Река знает правду

Глава 6. Девушка с Речной улицы

Утром Хут разбудил его раньше первых петухов.

Сначала Илья не понял, что именно вытянуло его из сна. Снилось что‑то мягкое, тёплое — сродни печному жару в детстве, когда мать шепчет над ухом, а отец возится с валенками у порога. В этом сне большая вода была далеко, за ставнями. А туман — только на картинке в книге.

Потом возле самой головы что‑то тонко цокнуло. Затем ещё раз — терпеливо, настойчиво.

Он открыл глаза. Над ним нависала закопчённая балка; в тусклом утреннем свете она казалась ниже, чем вечером. В избе стояла серость, но уже не темнота; где‑то за окном занимается слабый рассвет.

— Ну? — хрипло спросил он в подушку. — Что ещё?

Ответом стало лёгкое, почти вежливое шевеление лавки у стола. Будто её чуть‑чуть подтолкнули, не желая пугать, но требуя внимания.

Илья перевернулся на спину. На столе, в полосе серого света, падавшей из окна, лежали его книги. Сверху — «История Отечества», под ней — арифметика. На первой странице истории, раскрытой (хотя вчера она была закрыта), тонкой чёрной линией были выведены три буквы: «А Н Н».

Буквы кривые, как будто их выводил левша, да ещё и чужой рукой. Последняя, третья, загибалась вниз, словно хвостик.

— Это ещё что… — пробормотал Илья.

Он сел, вытянул руку, провёл пальцем над буквами. Чернила были сухими. Значит, писали не сейчас.

«Анн…» — дошло до него. — «Анна. Какая ещё Анна?»

Перед глазами всплыло лицо девочки из класса — Анюта Ткачёва. Но буквы выглядели слишком уверенными для девятилетней руки. Да и вряд ли дети пробрались бы ночью в его дом, минуя Авдотьевну, собак и самого Хута.

— Это ты? — спросил он у печи.

Заслонка сделала вид, что её это не касается. Лишь у самого края скопилась, повисела и сорвалась вниз одинокая пылинка.

Из подпола донеслось ворчливое шуршание — будто кто‑то переворачивался на другой бок и натягивал одеяло до носа. В этом шорохе читалось: «Ну ты же сам просил не трогать чернила. Вот и пишу чужими».

Илья вздохнул. Соскочил с лавки, ощутил босыми ступнями холод досок.

— Ладно, — сказал он, прикрывая книгу. — Будем считать, что это… намёк. Я сам разберусь.

Он умылся у рукомойника, наскоро перекусил хлебом с солью. Ломтик, оставленный с вечера у заслонки, исчез; вместо него валялся крошечная корочка — аккуратный, словно мышь с ножом поработала.

Перед выходом он привычно отрогал ключ в кармане пальто. Тяжесть была на месте.

Деревня встретила его тихим, сырым светом.

Туман ещё держался низко над рекой, цеплялся за сады и огороды, но площадь у Старой Избы уже проступала яснее. Курились тонкие дымки из труб, где‑то гоготали гуси, перекликались бабы у колодца.

К школе он шёл привычной тропой, мимо лавки Ольги. Ольга уже выставляла на подоконник булки и вязки сушёных яблок. Завидев Илью, махнула рукой:

— Учитель, заходи, если бумага ещё нужна! Я коробку старую нашла, там конторские листы, полупустые. Не бог весть что, а на каракули пойдёт.

— После уроков загляну, — ответил он. — Спасибо, Ольга.

— Спасибо скажешь, когда дети считать выучатся, — отмахнулась та. — А то опять будут, как мой Федька, на пальцах да палках.

При слове «Федька» Илья невольно огляделся, но самого Фёдора Сторожко у лавки не было. И слава богу. Рано ещё для утренних подначек.

Во дворе школы уже толпились дети. Кто‑то гонял тряпичный мяч между кочками, кто‑то сидел на крыльце, болтая ногами. Василиса Гайдук, как всегда, была в центре — в старой, большой по размеру куртке, с растрёпанной рыжей косой, она спорила с двумя мальчишками, что‑то яростно доказывая.

