Река знает правду

Глава 19. Неполный рассказ

Проснулся он оттого, что кто‑то негромко, но настойчиво скребся — не в дверь, а, казалось, прямо в голову. Сначала почудилось, будто лед под кожей опять трескается, лопается тонкими нитями, а следом хлещет ледяная вода. Потом понял: это просто сердце гулко стучит в висках, а печь ровно дышит, выбрасывая волны сухого тепла.

В избе было уже светло — не солнечно, а так, сероватый зимний день просочился сквозь мутные оконца. Над головой тихонько потрескивала балка, в печи перешёптывались угли.

— Проспал, — сам себе сказал Илья, с трудом отрываясь от лавки.

Тело ныло, будто его кто ночью волоком тащил обратно через Пойму. Валенки у печи подсохли, но грязь на них застыла серо‑чёрной коркой. Шуба, брошенная с вечера на крючок, провисла тяжело, словно тот мокрый мешок, о котором поминал Хут.

Печная заслонка приподнялась на палец.

— Живой, — проскрипел знакомый голосок. — Не утоп, не замёрз, не сбежал. И на том спасибо.

— Утро доброе, — отозвался Илья, растирая лицо ладонями.

— Доброе… кому как, — пробурчал домовой. — Тебе, гляжу, опять всю ночь по льду бегалось. Пыхтел, ворочался. Один раз так головой о стену стукнулся, что я уж думал — потолок обвалишь.

Илья промычал что‑то неопределённое. Сон и вправду был тяжелый, рваный: то красный шарф мелькнёт, то болотная жижа вскипит, то Анна, проваливаясь в чёрную дыру, тянет его за рукав. Проснулся — во рту вкус железа, в груди сквозная пустота.

Он налил в кружку вчерашнюю воду, отхлебнул — тёплая, печь за ночь прогрела. На ощупь проверил: ключ под рубахой на месте, холодит кожу, как всегда.

— К Надежде тебя с утра кличут, — сообщил Хут буднично, словно о погоде. — Авдотьевна тут шмыгала под окном, пока ты ещё бревном лежал. «Передай, — говорит, — хозяину, чтоб к Старой Избе ноги свои городские тащил, как только очи продерёт».

— Видел её? — удивился Илья.

— Стены шепчут, — насмешливо отозвался домовой. — Дверь у тебя, между прочим, не глухая. Да и шаги старушечьи я за версту чую. — Он прищурился невидимым глазом из щели. — Надежда, видно, опять какое дело на тебя взвалить хочет. Не любит она, когда люди долго в печной тени сидят. Всё гонит.

Илья вздохнул. Хотелось ещё немного поваляться в тепле, притвориться, что внешнего мира не существует, но Старая Изба не принимала отказов.

Он натянул подсохшие носки, сунул ноги в ещё влажноватые внутри валенки — те неприятно хлюпнули. Накинул шубу, затянул ремень, ногой задвинул саквояж глубже под стол — чтобы не мозолил глаза своим обещанием «до весны».

— Ты, хозяин, — хмыкнул Хут на прощание, — сегодня в лесу с тропы не сходи. Лес нынче не к каждому ласков.

— В лесу? — переспросил Илья, но печь уже гудела ровно, будто и не говорила вовсе.

***

У Старой Избы было людно. Дым из трубы поднимался ровным столбом, над крыльцом вился пар: видать, на кухне прела каша для тех, кто с утра сбегается по делам. На завалинке сидели две старухи, перебирая новости, как куры зерно, и поклёвывая каждое слово.

При виде Ильи одна из них решительно поднялась.

— А, нашёлся! — покачала она головой. — Я уж думала, Надежда сама за тобой пойдёт. Давай‑давай, — подтолкнула его к ступеням, — не задерживай старших.

В сенях пахло дымом, кислым тестом и какой‑то резкой сушёной травой. В горнице, где Надежда устроила себе и штаб, и приёмную, было жарко и тесно от вещей: лавки, кованый сундук, стол, а над ним — тёмные лики икон вперемешку со связками трав.

Надежда стояла у стола, подпирая ладонью поясницу. На лице — та же неизменная решимость, только тени под глазами залегли глубже.

— Пришёл, — сказала она, словно подвела итог в ведомости. — Слава Богу. — Взглядом указала на стул. — Садись, учитель.

