил Авдей. — Я ему говорил: урожай как выйдет, так и посмотрим. А нынче яблок кот наплакал. Заморозки побили. Чего мне делить? Семье самому мало. А пчёлы… они же не корова, милый человек. Они что Бог дал, то и берут.

— А мёда-то у меня и нет почти! — взвизгнул Андрей. — Он вон на ярмарку собрался. Всё его яблочки, да мои пчёлки виноваты!

Фёдор примирительно развёл руками.

— Ох вы, — протянул он елейно. — Илья Петрович, видите, как у нас. В городе, чай, не так? Там всё по бумажке: кто сколько яблок, кто сколько пчёл.

Илья поймал этот намёк и решил воспользоваться.

— А уговор был? — спросил. — Твёрдый? Или так, на словах?

Авдей фыркнул.

— Уговор... — сплюнул он. — По глазам всё видно. Не барин, чтобы расписки малевать.

— Соседское слово дороже всякой бумажки! — упрямо вставил Андрей. — Ты ж сказал тогда: «Будет урожай — поделюсь». Сам говорил!

Злыдни, словно почуяв, что спор перешёл на зыбкую почву «кто что сказал», заплясали вокруг. Один, особенно мелкий, вскарабкался Андрею на плечо, зашептал что‑то прямо в ухо, отчего тот ещё крепче стиснул рамку.

Илья невольно всмотрелся. Стало не по себе: он видит эту нечисть, а остальные — будто нет. Или просто привыкли жить с паразитами?

— Хорошо, — миролюбиво сказал он. — Давайте так. В этом году, выходит, яблок меньше. Авдею тяжело делиться. Но и Андрею обидно, что его труд не ценят. Может, услугой за услугу? Не яблоками, так делом?

— Каким делом… — начал было Андрей и осёкся.

— А чего, — оживился Авдей. — Он мне мёд простит, а я ему… — он задумался, подбирая, — …сено помогу косить летом. У него пасека, у меня косовица. Вся деревня свидетели.

Фёдор тут же встрял:

— О, так вы ещё и косовицу приплели, — ухмыльнулся он. — Там тоже вспомнить можно, кто кому чего… Только учитель наш запутается, бедный.

Злыдни, как по команде, подтянулись к нему плотнее. Они буквально ели этот смех, обтирались о его голени, лезли друг на друга, чтобы быть поближе к чужому раздражению.

— Фёдор, — жёстко сказал Илья. — Ты здесь зачем? Пчёл держишь или яблони?

— Я… — Фёдор на секунду растерялся, но быстро оправился. — Так, мимо иду. Людям помогу словом. Я же у нас — Сторож. Слежу, чтобы без драки.

Слово «Сторож» он вытянул с особым смаком, будто примеряя к себе чужой мундир. На мгновение Илье показалось, что злыдни вокруг него вспучились, потемнели, будто их погладили против шерсти.

«Он и сам не рад, что язык у него помело, — подумал Илья. — А всё равно не может иначе».

Он ещё раз перевёл взгляд с одного соседа на другого, пытаясь найти простое, чёткое решение, как в задачнике. Дано: два соседа, одна обида. Найти: справедливость.

Но тут в разговор врезалась тонкая, ломкая нота.

— Дядька Андрей, — подал голос Мишка, стоявший за спиной Ильи. — А ты прошлой осенью Авдея звал к себе мёд качать, а не позвал. Я слышал, как он бабе своей говорил: «Опять без нас обошлись». Может, он теперь потому и…

— Мишка! — оборвал его Илья, чувствуя, как воздух мгновенно густеет.

Но было поздно. Злыдни разом замерли, повисли чёрными кляксами между дворами, прислушиваясь. Фраза мальчишки — простая, неприглаженная — вспорола нарыв старых обид.

Андрей вспыхнул как сухая солома.

— Так он ещё и обижается! — взвился он. — Я тебя, Авдей, не позвал, потому что ты в тот день с Фёдором под лавкой валялся, вот почему! А мне пчёлы — не игрушка, они перегара не терпят!

