Река знает правду

Глава 14. Урок у воды

Утро всё-таки настало — несмотря на то, что ночью казалось: мир застыл под тем же льдом, что сковал реку.

Илья, провалившийся накануне в тяжёлый, обрывочный сон, проснулся разбитым. В груди всё ещё сидело странное чувство: словно под кожу ему загнали тонкую ледяную корку, и достаточно одного неосторожного движения, чтобы она треснула.

Он какое-то время лежал, глядя в потолок.

— Живой? — сонно буркнул Хут. — А то я уж думал, придётся тебя из-подо льда выковыривать. Прямо с тюфяком.

— Живой, — отозвался Илья, сам не вполне в это веря.

Он поднялся, пошарил ногами по холодному полу, нашёл валенки. Пока одевался, он ловил себя на том, что прислушивается не к дому, а к тому, что лежит дальше — в низину, где должна была шуметь, а теперь, скорее, звенела река.

С улицы тянуло белёсым светом. Окно затянуло узорами ещё плотнее, чем вчера. Илья ладонью протёр в стекле маленький кружок.

Деревня стояла в морозной дымке. С крыши соседского сарая свисали уже настоящие сосульки, а не жалкие ледяные нитки.

Самой реки по-прежнему не было видно. Там лежала белая полоса тумана, ровная, как линия в тетради. Ни выше, ни ниже.

— Не наглядишься, — проворчал домовой, когда Илья задержал взгляд на окне чуть дольше, чем следовало. — Тебе бы в школу, а ты уже мыслями ко дну идёшь.

— В школе тоже про воду будут говорить, — устало ответил Илья. — Всё равно к ней придётся выйти.

— Кто ж спорит, — хмыкнул Хут. — Только одно дело — про воду говорить, другое — в неё носом тыкаться. Ты уж смотри, не перепутай.

Илья не ответил.

В школе было теплее, чем дома.

Дети шумели в сенях, стягивая шапки и шарфы. Снег с их плеч осыпался на рассохшийся пол. Василиса ворвалась первой, взъерошенная, как рыжая кошка: волосы выбились из косы, щёки горели.

— Илья Петрович, — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Можно у реки урок провести?

Он уже взялся было за журнал, но замер.

— С добрым утром, Василиса, — сказал он с нажимом. — Какой ещё урок у реки?

— Про лёд, — вмешался Мишка, высовываясь из-за её плеча. — Вы же говорили, надо про всё узнавать не только из книжки, а своими глазами. Вот мы и хотим — своими глазами. Там лёд, туман… Вы нам на месте объясните, что и как. А то дед Авдейки говорит одно, Семён — другое, у всех по-своему выходит. Вы же у нас учитель.

В последних словах слышалась не то насмешка, не то вызов.

Илья сделал вид, что не замечает тона.

— Про лёд можно и на доске рассказать, — медленно произнёс он. — И про туман тоже. Зачем вам туда тащиться всем скопом?

— Затем, что всё равно пойдут, — подала голос с лавки Авдейкина дочь, стягивая варежки зубами. — Лучше уж с вами, чем сами.

Несколько голов закивали.

Василиса подалась вперёд, уперев ладони в учительский стол.

— Мы же не маленькие, — упрямо сказала она. — Мы знаем, что к самому краю нельзя. Будем стоять на пригорке.

Класс притих.

Мелькнули взгляды: косые, исподлобья. Про то, что река «показывает», в деревне шептались давно. После истории с мукой, после того как Илья ни с того ни с сего «угадал» ошибку в тетради Ольги, шёпот стал гуще. Дети, как всегда, слышали больше, чем взрослые хотели признавать.

— Вам сколько лет, Василиса? — спросил Илья, чтобы выиграть пару мгновений.

— Четырнадцать будет к Петрову дню, — ответила она, выставив подбородок.

— А мне одиннадцать! — тут же выкрикнул Мишка, чтобы о нём не забыли.