Илья сел, комкая шапку в руках.

— Накануне у Марьи были, — без предисловий начала Надежда. — Она мне с вечера весточку прислала. — Кивнула на угол, где на лавке лежали свёрток в грубой холстине и тёмная бутыль. — Настойку для Якуба передать надо. Да и поговорить с ним. Не к каждому он выйдет, а на тебя, — она прищурилась, — может и глянуть.

— На меня? — не понял Илья.

— Не виляй, — оборвала она. — Ты у нас теперь не только буквы детям показываешь, сам знаешь. — Голос её чуть смягчился. — Да и вообще… Мужику с мужиком проще. Я ему — слово, Марья — траву, а он всё одно в лес уходит, в заимку свою. Звери ему роднее людей стали.

Она придвинула к нему свёрток и бутыль.

— Вот, — припечатала. — В тряпице — хлеб да кус сала от Авдотьевны, гостинец. А в бутылке — Марьина настойка. Для костей, для усмирения страха. Старый он уже, хоть и крепкий с виду. — Помолчала, потом добавила: — Анну с собой возьми.

Илья вскинул голову.

— Анну?

— А кого ещё? — искренне удивилась Надежда. — Она дорогу к Якубу знает лучше тебя, не заплутаете. Да и… — глаза её скользнули куда‑то поверх его плеча, — после Поймы вам двоим сподручнее вместе ходить. Порознь пропадёте, а вдвоём, глядишь, и выкарабкаетесь. — Тон снова стал деловым. — В школу сегодня попозже придёшь, уроки перенесём. Дети по снегу не разбегутся.

Она вдруг устало потерла переносицу.

— И ещё, — добавила тише. — Якуб вчера ко мне человека присылал. Говорит, Кадук из своих ям повыполз. Воронки по лесу ставит. — Она презрительно хмыкнула. — Болотная нечисть, что с неё взять, но всё равно… ноги берегите. Куда ни ступят — там и провал.

Илья невольно вспомнил, как Лазавик вчера шипел на краю зрения, рисуя ему городскую комнату и живых родителей. И как он тогда, наперекор мороку, шагнул не туда, где «хорошо», а туда, где Анна за руку цепляется.

— Понял, — кивнул он.

— Вот и ладно, — сухо подвела черту Надежда. — Анна сейчас в школе, полы моет. Зайдёшь, заберёшь, и сразу в лес. Пока день не переломился.

***

В школе стоял густой запах мокрого дерева и мела. Анна как раз выжимала тряпку над ведром; рукава закатаны до локтей, коса перекинута на грудь, чтоб не мешалась.

При виде Ильи она замерла, но тут же овладела собой. Вчерашний их разговор у Марьи — как и тяжёлая дорога — незримо висел между ними.

— Надежда велела, — сказал Илья вместо приветствия. — К Якубу надо сходить. Настойку от Марьи снесть.

— В лес? — Анна машинально докрутила тряпку. — Опять?

— Не через Пойму, — поспешил успокоить он. — По верху, лесом. Она говорит, ты тропу знаешь.

Анна вздохнула, вытерла мокрые руки о передник.

— Знаю, — коротко ответила. — Сейчас только ведро вынесу.

Он помог ей вытащить тяжёлое ведро на крыльцо, выплеснул грязную воду за угол, в сугроб. Анна тем временем накинула старую шубёнку, повязала платок.

— К Якубу, значит, — пробормотала она, словно самой себе. — Нелюдим он. Но неживым не даст стать. — Бросила взгляд на свёрток у Ильи в руках. — Это ему лучшее лекарство.

— Настойка Марьина, — пояснил Илья, почему-то краснея, будто в чём‑то виноват. — И хлеб.

Она коротко кивнула и вышла на улицу первой.

***

Лес встречал иначе, чем вчерашняя Пойма. Там — молочный туман, липкая жижа, чужой шёпот. Здесь — тишина, звенящая от мороза, и сухой скрип снега под валенками. Деревья стояли ровными рядами — чёрные колонны, присыпанные серебром инея. Солнце, спрятавшись за облаками, всё же угадывалось где‑то в вышине — свет резал глаза, отражаясь от наста.

Анна шла чуть впереди, ступала легко, несмотря на усталость; валенки у неё почти не шуршали. Она ощупывала тропу палкой, выискивая старые, надёжные кочки.