Авдей пошёл пунцовыми пятнами.

— Я… — он сглотнул. — Я ж потом приходил, предлагал помочь, да ты…

— Хватит! — рявкнул Илья, понимая, что «по‑городскому» тут уже ничего не уладишь. Каждое новое слово только подбрасывало дров в костёр, и злыдни вокруг жирели на глазах, распушая свои лохматые хвосты.

— Детям в школу, — добавил он уже твёрже. — А вы… — он обвёл мужчин тяжёлым взглядом, — сами разбирайтесь. Не можете — идите к Надежде. Она у нас за мир отвечает.

Он чувствовал себя побеждённым. Не оттого, что спор не угас, а оттого, что его попытка «по счёту, по совести» обернулась лишь новой вспышкой старой злобы.

Злыдни, заметив, что учитель отходит, на секунду повернули к нему свои узкие глазки. В их взгляде читалось разочарованное любопытство: не задержался, не накормил собой.

Хут, мелькнувший в памяти, точно таким же взглядом иногда провожал падающую на пол крошку хлеба.

В лавке у Ольги к полудню тоже было неспокойно.

Илья зашёл туда после уроков — купить мела и пару тетрадей. Обычно здесь пахло мукой, копчёным салом и ядрёным мылом. Сегодня к этому примешивался запах кислого, нервного пота.

За прилавком стояла сама Ольга — обычно румяная, но сейчас красная не от печи, а от злости. Перед ней на полу зияло пустое место, очерченное рассыпанной мукой.

— Я глазами своими считала! — восклицала Ольга, размахивая амбарной книгой. — Десять мешков возчик сгрузил. Девять на месте. Один где? Кто, спрашиваю, у меня в лавке мышей размером с мешок развёл?

По лавке переминались несколько деревенских — кто за солью, кто за спичками, но сейчас всем было не до покупок. Обсуждали «пропажу», словно у всех сразу погреба сгорели.

— Может, возчик не довёз? — предположил кто‑то робко. — Или в расписке напутали?

— Возчик… — Ольга прищурилась. — Возчик — человек верный. Он мне под роспись сдавал. Вот! — она хлопнула ладонью по странице. — «Десять мешков муки пшеничной». Писано его рукой. А в подпол спускались сегодня только я и… — она осеклась, переводя тяжёлый взгляд на дверь.

Там, лёгок на помине, нарисовался Фёдор. Остановился на пороге, будто случайно заглянул.

— Ох, что это у вас шум да гам… — начал он елейно. — У кого опять мука не бела?

Злыдни, как и утром, волочились за ним, точно шлейф за барыней, только грязный и живой. Узкие, мохнатые, они сразу шмыгнули по углам, заглядывая в щели под прилавком, обнюхивая мучную пыль, надеясь и тут поживиться.

— А вот и ещё один помощничек, — Ольга развернула на Фёдора свой гнев. — Ты у меня вчера за солью заходил. В подпол я тебя сама провожала, светила. Может, скажешь, куда у меня десятый мешок испарился? По дороге не рассыпался?

Фёдор картинно всплеснул руками.

— Ольга, побойся бога! — Он даже изобразил обиду. — Ты ж меня знаешь. Я, может, и люблю… — он поискал слово поприличнее, — отдохнуть душой. Но чтоб муку тырить? Зачем она мне? Я что, пироги печь буду? — Он хохотнул, но как-то неуверенно.

— А кто ж тогда? — не унималась лавочница. — Дети? Авдотька? Учитель наш? — последняя догадка прозвучала как явная нелепица, но глаза её всё равно цепко ощупали Илью.

Тот почувствовал, как к щекам приливает жар.

— Я в подпол не спускался, — спокойно сказал он. — Мне и сверху мела хватает.

— Знаю, — буркнула Ольга. — Я к слову… для порядку. — Она тряхнула тетрадью.

— Может, в счёте ошибка? — осторожно предложил Илья. — Дайте глянуть.

Ольга, не возражая, сунула ему книгу. Бумага была жирная, шершавая от муки. Цифры — крупные, корявые, но понятные: «10».