— А мне восемь, — пискнул кто-то с задней лавки.

— Вот, — кивнул Илья. — Четырнадцать, одиннадцать… восемь. А реке сколько? Кто считал?

Дети растерянно переглянулись.

— Её дед Авдотьи помнит ещё такой же, — осторожно выдал кто-то. — И его дед тоже.

— Значит, она старше, — подвёл итог учитель. — И опытнее. И если взрослые говорят, что к ней сейчас лучше лишний раз не соваться, может, в этом есть хоть капля правды?

— Так вы же и взрослый, — неожиданно тихо сказала Василиса. — А всё равно ходите. Ночью. Я видела. Свет от вашей лампы через огороды.

У Ильи внутри всё похолодело.

Он хотел сказать: «Мне можно, я по делу». «У меня ключ». «Я чужие мостки закрываю, а не в проруби играю». Любая из этих фраз — и ни одна не прозвучала бы честно.

Он вздохнул.

— Я хожу, чтобы вы потом целыми ходили, — только и нашёлся он. — Это раз. А два — я хожу не за ответами. Я сам ещё не дорос до таких вопросов. Ты думаешь, просто так дед Игнат мне все уши прожужжал?

Дети хихикнули при упоминании Сторожа, но напряжение не исчезло.

— Так вы и нам не дадите вырасти, — упрямо поджала губы Василиса. — Всё будете на словах рассказывать. А слова… То к одному прицепятся, то к другому. А где правда — непонятно. Вы же сами говорили: лучше один раз увидеть.

«Сам себе яму вырыл», — подумал Илья.

Он почувствовал, как в кармане холодит пальцы железо — тяжёлый ключ от мостков. Будто не металл, а кусок того самого льда, что застрял под кожей.

— Ладно, — сказал он наконец. — После третьего урока. Если к этому времени туман не накроет деревню. Пойдём, но недалеко. И слушать меня будете не хуже, чем когда я по доске стучу. Сказал «стоять выше тропинки» — значит, стоим. Шаг к воде — и урок окончен. Я ясно выразился?

— Ясней некуда, — обрадованно выдохнул Мишка.

Василиса не улыбнулась, только коротко кивнула. В глазах у неё вспыхнула искра — победы или предчувствия, трудно было разобрать.

Первые два урока прошли из рук вон плохо.

Буквы плясали у Ильи перед глазами, дети выводили кривые «М» и «Н», думая не о бумаге, а о том, сколько ещё осталось до реки. Вопросы сыпались не по теме.

— А если лёд прозрачный, он всё равно крепкий? — спрашивал кто-то посреди «Азбуки».

— А если туман снизу, это к оттепели или к морозу? — интересовалась Авдейкина.

— А вы боитесь? — шёпотом, но так, чтобы он услышал, спросил Мишка. — Когда к воде ночью ходите?

— Боюсь, — честно сказал Илья, не отрываясь от доски. — Умный человек боится там, где страшно. Дурак — там, где не надо. Я ещё не решил, кто я, так что на всякий случай боюсь везде.

Дети захихикали, но тревога, смешанная с предвкушением, никуда не делась.

К реке спускались цепочкой.

Илья шёл впереди, за ним — Василиса, Мишка и ещё с десяток ребятишек. Самые маленькие цеплялись за старших. Туман вдоль огородов стоял по колено, в нём мокли нижние ветки кустов. От дыхания валил пар.

— По одному, — обернувшись, напомнил Илья у начала спуска. — Не толкаться. Смотрите на мои ноги. Я дальше этого кустика не иду — и вы не идёте.

Возле самого спуска рос старый, полусухой куст жимолости. Илья поставил возле него мысленный столб: сюда можно, дальше — нет.

Склон был утоптанный, скользкий. Под тонким слоем свежего снега угадывалась замёрзшая грязь. Ниже, метрах в пяти, начинался лёд.