— Марья сказывала, — бросила она через плечо, — что нынче лес как решето. Глядишь — снег, а под ним пустота. — Она кивнула в сторону. — Видите? Вроде просто лунка, а если ступить — по колено уйдёте. А то и глубже.

Илья пригляделся. Под елью действительно чернело пятно — снег там просел, края обледенели, а посередине торчал обломанный сучок, словно палец, указующий в преисподнюю. Из ямки тянуло стылой сыростью.

— Это Кадук? — спросил он.

— Его работа, — уклончиво ответила Анна. — Он любит так: не прямо в трясину, а помалу. Чтобы человек сперва подумал: «Пронесло», — а потом, через шаг, и ухнул.

Слова её странно отозвались в груди. Илья подумал про свои полуправды, про то, как он учится молчать в нужных местах — и в ненужных тоже.

— Анна… — начал он.

Она обернулась: на щеках лёгкий румянец от мороза, в глазах — настороженность, но уже не та, колючая, что была недели две назад. Скорее ожидание.

— Про вчера, — выдохнул он. — Про то, что ты мне… поведала. Я… — он сжал свёрток так, что бумага хрустнула, — я всё равно не всё сказал.

— Знаю, — просто ответила она, не сбавляя шага. — Не успели. — Прошла ещё немного, потом добавила спокойнее: — Вон даже лес слушает. — Она кивнула на ближайшую сосну, где на коре затаился нарост в форме уха. — Он вчера, как мы из Поймы шли, тоже слушал. А нынче молчит. Значит, даст вам ещё одну попытку. — Она криво улыбнулась. — Только смотрите, не тяните до весны.

Илья невольно усмехнулся, хоть слова ударили точно в цель.

— Сегодня Якуб рассказывать будет, — продолжила она. — У него тоже сказ неполный. Сколько лет живёт — а всё половину в себе держит. Может, вам хоть что‑то обронит. Остальное… — пожала плечами, — сами у Реки спросите как привыкли.

Он хотел возразить, что вовсе не «привык», что ему каждый раз дорого даётся этот безмолвный вопрос, но сдержался. Снег под ногами стал плотнее, тропа вилась меж елями. Лес с каждой сотней шагов становился глуше, темнее. Деревенские звуки давно остались позади, только где‑то вдалеке гулко каркнул ворон.

***

Изба лесника стояла на небольшой поляне, взятой в кольцо елями. Крыша присыпана снегом, как меховой шапкой, из трубы — едва заметная струйка дыма. Возле стены — поленница, дрова уложены рядок к рядку, топор в колоде. Видна была рука человека, который привык жить с лесом на «ты».

Собака залаяла ещё до того, как они показались из‑за деревьев. Низкая, коренастая, с густой свалявшейся шерстью, она выскочила из‑под крыльца и остановилась на безопасном расстоянии, глухо рыча.

— Тихо, Рыжуха, свои, — раздался из‑за двери хрипловатый бас.

Петли скрипнули, и на пороге возник Якуб. Сутулый, в стёганом ватнике, на голове — облезлая ушанка. Борода с проседью, глаза тёмные, глубоко посаженные, смотрят исподлобья. Лицо обветренное, морщины — как трещины на старом пне.

Он уставился на гостей, и Илье показалось, что взгляд его сначала скользнул мимо, к деревьям, и лишь потом вернулся к людям — цепкий, с невольным удивлением.

— Надеждины гонцы, — хмыкнул лесник, не двигаясь с места. — Одной после болота лесов мало, так ещё и учителя в провожатые взяла.

Анна коротко поклонилась.

— День добрый, дядько Якуб. Марья вот передавала.

Она кивнула на свёрток, Илья приподнял бутыль.

— Настойка от Марьи, — пояснил. — Для костей. И хлеб с салом.

— Кости мои сами разберутся, когда им болеть, — буркнул Якуб, но посторонился, давая проход. — Заходите, коли пришли.

Внутри пахло хвойным духом, живицей и звериным жильём: выделанными шкурами, вяленым мясом. По стенам — рога, силки, мешки с припасами. На крюке над печью — закопченный котелок. В углу, у окна — широкая лавка, застеленная мехом.

Якуб принял у Ильи бутыль, поднёс к свету, разглядывая густую тёмную жидкость.