— Если возчик ошибся… — начал Илья, листая дальше, — то и деньги должны не сойтись. Вы ж платили за десять?

— Платила, — отрезала Ольга. — Я вот, — она выудила из кармана передника засаленную бумажку, — у меня каждая копейка на счету. Я ж не Семён, чтоб лесом ворочать.

Илья сверил обе записи. Цифры сходились.

— Значит, либо возчик обсчитался и привёз меньше, либо… — он замялся, понимая, что второе «либо» повиснет в воздухе обвинением.

— Либо у Ольги в подполе дыра, — подсказал Фёдор с ухмылкой. — Ведёт прямо к Семёнову хлеву. Там уж мука сама себя найдёт.

— Ты, Федя, язык прикуси, — тут же огрызнулась Ольга. — У Семёна своя беда была, не хватало ему ещё твоих злыдней.

Слово прозвучало так громко, будто она пальцем на них указала. Мохнатые тени у ног Фёдора зашевелились, одна даже вспрыгнула на прилавок, потянулась к руке хозяйки. Та инстинктивно отдёрнула пальцы, хоть твари и не видела.

«Они их чувствуют, — подумал Илья. — Просто не называют, чтобы не кормить».

Он снова склонился над тетрадью, пытаясь зацепиться за логику. Городу он доверял в одном: если есть недостача, значит, где‑то ошибка или кража. И то, и другое оставляет след.

— Кто ещё был в подполе? — спросил он деловито. — Вчера, позавчера?

— Я, Фёдор этот окаянный… — Ольга задумалась. — Васька Гайдукова… да она темноты боится, как чёрт ладана. Пару раз Семён заходил, картошку на обмен привозил, но я его вниз не пускала, сама выносила. Знаю я: не всякого туда водить след.

— А Андрей? — вдруг спросил кто‑то от двери. — Он же мёд приносил.

Илья оглянулся. В проёме стоял тот самый Андрей, всё ещё хмурый после утренней перепалки.

— Я с мёдом был, — буркнул он. — И Ольга мне за него вчера муку сулила. Чтоб я булки своим испёк. Да только теперь, гляжу, мешка не хватает. И на кого спишем? На меня, что ли?

Слова его пахнули холодом. Злыдни от радости буквально подпрыгнули. Один, толстый, лоснящийся, забрался на мешок в углу и развалился, как кот на печи.

Илья почувствовал, как туго закручивается пружина. Здесь уже сплелось утреннее — пчёлы и яблоки — с новым — мука и мёд. А Фёдор, как всегда, торчал посередине, как гвоздь в сапоге.

— Я никого не виню, — поспешно сказал он. — Я только пытаюсь понять, где сбой. Ольга, дозволишь самому спуститься, пересчитать?

Ольга на мгновение прижала тетрадь к груди, будто защищая своё хозяйство от чужака. Потом всё‑таки кивнула.

— Лезь, — разрешила. — Только не навернись. Лестница у меня, как совесть у некоторых, гнилая.

Она откинула тяжёлую крышку, и из подвала пахнуло землёй и сырым зерном. Илья, подобрав полы пальто, осторожно спустился в темноту.

Внизу царил полумрак. В углу громоздились мешки, на боках белели неровные крестики — Ольгины метки. Илья подошёл, похлопал по первому, второму, третьему, пересчитал вслух:

— Раз… два… три… девять.

— Девять! — эхом подтвердила Ольга сверху. — Я ж говорю!

Он наклонился, посветил наверх, на квадратное оконце под потолком. Оно выходило на задний двор. Рама старая, но крепкая. Щели такие, что мышь пролезет, но мешок — нет.

— Через окно не вытащишь, — резюмировал он, выбираясь на свет. — Узко, да и высоко.

— Я сама знаю, — отозвалась Ольга. — У меня подпол не проходной двор. Значит, пока я глаза отвела, кто‑то через люк и уволок. Только не пойму — когда? Я ж вчера весь день тут, как привязанная. Разве что… — она снова прищурилась на Фёдора.