Река лежала как большое тусклое зеркало. Ближе к берегу лёд был тонкий, прозрачный. Под ним виднелся мелкий песчаный рисунок дна, кое-где торчали коряги, прошлогодние стебли камыша, опавшие листья. Чуть дальше начиналась матовая голубоватая полоса — там уже напластовался второй слой. Посередине тянулась узкая тёмная жилка воды, напоминающая незатянувшуюся рану.

Туман клубился над поверхностью, но не густо — словно тонкая паутина. В нём угадывалось смутное движение, будто кто-то невидимый медленно бродил вдоль берега, не подходя близко.

— Красиво, — выдохнул кто-то из мальчишек.

Илья, задержавшись на пригорке, развернулся к детям.

— Вот, — усилием воли выравнивая голос, сказал он. — Это — первый лёд. Тонкий. С виду — как стекло на окне, но прочности в нём — как в яичной скорлупе. Пальцем надавишь — треснет. Потому и нельзя по нему бегать. Человек тяжелее камушка. Камень провалится — и ты провалишься.

Он указал рукой в сторону заметённой снегом лунки, из которой торчала ветка.

— Видите? Кто-то уже пробовал. Палка вошла, а обратно её вытащить не смогли. Значит, сверху красиво, а внутри — вода. Так со многими вещами в жизни бывает.

— А туман? — спросил Авдей, — Откуда он?

— Туман — это когда речка с небом спорят, кто теплее, — не удержался Илья от сравнения. — Вода ещё с осени тёплая, воздух сверху холодный. Вот на границе и рождается белое. Вроде не вода и не воздух, а что-то промежуточное. Как… — он поискал взглядом хоть какое-то лицо, не полностью заворожённое льдом, — как человек, который ещё не решил, врёт он или говорит правду.

Дети хмыкнули.

— А когда человек не решил, — тихо вставила Василиса, — на него тоже лучше издалека смотреть.

Илья сделал вид, что не расслышал.

— Ну? — спросил он. — Всё ли понятно?

— Нет, — честно признался Мишка. — А правда, что подо льдом можно картинки увидеть?

Он уже тянулся глазами туда, к прозрачной кромке.

— Это тебе кто сказал? — уже зная ответ, спросил Илья.

— Бабка, — хором ответили сразу трое.

— И Фёдор, — добавил четвёртый. — Что вы с рекой шепчетесь.

Илья ощутил, как внутри ледяная корочка напряглась.

— Подо льдом много чего увидеть можно, — осторожно произнёс он. — Лист, палку, рыбу, если повезёт. Иногда — своё отражение, но искажённое. Вода играет… Свет так падает, понимаете…

Слово «играет» застряло у него на языке. Вода редко «играла». Чаще — показывала.

Он поймал себя на том, что снова смотрит не на детей, а туда, где в наплывах тумана что-то проступало и тут же исчезало.

— Ой… — тихо протянул Авдей.

Он стоял чуть впереди остальных, почти у самого условного «кустика», но границы не переходил.

— Что там? — зашептал Мишка, протискиваясь вперёд.

— Ничего, — резко отрезал Илья. — Стоим и слушаем. Я ещё не закончил.

Но дети уже вытягивали шеи.

— Там… это не лист, — прошептала девочка. — Это… это как будто наша грядка. Летом. И я… я там стою. И… — она побледнела, — я маме… соврала, что это курица, а это я… — голос у неё сорвался.

Илья шагнул вперёд, заслоняя собой воду.

— Довольно, — сказал он так жёстко, что сам удивился. — Глаза ото льда! Все!

Эхо его голоса прокатилось по пустой низине и отозвалось в тумане глухим, недовольным шорохом. Лёд под берегом тихо треснул — не ломаясь, а словно вздохнув.

— Но я тоже… — подал голос Мишка, не оборачиваясь, будто прикованный к кромке. — Я там… я вижу, как… как я Кольке соврал. Про отца. Что он в городе, а он на самом деле в яме… — он судорожно вдохнул. — Я ведь не знал, что так нельзя… Я думал, ему легче будет.