— Знает старуха, как мужику до весны дотянуть, — проворчал, но в голосе сквозила благодарность. Поставил посудину на стол. — Хлеб туда же клади.

Анна тем временем скинула шубёнку, отряхнула снег. Собака улеглась у порога, настороженно поглядывая на пришлых, но уже не скалилась.

— Садитесь, — махнул рукой лесник. — Чего столбами стоять.

Илья опустился на лавку, ощущая, как под ним приятно поскрипывает старое дерево. Анна присела поодаль, ближе к теплу печи.

— Надежда говорила, вы меня к себе на порог не пустите, — начал Илья, чтобы хоть как‑то разбить тишину. — А вы вот…

— Не Надеждин я, и не твой, — резко отрезал Якуб. — Я лесной. — Потом смягчился чуть. — Но раз уж Марья руку приложила, отказать не могу. Её трава посильнее иной молитвы будет. — Он огладил бороду. — Вы мне, стало быть, зачем сдались? Настойку принесть и мальчишка мог бы. А раз вас двоих в чащу погнали — дело серьёзнее.

Он сел напротив, навалившись локтями на столешницу.

— Надежда сказала, — осторожно произнес Илья, — что вы видели… в лесу недоброе. Про Кадука. Про воронки.

При имени болотного духа лесник скривился, как от зубной боли.

— Видеть мне его хватило, — проворчал. — Слишком уж он нынче осмелел. Раньше сидел себе в низинах, в гнилых топях. Только охотник зазевается — цап за пятку. А теперь… — он махнул рукой в сторону бревенчатой стены, за которой темнел лес, — по косогорам пошёл. По старым тропам. Как ржавчина: где тонко, там и проступает.

Он достал из‑под стола берестяной туесок, выудил оттуда кусок узловатого корня, бросил в котелок. По избе поплыл запах едкий, но бодрящий.

— Глядите в оба, — продолжил он тише. — Где снег сам собой воронками проваливается, будто его изнутри огнём выжгли, — туда ни ногой. Кадук любит, когда сверху бело, а снизу — пустота. Человек глядит — ровно, чисто, а там уже могила готовая. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Илью. — И ещё любит чужими голосами кликать. Сам-то он немой почти, голос у него гадкий, скрежещущий. Зато есть у него подручная, Зазывка. Та как чью личину наденет, так и пойдёт перед людьми плясать, родными голосами манить.

Анна поёжилась, плотнее запахнула шаль.

— Зазывка… — повторил Илья. — Вроде поминали её. Что в лозе сидит.

— Да где её только нет, — хмыкнул Якуб. — В лозе, в кустах, в ельнике. Где человеку тропка короче кажется — там она и шепчет: «Сюда, сюда, тут прямее». — Он постучал узловатым пальцем по столу. — Так запомните: лес нынче не «легче». Легче будет только ему, когда вы ему в глотку свалитесь. Вам надобно — чтоб надёжнее. По кочкам, по следу, по уму. Но не по шёпоту.

Слова его звучали грубо, но весомо, как камни. Илья невольно кивнул.

Повисла пауза. В печи треснуло полено, выбросив сноп искр. Снаружи, за стеной, хрипло каркнул ворон.

— Вы… — Илья почувствовал, как перехватило горло, но всё же решился: — вы давно в этих местах? Тогда… двадцать лет назад, вы тоже здесь жили?

Якуб напрягся всем телом. Взгляд его метнулся от лица Ильи к окну, где за мутным стеклом синели сумерки.

— Был, — коротко ответил. — А что?

— Говорят… — Илья искал глазами поддержки у Анны, но та застыла, прямая как струна, — говорят, вы тоже тогда… у реки были. Когда мальчик… — язык снова не повернулся назвать имя, чужое, но ставшее пугающе близким, — ушёл под лёд.

Тишина сгустилась, стала почти осязаемой.

Якуб не шевелился. Только кулак на столе медленно сжался, побелели костяшки. Собака у порога вскинула голову, повела ухом.

— Много чего болтают, — наконец выдавил лесник. — Люди любят, когда у каждой беды свидетель находится.