При виде Ильи дети загудели. Кто‑то крикнул: «Учитель идёт!», кто‑то притих.

— Здрасьте, Илья Петрович! — первым, как ни странно, выкрикнул рыжий Мишка с Каменки, у которого вчера так чесался язык. — Мы почти не дрались.

— «Почти» — это сколько? — уточнил Илья.

— Разочек, — честно ответил Мишка. — Но мы по‑тихому.

— В угол, значит, ставить некого? — отозвался Илья, поднимаясь по ступенькам.

— В углу — печь, — громко сказала Василиса.

Печь, стоявшая в углу школьной избы, в ответ тихо щёлкнула, будто ей тоже передали привет.

Илья уже протянул руку к дверному косяку, собираясь войти, как вдруг взгляд зацепился за фигуру в проулке между школой и соседним двором.

Там, где узкая тропа вела вниз, к Речной улице, стояла девушка с вёдрами. Два пустых ведра на коромысле казались почти невесомыми, но по тому, как она держала плечи, было видно: это привычка, а не лёгкость ноши.

Она стояла чуть боком, так что он видел её профиль. Невысокая, тонкая, с тяжёлой тёмно‑русой косой, перекинутой через плечо. Лицо бледное, чистое, с мягкими, почти детскими чертами. Только глаза… Глаза были опущены к земле. Не вниз, к реке, а именно под ноги. Как будто там, между камешками и куриными следами, она искала что‑то надёжное.

Он уже видел её — мельком, на площади, когда Надежда говорила о школе. Тогда она стояла за спинами женщин, в платке, сдвинутом на лоб, и взгляд её, скользнув по нему, тут же ушёл в сторону, словно воздух между ними жёг.

«Анна с Речной, — вспомнил он шёпот Авдотьевны. — Та, у которой брат утонул…»

— Анна! — выкрикнула в этот момент из двора Надежда, будто подслушала его мысли. — Ты чего там столбом встала? Воды нам не хватит до вечера.

Девушка чуть вздрогнула, подняла глаза — не на Илью, а туда, откуда донёсся голос. Кивнула.

— Сейчас, тётка Надя, — тихо ответила.

Голос был низковатый, чуть хриплый, как у тех, кто много молчит.

Надежда вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, увидела Илью и Анну разом — две точки, которые судьба почему‑то свела в одном дворе.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Илья Петрович, вот тебе помощница. Анна у нас глазастая, аккуратная. С детства по школе бегала, как мышь. Попроси её, чтоб тебе дети книжки да тетради перенесли, да в классе прибрали. А то один ты за всеми не усмотришь.

Анна при этих словах чуть напряглась, как птица, которой предлагают сесть на руку. Взгляд на секунду метнулся к Илье — коротко, оценивающе — и опять ушёл мимо, к двери.

«С детства по школе… — отозвалось в нём. — Значит, училась тут. А теперь…»

— Если ей не в тягость, — осторожно сказал он. — Помощь не помешает.

Надежда даже не сомневалась:

— Анна, ты слышала. После того как воду наберёшь, зайди. У нас вон дети как куры в навозе — у кого тетрадь на полу, у кого под лавкой. Ты порядок знаешь.

Анна кивнула снова, на этот раз совсем едва заметно.

— Зайду, — сказала.

Она перехватила коромысло, пошла к колодцу, не поднимая головы. Илья поймал себя на том, что следит за ней — за отточенным движением, как она ставит ногу чуть в сторону, чтобы не поскользнуться на влажной глине, как глухо звякают пустые вёдра о дугу. Как тяжёлая коса чуть качается в такт шагу.

«Анна, — подумал он. — Анн… Это про тебя Хут написал?»

Дети, к счастью, этого взгляда не заметили. Они уже гурьбой ломились в дверь, толкаясь у порога.

— Ну что, — сказал он вслух, возвращаясь к делу. — Внутрь, марш. И чтоб сегодня без драки. Хотя бы до обеда.