Его лицо перекосило — то ли от страха, то ли от стыда.

— Я сказал: глаза ото льда! — сорвался Илья на крик, совсем не по-учительски.

Он сам этого крика испугался.

Дети дёрнулись. Кто-то сразу опустил взгляд в снег, кто-то, наоборот, отшатнулся, но продолжал быстрыми, вороватыми взглядами коситься на лёд — так смотрят на пса, который только что цапнул за руку: вроде отошёл, но доверия уже нет.

Василиса стояла неподвижно.

Она ничего не говорила — только смотрела в один участок прозрачного льда, чуть в стороне от тех, куда пялились остальные. Лицо у неё было совсем взрослое. Не детское. Только губы побелели.

— Василиса, — тихо позвал он.

Она вздрогнула, словно вынырнула из воды, и отступила назад, за линию кустика, будто приняв его всерьёз только сейчас.

— Что ты там увидела? — вырвалось у него.

Василиса упрямо сжала губы.

— Ничего, — бросила она. — Ветку. Как вы говорили. Или тень свою. Какая разница.

Он понял, что она врёт. И она поняла, что он понял.

Между ними, как тонкий лёд, натянулась невидимая плёнка.

Илья ощутил, как из глубины тянет — даже не холодом, а каким-то давящим ожиданием. Будто вода подо льдом замерла, прислушиваясь: что он скажет теперь.

Он мог бы сейчас — вот здесь — признать: да, река показывает. Да, она вынимает из человека то, что тот прячет. Да, это страшно. Но это правда.

Он сглотнул.

— То, что вы сейчас увидели, — начал он, чувствуя, как трудно даётся каждое слово, будто им приходится прорубать себе дорогу через лёд, — это не… не картинки. Это память. Ваша собственная. Глаза часто обманывают, особенно когда страшно или стыдно. Хотите вы того или нет, тайное лезет наружу. Подумайте лучше, почему именно это вам вспомнилось. Не потому ли, что сами до конца не разобрались?

— А река тут при чём?

— А река… — он на долю секунды замолчал. Сказать «ни при чём» возле воды было всё равно что плюнуть ей в лицо. Ложь просто не проходила через горло. — Река… она как зеркало, — выкрутился он, сам ненавидя эту банальность. — Где-то в нём вы себя увидели. Не больше. Не меньше.

Лёд под берегом жалобно пискнул, как тарелка, по которой провели ножом.

— То есть… — медленно протянул Мишка. — Это нам всё приснилось, что ли? Наяву?

— Я этого не говорил, — резко ответил Илья. — Я сказал: не бегите впереди своих лет. Накопите ещё пару-тройку ошибок — будет на что смотреть. А пока… — он посмотрел каждому в лицо по очереди, — пока запомните главное. Лёд тонкий. Снаружи и… — он провёл рукой по груди, там, где всё утро чувствовал звенящую корку, — внутри.

— А вы? — вдруг спросила Василиса. — Вы когда к воде ночью ходили… Вы тоже… видели?

Илья почувствовал, как внутри что-то село на мель.

— Я… — он открыл рот. Река, казалось, сама ухватила его за язык изнутри, не давая сказать ни «да», ни «нет». — Я видел достаточно, — выдавил он наконец. — Чтобы понять: не всё, что река показывает, нам сейчас по зубам. И не каждую правду надо таскать в класс, как букварь. Есть вещи, до которых взрослеют не календарём, а сердцем.

— А если сердце вырастет раньше, чем вы разрешите? — тихо спросила она.

Ответа у него не было.

Где-то сбоку, под снегом, мелькнула тёмная, изломанная тень — то ли кошка, то ли злыдень, прижавшийся к земле. При этих словах тень юркнула в кусты, словно спасаясь от света.