— Но вы… — настаивал Илья. — Вы же лес тогда знали так же, как сейчас. Могли видеть…

— Видел! — рявкнул Якуб, перебивая. — Видел. — Глаза его наконец встретились с глазами Ильи, и плескалась в них не злость, а застарелая, въевшаяся в душу мука. — Стоял, как дуб трухлявый, в кустах. Делянку осматривал, или лешего какого искал — не помню уж. Гляжу — мосток наш, как на ладони. Лёд вокруг него весь в паутине, чёрный, гнилой. Кричать надо было. А язык к нёбу примёрз. Думал: «Щас, ещё шаг — и пронесёт…» — он глухо хмыкнул. — А «ещё шаг» и случился.

Анна, опустив голову, смотрела в пол. Пальцы её терзали бахрому шали.

— Крик был, — продолжал Якуб, будто слова сами рвались наружу, царапая горло. — Один. Детский, звонкий. Потом — другие, взрослые, страшные. И плеск. Я только смотреть и мог. Стою истуканом и думаю: «Обойдётся». А оно не обошлось. — Он с силой потер лицо ладонью. — Потом уж багры, шапки, вой бабий… Всё, что вы и без меня знаете. — Выдохнул тяжело, будто воздух из него выпустили. — Вот и весь сказ.

— Не весь, — тихо проронила Анна, не поднимая головы.

Лесник дёрнулся, словно от удара хлыстом.

— Остальное уже Река знает, — отрезал он. — И мне о том толковать поздно. Я своё молчание отработал. — Он резко поднялся, с грохотом отодвинув табурет. — Что Надежда велела — я всё передал. Про воронки, про Зазывку. Дальше своим умом живите. Я в те дела больше не лезу. Одного раза хватило по горло.

Он подошёл к двери, распахнул её настежь, впуская холод.

— День короткий, — бросил сухо. — Надо вам до темна к людям успеть. Лес нынче не для ночлега.

Анна встала первой, зашуршав юбкой. Илья тоже поднялся, чувствуя, как наливается свинцом что‑то внутри: и от Якубова «видел, да промолчал», и от того, чего лесник так и не договорил.

— Спасибо, дядько Якуб, — тихо сказала Анна, проходя мимо.

— Не мне, Марье спасибо скажешь, — буркнул он, но взглядом задержался на ней дольше, чем на Илье. Было в этом взгляде что‑то виноватое, просьба о прощении, которую гордость не давала произнести вслух.

Илья на пороге обернулся.

— Если… — начал было, но лесник махнул рукой.

— Ступай, учитель. Не всё сразу. Лес — он терпеливый, а люди — нет.

***

Обратный путь казался короче. Может, оттого, что знали, что ждёт впереди — тёплые крыши, дым, живые голоса. А может, слова Якуба, тяжёлые и страшные, всё же перевесили страх перед неведомым.

С неба посыпалась мелкая ледяная крупа — не снегопад, а так, мутная взвесь. Деревья сомкнулись плотной стеной. Где‑то в вышине мелькнула белка, цокнула и исчезла в хвое.

Анна долго молчала. Илья тоже не спешил нарушать тишину, переваривая услышанное.

— «Думал, обойдётся», — вдруг тихо повторила она чужие слова. — Они все тогда так думали. — Остановилась, повернулась к нему. — И вы тоже тогда, да? Думали: «Само… как‑нибудь устроится».

Он не нашёл ответа. Да и не требовался он — Анна уже отвернулась и пошла дальше.

Чем ближе подходили к опушке, тем чаще попадались на глаза воронки — точь-в-точь как Якуб описывал. Одни — малые, словно кто посохом снег проткнул. Другие — широкие, с прогалиной чёрной земли в центре. Из некоторых курился парок, пахло сырым железом и прелым корнем.

— Обходим, — коротко командовала Анна. — Здесь старое русло шло. Теперь Кадук его под себя подмял.

Они двигались зигзагом, лавируя меж невидимых капканов. Илья всякий раз чувствовал, как снег под подошвой пружинит, пробует на прочность: выдержит или подастся.

— Как в разговоре, — пробормотал он. — Слово скажешь — и не знаешь: провалишься или устоишь.

— Вы опять про своё? — без укора спросила Анна.

— Про наше, — поправил он. — Про то, что у каждого своё «если бы» и «обойдётся». — Хмыкнул горько. — А в итоге у всех под ногами одна и та же трясина.

Анна не ответила, лишь крепче перехватила ремешок сумки.

Лес начал редеть. Меж стволов появились просветы, впереди угадывалась сизая полоса неба.