Уроки захватили его, как всегда. Буквы, цифры, слова — всё сливалось в один непрерывный гул голосов. Но где‑то на краю сознания всё время стояла тонкая фигурка у колодца.

Анна появилась в классе, когда второй урок уже подходил к концу.

Он заметил её не сразу. Сначала просто почувствовал, что в дверях кто‑то стоит — тихо, беззвучно, почти не дыша. Дети её не видели: смотрели на доску, где он писал столбиком пример.

Повернув голову, он увидел в проёме знакомый силуэт — платок сдвинут на затылок, коса, тонкая шея. В руках несколько тетрадей и две толстые книги, перевязанные бечёвкой. Наверное, Надежда дала.

Анна стояла, не переступая порог, словно боялась нарушить какое‑то невидимое правило.

— Заходи, — сказал он, отложив мел.

Несколько голов обернулось. В заднем ряду кто‑то шепнул: «Анна…» — и тут же получил подзатыльник от соседа.

Анна вошла, аккуратно огибая лавки, чтобы никого не задеть. Поставила тетради на его стол, книги — рядом. Движения — точные, экономные. Ни одного лишнего жеста.

— Спасибо, — сказал Илья.

Она кивнула, не глядя прямо. Взгляд её скользнул по детям, задержался на пару мгновений на Василисе — та, как всегда, смотрела в упор, без тени стеснения. Между ними мелькнуло что‑то вроде немой договорённости — так смотрят на тех, кого знают много лет, слишком хорошо, чтобы сюсюкать.

— Это новые? — шёпотом спросила Василиса, кивнув на книги.

— Старые, — так же тихо ответила Анна. — От прежнего учителя остались.

— По ним хоть читать-то можно, по этим книгам? — не удержалась девчонка.

Уголок Анниных губ едва заметно дёрнулся. То ли от улыбки, то ли от привычки сдерживаться.

— Можно, — сказала она. — Если с ними по‑хорошему.

Илья невольно отметил: голос её, когда она говорит с детьми, мягче. Без той сухости, что прозвучала во дворе.

— Анна, останься на минуту, — попросил он, когда урок закончился и дети заскрипели лавками, собираясь на перемену.

Она притормозила у дверей, ладонь лёгкой тенью легла на косяк.

— Надолго? — спросила.

— Нет, — ответил он. — Просто… мне бы понять, что здесь было… до меня.

Слово «до» прозвучало как‑то слишком широко. Как будто он спрашивал не только про школу.

Анна не стала отвечать сразу. Повернулась к детям:

— На улицу — по очереди. Кто вперёд выскочит, тот потом воду из корыта будет вычерпывать. Поняли?

— Поняли! — хором откликнулись несколько голосов. Василиса при этом сделала вид, что только по её команде и построились.

Дети высыпали во двор, громыхая сапогами, как табун жеребят. Школа вмиг опустела.

Илья подошёл ближе к двери, чтобы не говорить через весь класс.

— Надежда сказала, вы тут помогали, — начал он. — При старом учителе.

— Помогала, — коротко кивнула Анна. — Полы мыла, печь топила. Где надо было.

— А сами… учились?

— Немного, — ответила она, не поднимая глаз. — Буквы знаю. Читать умею. Писать… — она чуть пожала плечами. — Как придётся.

«Как придётся» прозвучало так, будто это умение ей сейчас ни к чему.

— Если хотите, — осторожно предложил он, — можете приходить вечером. Я могу… дать книги, посмотреть, что вы…

Он запнулся. Вдруг самому себе показался слишком настойчивым. «Городской учитель» несёт просвещение. А ей, может, и без его книг хватало забот.

Анна подняла на него взгляд.

Он ждал настороженности, благодарности, чего угодно. Но в этих серо‑зелёных глазах читалось иное — лёгкая усталость, как у человека, который наслушался советов за всю жизнь и теперь на каждый новый смотрит с сомнением.

— Спасибо, — сказала она вежливо. — Но мне после воды ещё дома дела. Да и к реке в темноте… — она оборвала себя и отступила на шаг назад. — Я зайду, если… Надя скажет.