Илья вдруг ясно увидел: вот они — маленькие, шмыгающие, с красными носами, с неумелыми буквами в прописях. И вот он — в пальто, с ключом в кармане, с голосом, который только что прозвучал совсем не по-детски. Между ними — не только тропинка и куст жимолости, но и что-то ещё. Тонкое, хрупкое, но уже существующее.

— Всё, — сказал он, чувствуя усталость, будто за эти полчаса отстоял службу на морозе. — Урок закончен. Возвращаемся. По одному. Не задерживаться.

Дети нехотя развернулись.

На обратном пути они почти не шумели. Только снег хрустел под ногами. Кто-то шмыгал носом. Мишка изредка оглядывался через плечо туда, где оставалась река, но взгляд его был не прежним, любопытным, а настороженным, как у зверька, которого однажды попытались поймать.

Василиса шла рядом с Ильёй, но молчала. Лишь у самого края огородов, когда туман уже остался позади, она сказала тихо, не глядя на учителя:

— Вы как Надежда.

— В смысле? — не понял он.

— Всё знаете, а половину не говорите, — пояснила она. — Только она старая, ей можно. А вы… — она пожала плечами. — Вы вроде свой. А говорите как… как взрослый.

Она ускорила шаг и догнала ребят.

Илья задержался на тропинке на секунду, глядя им вслед.

Снег под ногами треснул длинной, тонкой линией. Треск ушёл куда-то в землю, будто эта невидимая черта продолжилась под ними всеми — от его сапог до детских валенок.

«Вот и началось, — подумал он. — Разделение на «мы» и «они». На тех, кто хранит, и тех, у кого отнимают».

Река молчала — во всяком случае, вслух. Но где-то подо льдом, под этой белой, ровной кожей, наверняка шевелились новые картинки. Не только детские проступки, уже всплывшие сегодня, но и те, что покрупнее. Те, которые он сам страшился увидеть.

В избе было душно от натопленной печи.

Илья, вернувшись после уроков, долго стоял у двери, не раздеваясь. Снег, налипший на полы пальто, таял и капал на пол. Хут из-за заслонки наблюдал за ним, не издавая ни звука.

— Ну? — наконец не выдержал домовой. — Научил детей уму-разуму? Или просто вывел их на холод, чтоб покашляли да посморкались?

— Я… — Илья усмехнулся криво, самыми уголками губ. — Показал им лёд.

— А правду? — уточнил Хут.

— Правду… тоже чуть-чуть, — признался он. — А потом — затёр, как трещину на стекле.

Домовой тихо скрипнул заслонкой.

— Поздравляю, учитель, — без злобы сказал он. — Похоже, ты и вправду взрослый. Сказки детям рассказываешь, а самое страшное прячешь под подушку. Чтобы не плакали. Чтобы… — он помолчал, — чтобы самому не смотреть.

Илья молча снял пальто, повесил на гвоздь.

Он подошёл к окну. На стекле, там, где утром был прозрачный кружок, опять намерзла тонкая корочка. За ней белела полоска тумана над рекой. Там, за этой белизной, он будто видел в толще льда неясные, дрожащие силуэты детских лиц — тех, кто сегодня смотрел вниз, под ноги, и не досмотрел до конца.

Он поднял ладонь и провёл по стеклу.

Тонкий ледяной налёт тихо треснул.

— Я не успел, — сказал он одними губами. — Я опять не успел.

Река, конечно, не ответила. Но издалека, из-под ледяной кожуры, в дом докатился едва уловимый шорох — то ли вздох, то ли смех. Как будто она, старшая, смотрела на его метания и думала своё: «Никуда ты от меня не денешься. Хоть с детьми, хоть без них. Вопросы всё равно дойдут до берега. Важно лишь — вместе вы туда придёте или каждый по отдельности».

Илья опустил руку.

Лёд под кожей так и не растаял. Только трещина в нём стала чуть заметнее.