Тот возмутился:

— Ты на меня всех собак не вешай! Да я…

— Погодите, — вмешался Илья. — Давайте без обвинений, пока доказательств нет.

Он так и сказал — «доказательств», по‑городскому, сухо. Слово повисло в воздухе, чужое и неуместное.

— У нас «до‑ка‑за‑тельств» не водится, — протянул Фёдор, пробуя слово на вкус. — У нас тут просто: либо веришь человеку, либо нет. А если всё по бумажкам — так я в город не нанимался.

С каждой его фразой Злыдни оживали, будто кто‑то подкидывал им лакомые куски. Один, особенно наглый, шмыгнул к Ольгиному тазу с мёдом — остатки с ярмарки — окунулся туда тенью и вынырнул уже липким, блестящим, словно облепленным чужой сладостью.

Илья понял: если сейчас начнёт давить, допрашивать, как следователь, — только раздует пожар.

Но и молчать было тошно. Внутри скреблось то самое чувство: «не могу видеть, как всё пускают на самотёк».

— Я не пристав, — тихо сказал он. — И не судья. Но скажу одно: если кто‑то взял этот мешок, думая, что шито-крыто — знайте: заметили. И мука эта впрок не пойдёт. Комом в горле встанет.

Слова были слабые, детские почти, но произнести их надо было. Ольга хмыкнула:

— В горле… — повторила. — Это верно. Пускай подавится.

Фёдор зачем‑то размашисто перекрестился. Злыдни вокруг него разом пригнулись, шарахнулись от креста, как от огня.

Илья вышел из лавки с чугунной головой. Тетради и мел в руках казались чем‑то нелепым на фоне той липкой, тягостной мути, что осталась внутри.

«Одни и те же слова, — думал он. — «Сам виноват», «подавись», «веришь — не веришь». И никто не ищет правды. Кто взял? Зачем?»

Он знал, что где‑то здесь есть простая истина. Может, мешок стащили мальчишки на спор, может — кто‑то из бедняков, у кого дома шаром покати. Может, всё же возчик. Но пока всё укутано в кокон из догадок и обид, истины не видать.

А Злыдни тем временем жиреют, лоснятся их невидимые бока.

В классе после обеда было не легче.

Дети уже знали всё: и про пасеку, и про муку. В деревне новости быстрее ветра летают.

— Илья Петрович, — шептал Мишка, пока остальные скрипели перьями, — а правда, что Федя мешок упёр? Василисина мамка сказывала, он вчера с белым мешком на горбу шёл, вылитый медведь.

— Мишка, пиши, — устало отозвался Илья. — Про медведей в сочинении расскажешь.

— А пчёлы… — подала голос с задней парты Василиса. — Они же не виноваты, правда? Это взрослые всё лаются. Пчёлам всё равно, чьи цветы.

Она сказала это с такой детской мудростью, что Илья на секунду захотел улыбнуться.

— Пчёлам всё равно, — подтвердил он. — А людям — нет.

Он поймал на себе взгляды десятков глаз: любопытные, ждущие. Дети надеялись, что учитель сейчас всё объяснит, расставит по полкам, скажет, кто прав. Как в задачке, где есть правильный ответ.

Но у него этого ответа не было. Только горький осадок от чужих недомолвок.

К концу уроков он чувствовал себя выжатым, как лимон.

— На сегодня всё, — он захлопнул журнал. — Завтра продолжим. Василиса, доску вытри. Мишка — тряпку не бросай где попало.

Дети зашуршали, загалдели, высыпая на улицу. Кто‑то уже на пороге спросил:

— А ты за кого? За Ковальчука или за Авдея?

— А у Ольги мешок кто слямзил? Твой брат не брал?

Эти вопросы, прямые и жестокие, резанули Илью по сердцу. Дети повторяли то, что взрослые шептали по углам.

«Кем я должен быть для них? — думал он, собирая мел в коробку. — Тем, кто знает ответы. А я сам блуждаю в трёх соснах».