Имя «Надя» прозвучало просто, по‑родственному. Не «Надежда Коржик», не «староста», а повседневная «тётка Надя», с которой делят хлеб и заботу.

— Как знаете, — мягко сказал он. — Я не заставляю.

Анна кивнула ещё раз и вышла во двор, оставив за собой лёгкий запах речной сырости и каких‑то трав. Может, просто от одежды.

Илья ещё секунду стоял, глядя на дверь.

«Анн… — всплыли в памяти ночные буквы. — Река знает правду. А люди… молчат».

К обеду над деревней повис вязкий свет. Туман рассеялся, но не до конца; сероватая дымка всё равно висела над огородами, как полупрозрачная вуаль.

После уроков Илья закрыл ставни в школе, запер дверь на крючок — не столько от воров, сколько от сквозняков. Надежда распорядилась, чтобы он взял воды для школьной печи и для себя — в колодце весной вода поднимается, а осенью её оттуда ведром не вытащишь без сноровки.

Он пошёл с вёдрами, чувствуя приятную усталость в теле. День удался: дети меньше шумели, Мишка дважды сам попросил объяснить задачу, Василиса только однажды ляпнула лишнее и тут же, к удивлению, прикусила язык.

«Потяну, — подумал он. — Если надрываться не буду».

У колодца уже кто‑то был. Это он понял ещё издалека — по звуку: железо о железо, всплеск воды, сдержанное дыхание.

Подойдя ближе, увидел Анну.

Она стояла, слегка наклонившись, и вытягивала ведро. Сырые брёвна сруба были обвязаны старой, местами протёртой верёвкой, ворот скрипел, но держался. Аннины руки — белые, с покрасневшими от холода пальцами — уверенно крутили рукоять.

Вода в ведре мерцала тусклым светом, как зеркало, занавешенное полотенцем.

— Помочь? — спросил Илья, подходя сбоку.

Анна вздрогнула. Ведро на секунду качнулось, вода плеснула, губы девушки сжались.

— Нет, — ответила она после короткой паузы. — Я сама.

— Мне всё равно воду брать, — сказал он, показывая свои вёдра. — Можем по очереди. Или… — он кивнул на ворот. — Раз уж крутим, так вдвоём проще.

Она взвесила взглядом его, верёвку, свои вёдра. Вздохнула.

— Ладно, — согласилась. — Держите.

Она отступила, уступая ему место. Он взялся за рукоять, почувствовал под пальцами шероховатость дерева, выемки, которые за годы вытерли десятки рук.

Ведро поднималось тяжело, но привычно. Вода, плескаясь, звонко билась о стенки.

Анна стояла рядом, держа коромысло на сгибе локтя. Платок сполз на плечо, обнажая волосы — гладкие, тяжёлые. На шее тонкой полоской темнел старый шрам — не глубокий, но заметный. Может, от верёвки, может — от чьей‑то грубой руки.

— В школе дети сегодня поспокойнее были, — сказал Илья, чтобы нарушить тишину. — Наверное, знают, что вы за порядком смотрите.

Анна слабо усмехнулась одним уголком губ.

— Они меня с детства знают, — ответила. — Я у старого учителя тоже воду носила. И с доски мел стирала.

— Тогда вы… — он поймал себя на том, что чуть не сказал «видели всё это с другой стороны». — Знаете, как здесь всё было.

— Было, — коротко сказала она.

В этом «было» словно лежало что‑то тяжёлое, как могильный камень.

Он поднял ведро, поставил на край колодца. Вода в нём дрогнула, осела, оставив на стенках чистый, прозрачный след.

На секунду ему показалось, что в глубине, под водяным зеркалом, что‑то шевельнулось. Не отражение, не тень от его плеч — другое. Как будто кто‑то провёл ладонью снизу по стеклу.

Шёпот — или просто ветер — прошёлся по краю сруба. Слова не сложились. Только интонация: предупреждение.