И тут справа, из густого кустарника, долетел звонкий, до боли знакомый голос:

— Анька! Эй, Анька! — с той самой насмешливой оттяжкой. — Чего вы там, как черепахи, ползёте? Тут стежка прямее!

Анна встала как вкопанная. Илья замер, сердце пропустило удар.

Из-за деревьев вынырнула фигурка — рыжая шапчонка, кургузая куртка, рукава засучены не по погоде. Василиса, собственной персоной: веснушки рассыпаны, глаза — хитрые щёлочки, в руках — сухая ветка, которой она, хохоча, размахивала.

— Ну вы даёте! — фыркнула девчонка, подпрыгивая. — Я вас почитай час жду, думала — сгинули. Надежда сказывала, вы лесом пойдёте, я и выбежала перенять. Тут, — она махнула рукой в сторону, — ежели меж елей шмыгнуть, аккурат на Речную улицу выскочите. А вы всё кругами да кочками…

Голос её звенел, как всегда, но было в нём что‑то пустое, плоское, как звук в пустой бочке. Илью продрал мороз по коже.

Анна шагнула вперёд.

— Василиса? — недоверчиво протянула. — Ты что тут забыла? Тебе ж мать настрого запретила одной в лес…

— Ой, не заводи, — отмахнулась «Василиса». — Мать, мать… — Она картинно закатила глаза. — Я быстрее всех бегаю, меня никакой Кадук не сцапает. Вы что, ослепли? — Она ткнула веткой в снег. — Вон, след мой. — На насте и правда тянулась цепочка следов — мелких, торопливых.

Илья прищурился. Следы были, да странные: сугробы вокруг не осыпались, а отпечатки — чуть смазанные, словно кистью нарисованы.

И ещё — оттуда, куда звала рыжая, тянуло лёгким, тошнотворным душком. Не печным дымом, не морозом, не хвоей. Гнилью. Сладковатой, болотной сыростью.

Запах Поймы.

— Анна, стой, — тихо сказал Илья, перехватывая её за локоть.

— Чего вы? — она дёрнулась. — Видите же — ребёнок один в лесу! — Голос её дрогнул. Память о брате, брошенном «на авось», встала перед глазами пеленой.

— Не дитя это, — так же тихо, но жёстко произнёс он. — На пар смотри.

Она застыла, хватая ртом воздух. И правда: от их дыхания клубился густой белый туман. А у «Василисы» рот открывался, слова вылетали бойкие, а пара не было. Ни облачка. Будто говорила ледяная тень.

— И под ноги гляди, — добавил он.

Чуть поодаль, куда «Василиса» манила, снег просел широким рваным кругом. Из провала поднимался сизый дух, на краю чернел скользкий корень. Пар там курился едва заметно, но вонь била в нос уже не ветром, а наотмашь.

— Ну чего вы там присохли? — голос девчонки стал требовательнее, прорезались визгливые нотки. — Я ж говорю: тут срежем! — Она сделала вид, что скачет по сугробам, но ноги её скользили над настом слишком плавно, не оставляя новых ямок.

У Ильи пересохло во рту.

— Зазывка, — шепнул он одними губами.

Анна вздрогнула всем телом.

— Василиса, — громко, нарочито спокойно произнёс Илья, глядя прямо в пустоту, где должны быть зрачки. — А чего это ты раздетая? Вон волосы растрепало, а на голове — пусто.

«Василиса» дёрнулась. Платок на её голове вдруг поплыл, став то шапкой, то снова платком, словно плохая картинка в волшебном фонаре.

— Тебе‑то какое дело? — огрызнулась она. Голос стал глуше, зазвучал будто из дупла. — Идёте — так идите. Не хотите — сами плакать будете. Я звала.

Илья вспомнил Якуба: «Где легче — там ему сподручнее. А вам — смерть».

— Нам Поймы хватило, — отчеканил он. — Мы своей тропой пойдём.

Он с силой потянул Анну назад, на твёрдое. Она упиралась ещё миг — по старой памяти, кричащей «нельзя бросать своих». Но запах тлена, отсутствие живого дыхания, мёртвая воронка — всё сложилось в одну страшную правду.

— Это не она, — шепнул он ей на ухо. — Настоящая Васька сейчас в школе детей изводит или по деревне носится. А эта… — он кивнул на морок, — она только на твою вину давит. Сам не углядел, сама пошла, сама сгинула. Не дай ей себя взять.