Вечером, когда первые звёзды проклюнулись в разрывах облаков, Илья вышел на крыльцо. В избе было душно, в голове — тесно от мыслей.

За день ничего не решилось. Андрей с Авдеем разошлись, не подравшись, но и руки не пожали. Ольга, похоже, будет пересчитывать свои мешки до вторых петухов. Фёдор же ходил гоголем, довольный, как кот, стащивший сметану.

Злыдни вели себя под стать хозяевам: пока Илья шёл по улице, то и дело замечал боковым зрением, как юркие тени шмыгают от забора к забору. У двора Андрея — целый выводок, обнюхивают пустые рамки. У лавки Ольги — пара особенно упитанных, роются в мучной пыли. У крыльца Фёдора — просто чёрный клубок, не разберёшь, где одна тварь, где другая.

Лишь у дома Анны было тихо. Там Злыдни держались поодаль, будто боялись переступить невидимую черту — может, её молчания страшились.

Илья замер, вслушиваясь в тишину. Со стороны реки доносился привычный шорох льда, плеск открытой воды на перекатах. Где‑то брехнула собака и смолкла.

«В городе я бы написал заявление, — думал он. — «Прошу разобраться». Здесь пристав — Надежда. Но и она живёт в этом «так заведено». Её правда — худой мир лучше доброй ссоры».

Он вспомнил слова Марьи о цене. Вспомнил, как легко Мишкина фраза вскрыла гнойник старой обиды. И как Злыдни на миг растерялись от прямого света — а потом вернулись, когда люди снова начали врать.

«Они боятся правды, как света», — всплыла мысль.

Свет… правда… река.

Словно откликаясь на его мысли, там, где за огородами чернел спуск к воде, мигнул слабый огонёк. Дрогнул — и пропал. Потом появился снова, чуть ближе. Крохотный, желтоватый, он пульсировал в темноте, как живое сердце.

Сначала Илья решил — фонарь. Потом понял — слишком мал, слишком лёгок. Он плыл по воздуху, не касаясь травы.

Водяной светлячок. Вестник.

Илья стоял, не шевелясь, и смотрел, как этот светлячок, словно осторожная птаха, подлетает к границе его двора, зависает, потом отскакивает назад — к реке. Зовёт.

«Созреешь — река сама позовёт».

— Я что, уже созрел? — глухо спросил он в пустоту.

Хут в печи деликатно кашлянул, как старик, которого спросили глупость. В углу звякнула ложка о кружку.

Илья почувствовал, как внутри борются два желания. Одно — спрятаться здесь, в тепле, среди книг и понятных правил, не лезть туда, где кончается власть учителя. Другое — пойти за этим светом, к реке, которая, возможно, знает то, что люди прячут по углам.

Сегодня, среди споров о мёде и муке, он понял: его городские «доказательства» здесь — пустой звук. Люди могут переврать цифры, спрятать улики, забыть слово. Река — нет. Она либо покажет дно, либо утопит. Но врать не станет.

В груди кольнуло — страх пополам с отчаянной надеждой.

Огонёк снова вспыхнул внизу, у самой тропинки. Ждал терпеливо.

— Ну? — читалось в его мерцании.

Илья нащупал в кармане ключ от мостков. Железо холодило пальцы.

«Если за правду надо платить…»

Сегодня он уже начал платить — своим спокойствием, уважением взрослых, доверием детей. За попытки пригладить ложь красивыми словами.

«А если иначе? — мелькнуло. — Не словами, а водой?»

Ноги сами повели его с крыльца — вниз, в стылую тьму огорода, туда, где дрожал и манил живой огонёк.

Злыдни у соседних плетней встрепенулись, почуяв неладное. Некоторые подняли морды, зашипели, видя, куда направляется человек. Но следом не пошли. На границе, там, где земля обрывалась к реке, они застывали, топтались и, поджав хвосты, отступали в тень.

Там, внизу, была уже не их власть.

Илья шагнул к воде — не как путник, сбившийся с дороги, а как тот, кто пришёл за ответом.

Река ждала. И сегодня она была готова говорить.