«Нервы, — привычно сказал он себе. — Вода как вода».

— В городе, — продолжил он вслух, — дети другие. Шумнее, но… как будто меньше слушают. Здесь… слушают. Но всё время… — он поискал слово, не слишком хитрое. — Меряют. Глазами.

Анна посмотрела на него с лёгким удивлением.

— А они и вас меряют, — сказала. — Городского. Чего от вас ждать.

— И чего же? — спросил он, пытаясь улыбнуться.

Она тоже чуть улыбнулась, но без веселья.

— Сначала думают, что вы… как приезжие. Придёте, поговорите, уедете. Потом… если не уедете, — плечи её чуть поднялись, потом опустились, — привыкают. А если уедете… — она не договорила.

— Я… — он хотел сказать, что до весны, что обещал, что пока никуда. Но слова застряли. Потому что сам до конца не верил в свою весеннюю определённость.

Он перелил воду из колодезного ведра в своё, потом опустил снова.

— Вы… — начал он осторожно. — На уроки бы заходили. Хоть иногда. Не помогать, а просто… посидеть.

Анна отвела взгляд к реке. Её отсюда почти не было видно: только полоска тумана между домами. Но по тому, как она напряглась, по тому, как пальцы сильнее сжали коромысло, он понял — достаточно намёка.

— Мне школы хватило, — тихо сказала она. — Я лучше по двору. Или по дому.

Она скользнула взглядом по его лицу, задержалась на мгновение на глазах, потом чуть ниже — на шее, на вороте рубахи, где ещё оставался едва заметный след от вчерашней чернильной кляксы.

— Вы… — сказала она вдруг, почти нехотя, — той ночью к реке ходили.

Он вздрогнул. Сильнее, чем от шёпота в колодце.

— Почему вы так думаете? — спросил, хотя вопрос был глупый.

Анна слегка поджала губы.

— Лицо было… другое, — сказала. — Кто к воде ночью ходит, у того утром глаза… — она поискала сравнение. — Как будто не выспался, но не от сна. В деревне это видно.

Он хотел возразить, что просто работал допоздна, чернила, Хут, дети. Но эти глаза — его собственные, отражённые утром в мутном стекле — вдруг встали перед ним. Действительно — как будто их чем‑то изнутри протёрли.

— Там… туман был, — вместо оправданий сказал он. — И… что‑то… вспоминалось. Не очень ясно.

Анна отвела взгляд ещё дальше, к тому месту, где между домами просматривался ледяной край реки.

— К реке ночью не ходят, — глухо произнесла она. — Так Надя говорит. И старики.

— А вы… ходите? — спросил он, хотя уже знал ответ.

Она покачала головой.

— Я к ней не хожу, — сказала. — Она сама приходит, если надо. Хватило.

Слово «хватило» оказалось тяжелее прежнего «было».

Он понял, что подбирается к границе, за которой — то, о чём в деревне говорят шёпотом или вовсе молчат. Но, как часто бывает с городскими, где‑то внутри него зашевелилась дурная смесь любопытства и участия.

— Простите, — сказал он осторожно. — Я слышал… что у вас в семье… горе было. С рекой...

Она резко подняла на него глаза. Серо‑зелёные, почти болотные, сейчас они стали тёмными, как вода в омуте.

— Кто сказал? — спросила тихо.

— Я… — он замялся. — Авдотьевна говорила. И ещё… на площади шептались.

— Шептаться у нас умеют, — сухо бросила Анна.

Он почувствовал, как слова сами лезут на язык:

— Мне… просто хотелось понять. Чтобы дети… — он махнул в сторону школы. — Чтобы знать, о чём не говорить. И о чём… может быть…

Он запутался, понимая, как неловко это звучит.

Анна слушала, чуть наклонив голову. Лицо её стало неподвижным, как у человека, который решился выслушать неприятную новость до конца.

— Брата… — произнесла она наконец ровно, словно повторяла выученную фразу, — брата река забрала.

Произнесённые вслух, эти слова, простые и жестокие, будто разрезали воздух.