Анна судорожно выдохнула. Пальцы её вцепились в шаль на груди, сдерживая рвущийся крик.

— Пошла прочь! — вдруг крикнула она «Василисе», и в голосе её звенел не только страх, но и ярость. — Не получишь!

Фигурка на миг окаменела. Потом пошла рябью, как отражение в возмущённой воде. Рыжая шапка расползлась пятном, ноги вытянулись в тени. Раздался тонкий, скрежещущий смешок — так скрипит сухостой на ветру.

— Свидимся ещё, — прошелестело оттуда, и голос был уже не детский, а старый, нечеловеческий. — Всё едино ко мне придёте. Все приходят.

Тень истаяла меж стволов. Воронка под ней шевельнулась, на поверхность всплыл и лопнул пузырь грязного воздуха. Вонь усилилась на миг, но ветер тут же унёс её в чащу.

Анна стояла бледная как полотно, до боли сжимая кулаки.

— Кабы вы меня не… — начала она и осеклась.

— Держу слово, — просто сказал Илья. — Я ж обещал: не дам тебе одной по чужим тропам блуждать.

Она посмотрела на его руку, всё ещё сжимавшую её локоть. Потом — ему в глаза.

— Вчера вы меня за руку из болота тянули, — хрипло сказала она. — Сегодня — от болота отвели. — Губы её дрогнули в слабой улыбке. — Должница я вам.

— Не считай, — отмахнулся он, разжимая пальцы. — Это не счёт. Это… — он подбирал слова, чтобы не прозвучало слишком весомо, — дорога. На дороге без поддержки нельзя. Одному — смерть.

Анна тихо усмехнулась, приходя в себя.

— Словами вы всё равно хитрите, — заметила она. — Полуправдами своими прячетесь. — Голос уже потерял колючесть, осталась лишь усталость. — Зато руками… — она на миг накрыла его ладонь своей, — руками честнее выходит.

Он промолчал. Знал, что она права. То, что не сумел высказать в Марьиной избе, он теперь пытался искупить делом. Но внутри всё равно ворочалась тяжесть — тот самый мокрый мешок.

Они двинулись дальше, опасливо обходя подозрительные низины. За спиной лес шумел ветвями, будто недовольно ворчал вслед упущенной добыче. Впереди, сквозь редкий ельник, уже проступали крыши Зелёной Дубравы, тянулись в небо струйки розовеющего дыма.

На опушке Анна остановилась.

— Тут, как вчера, разойдёмся, — сказала она. — Мне низом, к Речной, вам — на горку.

— Знаю, — кивнул он.

Она помедлила, собираясь с мыслями, потом бросила:

— Надежде скажете, что Якуб… говорил. Почти всё. — Мелькнула горькая усмешка. — А про остальное пусть Река с ним разбирается.

— А с нами? — тихо спросил он.

— С нами… — Анна задумалась, глядя поверх его плеча, — с нами тоже разберётся. Но не сегодня. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — До самой весны вы так не выдержите. И я не выдержу. — И, отведя взгляд, добавила: — А пока… спасибо.

Она развернулась и зашагала к своей улице, осторожно ступая по натоптанной дорожке. Шаль на её плечах больше не казалась грузом — скорее укрытием, которое она теперь несла не в одиночку.

Илья смотрел ей вслед, пока фигурка не растворилась среди серых заборов. Потом начал подниматься по склону к своему дому.

Лес за спиной ещё долго шуршал, перешёптываясь с Поймой и стылой рекой. Ключ на груди холодил кожу, но к этому холоду примешивалось странное, новое тепло: не от печи, а от живой руки, которую он удержал на краю пропасти.

Рассказ Якуба остался с прорехами, его собственный — тоже. Но дорога, пройденная сегодня, была уже не той скользкой тропкой, где каждый шаг — «авось пронесёт», а путём, который можно осилить только вдвоём.

Река за деревней молчала, вбирая в себя шёпоты, запахи и невысказанные вопросы. Илья знал: скоро придётся задать свой вопрос — целиком, без увёрток. Но пока он просто шёл домой, чувствуя на пальцах фантомное тепло анниной ладони и помня горький дух лесной гнили — вечное напоминание о том, что не всякий короткий путь ведёт к дому.