Пространство над колодцем на миг стало плотнее, как вода. Звуки деревни — лай, голоса, стук топора — словно отошли чуть дальше. В его ведре дрогнула вода, по поверхности прошла тонкая, почти невидимая рябь, хотя верёвка была натянута ровно.

«Брата река забрала».

Формула. Приговор и объяснение в одном.

— Как… — начал он и тут же осёкся. Его городскому «как» здесь не было места.

Анна поняла недосказанное.

— Весной было, — сказала всё тем же ровным, чуть глухим голосом. — Лёд ещё не сошёл. Он… — губы её чуть дрогнули. — Он туда пошёл. А обратно… — она передёрнула плечом. — Не вернулся.

Илья почувствовал, как внутри что‑то холодеет. Слова «лёд», «весна», «не вернулся» ударили в память, как камешки, брошенные в воду. По одному.

Картинка — чужая, обрывочная — вспыхнула где‑то на краю сознания: детские сапоги на мокром льду, треск, крик. Но она тут же провалилась в глубину.

— Простите, — тихо сказал он. — Я не… хотел ранить.

Анна прищурилась. Взгляд стал острым.

— Вы… — сказала она, — из города. Там, говорят, по книгам учат, как правильно говорить. У вас слова… — она чуть сжала ладонь, как будто пробуя на вес зерно, — мягкие. Скользкие. У нас тут по‑простому говорят: утонул. Или: река забрала. И всё.

Он почувствовал, что краснеет, хотя стыдиться вроде бы было нечего. Но её слова попали точно.

— В книгах… — начал он, пытаясь найти хоть какую‑то опору, — пишут, что надо… не молчать. Что, если… беда была, её лучше назвать. Чтобы…

— Чтобы легче стало? — перебила Анна. — Вам? Или мне?

Она шагнула ближе, так что между ними осталось расстояние, в которое с трудом влезло бы одно ведро. Глаза её смотрели прямо, до боли.

— Мой брат… — сказала она чуть выше шёпота, — не от книг утонул и не от молчания. А от того, что лёд был гнилой, вода холодная, а он — живой. И всё. Река забрала, значит — забрала. Вы его книгою обратно не выпихнете.

В этих словах не было грубости. Только усталость и жёсткость, как у человека, который сто раз уже повторял себе эти фразы и теперь произнёс их вслух для нового слушателя — не ради него, а чтобы самой не забыть, к чему приучила сердце.

Илья хотел возразить, что он не собирается никого «выпихивать» откуда бы то ни было. Что он просто… Но язык снова не послушался.

— Я… — сказал он. — Просто подумал… может, вам легче было бы… если…

Она отступила, прервав его на полуслове. Сделала шаг к своим вёдрам.

— Легче, — повторила. — Это когда день прошёл и ночь прошла, а брата всё равно нет. А ты жива. Вот это легче. А слова ваши… — она кивнула на его грудь, туда, где под тканью пальто лежал городской блокнот. — Они как вода в колодце. Чистая, пока не зачерпнёшь. А потом… неизвестно, кто в неё глядится.

Он машинально опустил взгляд в своё ведро.

Там, на рябой поверхности воды, отражались только серое небо да обод сруба. Ни его лица, ни её. Как будто колодец на секунду отказался быть зеркалом.

Анна подняла коромысло, повесила на него два полных ведра так легко, будто они были пустыми. Плечи под узкой тканью платка чуть согнулись, но не жалобно, а привычно.

— Не ходите к реке ночью, Илья Петрович, — сказала она уже ровнее. — Ей без вас дел хватает. И мне тоже.

Она развернулась и пошла прочь, вдоль тропинки, что вела к Речной улице. Вёдра звенели в такт шагам, вода в них плескалась ровно, не проливаясь.

«Девушка с Речной улицы, — подумал он, глядя ей вслед. — У которой реку из дома видно. Но она к ней не ходит».

Он стоял, пока её фигура не скрылась за поворотом. Потом поднял своё ведро, второе, и побрёл к школе.

Вода оттягивала руки, но голова была тяжелее.

Фёдор Сторожко увидел их разговор почти с самого начала.

Он не специально подстерегал. Просто привычка держаться поближе к людям, у которых новости. Утром он по делу заглянул к Ольге — узнать, не завезли ли ещё дешёвого керосина. По делу, конечно. Не просто так.

Колодец был виден из‑под навеса лавки, если чуть наклониться и отодвинуть занавеску.

Фёдор и наклонился.

Сначала он увидел только спину Анны — платок, узкую спину, вёдра. Потом — Илью, который подошёл и что‑то сказал. Фёдор не разобрал слов — ветер уносил, да и не так уж близко было. Но по тому, как Анна сперва стояла, потом чуть вскинула голову, потом приблизилась — он отметил: разговор непростой.

— Гляди‑ка, — протянул он, прищуриваясь. — Наш учитель с Речной разговор завёл.

Ольга, протиравшая прилавок тряпкой, тоже выглянула.

— Да мало ли, — сказала. — Воды, может, попросил.

— Воды у колодца? — хмыкнул Фёдор. — Ты скажи, что и муку на мельнице просят.

Ольга фыркнула, но всё же задержала взгляд на этих двоих.

— Анна девка тихая, — заметила она. — Слова лишнего не скажет. Чего ему с ней разговаривать?

— А ты у него спроси, — хмыкнул Фёдор. — Городские любят в душах копаться. То они в книгах роются, то в людях.

Он видел, как Анна резко подняла глаза, как её лицо побелело, как она шагнула ближе. Его ухо, натренированное ловить чужие беды, выхватило даже через двор одно‑единственное, катящееся слово.

«Брата».

— Ого, — приподнял он брови. — До «брата» дошло.

— Не начинай, Федя, — с угрозой сказала Ольга. — Не смей опять языком чесать. С той бедой и так…

— А я что? — состроил он обиженную рожу. — Я молчу. Я только глазами смотрю. Вон, видишь, она как на него глянула?

Он прекрасно видел. Взгляд как нож.

Когда Анна сняла ведра и пошла к Речной улице, он проводил её взглядом, даже слегка вышел под навес, чтобы не упустить мгновение, когда она пройдёт мимо.

Она прошла, глядя под ноги. Не повернула ни вправо, ни влево. Но щёки у неё были белые, глаза — потемневшие.

— Анн, — не громко, но достаточно, чтобы она услышала, окликнул он. — Чего это наш учитель к вам интерес проявляет?

Она даже не остановилась.

— У вас, Федя, — сказала, не поднимая головы, — тоже везде интерес. Только толку мало.

И пошла дальше, так и не взглянув.

Фёдор цокнул языком.

— Острая, — заметил он Ольге. — Как осока. Это всё от реки. Их там на Речной поглядеть… одни нервы.

— Река тут ни при чём, — отрезала Ольга. — Это ты у нас как река — везде просочишься.

Но в глазах её мелькнуло то ли беспокойство, то ли любопытство.

Когда Илья, с вёдрами в руках, пошёл обратно к школе, Фёдор уже стоял у крыльца Старой Избы. Универсальное место: кто проходит — мимо него не пройдёт.

— Как водица? — невинно спросил он, когда учитель поравнялся с ним.

— Мокрая, — коротко ответил Илья, не желая разговоров.

Фёдор фыркнул.

— А с Речной? — протянул. — Тоже мокрая? Или уже подсохла?

Илья остановился на полшага. Повернул голову.

— Анну имеешь в виду? — уточнил. Голос был ровный. Вместо того чтобы смутиться, он глянул прямо.

Фёдор немного не этого ждал. Но виду не подал.

— Анну, Анну, — протянул. — Девка она ладная, спору нет. Только… беда за ней ходит. Народ у нас, сам понимаешь, суеверный. Потрещать любят. Ты у нас человек учёный, тебе‑то всё равно, а они…

Он неопределённо махнул в сторону площади, где кучковались бабы с вёдрами, где дети гоняли мяч.

— А мне какое дело до «они»? — спросил Илья.

— Они‑то тебе всякое сделают, — ухмыльнулся Фёдор. — Тут одно слово — и всё. Вот скажут, что учитель из города интересуется… — он чуть понизил голос, но так, чтобы услышали ближайшие уши, — проклятой семьёй… и пошло-поехало.

Слово «проклятой» он выговорил с особым удовольствием, смакуя.

Илья чуть заметно дёрнулся.

— Я… — начал он.

— Ты не оправдывайся, — великодушно поднял руки Фёдор. — Кто я такой, чтобы тебя судить? Я человек маленький. Просто… — он наклонился чуть ближе. — Ты, если по‑людски жить хочешь, слушай, что тебе старшие говорят. Надежда, Марья… Они знают, куда слово класть. А ты пока… ученик. К реке тебя ещё рано пускать.

В голосе звучала ирония, но в словах — то, что в деревне могли подхватить: «не пускать к реке».

— К реке меня уже пустили, — сказал Илья тихо. — И не ты.

Фёдор прищурился, но улыбка не исчезла.

— Ну‑ну, — протянул. — Гляди, как бы тебя она потом не выпустила. Река у нас — не лавка. В долг не даёт.

Илья, не ответив, пошёл дальше. Вёдра стукались о ноги, вода плескалась. В голове шумели не столько слова Фёдора, сколько Аннины: «брата река забрала».

Фёдор проводил его взглядом до школьной двери. Потом повернулся к Ольгиному окну, за которым уже маячила живая тень любопытства.

— Слышала? — спросил.

— Слышала, — призналась Ольга, не изображая глухую. — Но я тебе так скажу, Федя: ты хоть языком не клацай. Людям раны раздирать — не твоё дело.

— А чьё? — усмехнулся он. — Учительское? Он у нас вон как прямо в нос лезет: «скажи как было». Сначала он, потом… — он сделал широкий жест рукой, обводя всю деревню. — А река… река, она любит, когда в ней роются. Потом сама поддаст.

Ольга хотела что‑то возразить, но передумала. Слишком давно знала Фёдора, чтобы не понимать: если он зубами в тему вцепился, не отстанет.

К обеду по деревне уже шёл тихий шорох: кто‑то видел, как учитель разговаривал с Анной у колодца. Как она побелела. Как потом Фёдор что‑то сказал. И как Надежда, мельком услышав слово «проклятая», так посмотрела на Фёдора, что тот на целых десять минут притих.

На этот шёпот к вечеру сползлись мелкие юркие тени, подкатились поближе к его крыльцу — им нравилось, когда слова шуршат под ногами, как сухие листья.

Вечером, когда Илья вернулся домой, в избе пахло чуть иначе. Не только печным жаром и хлевной сыростью, но ещё чем‑то… тонким. Как будто кто‑то принёс в дом кусочек речного тумана и оставил в углу.

На столе лежала та самая книга, в которой утром были выведены «АНН». Теперь рядом, чуть ниже, добавились две новые буквы — «А». И ещё одна — «Я».

«АННА. Я».

Кривые, как сучки на ветке, но понятные.

Илья долго смотрел на них, затем подошёл к печи.

— Это ты, хозяин? — спросил тихо. — Или она?

Заслонка ответила привычным коротким «угу». В подполе кто‑то тихо потёрся о кирпич.

— Я… — начал он вслух и вдруг поймал себя на том, что в голове звучит Аннин голос: «Вы его книгою обратно не выпихните».

— Я не буду никого выталкивать, — шепнул он в темноту. — Ни отсюда, ни оттуда. Я… просто хочу знать.

В ответ печь помолчала. Потом в глубине, совсем тихо, что‑то щёлкнуло — как будто там, за кирпичами, кто‑то перелистнул страницу.

Снаружи, со стороны реки, донёсся далёкий, едва различимый шёпот. Слова не разобрать. Только одно чувство: вода помнит, кто сегодня впервые вслух сказал — «брата река забрала».

И это был не он.