Река знает правду

Глава 17. Дорога через Болотистую Пойму

Уроки в тот день шли тяжело, словно плуг по сырой глине.

Дети зевали, косились на окно, где белёсая муть так и не рассеялась, а Илья ловил себя на том, что перечитывает одно и то же предложение, сам не понимая смысла слов. Перед глазами всё стояла Анна у ворот: её тонкое лицо с пятнами румянца на щеках и та фраза: «Лучше детей своих берегите. Чтобы без вашей воды выросли».

К полудню дверь школы скрипнула, и в проёме возникла Надежда.

— Передых, — коротко бросила она детям. — На двор, воздухом подышать. Не к реке! — добавила, сверля кого‑то особенно пристальным взглядом. Василиса в ответ демонстративно закатила глаза, но поднялась.

Когда ребячья гурьба высыпала на улицу, Надежда тяжело оперлась на клюку и прошла к учительскому столу.

— Работы тебе прибавится, Илья, — сказала без предисловий. — Надо к Марье Каманиной сходить. Обоза сегодня не будет, дорога раскисла. А ждать до завтра нельзя.

— Сейчас? — он невольно глянул на окно: за мутным стеклом всё та же молочная пустота.

— Пока день. Пока ветер не поднялся, — кивнула старуха. — Список трав ей отвезёшь, — она положила на стол сложенный лист. — И про свечной воск передашь, чтоб не тянула. К обряду мало времени.

Она помолчала, затем добавила:

— Анна с тобой пойдёт. Она дорогу знает. Через Пойму.

У Ильи внутри что‑то вяло шевельнулось, будто ледяной ком в желудке перевернулся.

— Может… по дороге через Каменку? — осторожно предложил он. — Там, помню, суше.

— Дальше, — отрезала Надежда. — По свету не успеете. Да и… — она задумчиво повела подбородком, — дорогу через Пойму тоже кому‑то надо знать. Коли ты у нас теперь как «проводник», так води. Только ноги берегите. И головы.

Он хотел сказать, что вчера уже едва удержал одну голову — Аннину, — но промолчал. Вспомнил своё «обещаю» у печи.

— Скажу детям, что уроков на сегодня хватит, — кивнул он.

— Скажешь, — подтвердила Надежда. — И ключ не забудь. — Взгляд у неё упал туда, где под рубахой холодил металл.

Анна ждала его у школьного крыльца. Без платка — только шерстяная шаль наброшена на плечи, косы забраны в низкий тугой узел. В руках — холщовый мешочек, в котором что-то глухо позвякивало: то ли сушёные корни, то ли пустые пузырьки — обмен для Марьи.

Он спустился к ней, чувствуя спиной, как дети в классе прилипли к стёклам.

— Надежда Никитична сказала, вы со мной, — произнёс он, не найдя ничего умнее.

— Сказала, — ответила девушка, глядя мимо него. — К Марье по Пойме быстрее. Пока туман держится, там тропа не раскиснет. — Она коротко взглянула на него, и взгляд этот был колючим. — Только слушать меня будете. Не реку свою, не деревья, не голоса. Меня.

— Попробую, — устало усмехнулся он.

— Не «попробую», — резко оборвала она. — Тут или да, или нет.

Он кивнул. Они молча пошли по улице, мимо лавки Ольги, мимо темнеющих ворот, за которыми скрипели корыта и мычал скот. Злыдни, заметив Илью, было высунулись из‑за сарая дрожащими тенями, но, почуяв от него стылый речной запах, шарахнулись назад. К воде дорога вела непривычная: не к мосткам, где висела цепь с замком, а в обход, по огородам, к низине.

Река была где‑то сбоку, за белой стеной. Лишь мощный, почти телесный гул подо льдом отдавался в груди вибрацией. Илья старался не прислушиваться.

Анна шагала уверенно, чуть впереди. На краю огородов она остановилась, обернулась.

— Дальше Пойма начнётся, — предупредила она. — Тут, когда вода большая, всё топит. Сейчас вроде подмёрзло, но Лазавик любит, когда люди думают, будто твёрдо. Так что смотрите под ноги. И не верьте глазам.

— Как это — не верить? — невольно вырвалось у него.

— А так. — Она ткнула носком валенка ближайший бугор. Тот, казавшийся плотной кочкой, при малейшем нажатии чавкнул и разошёлся чёрной жижей. — Что ровное — обходи. Что зовёт — обходи. Ступайте только туда, куда я говорю.

Она оглядела его сверху донизу, прищурилась.

— Руки… — пробормотала, явно что‑то прикидывая. — Ладно. Только далеко не отставайте.

И первой шагнула в белёсую муть.

Туман в Пойме был иной.

Не тот, что над рекой или в деревне — рыхлый, дышащий, с просветами, а тяжёлый, плотный, как скисшее молоко. Стоило отойти от огородов на десяток саженей, и мир сжался до круга в два человеческих роста: аннина спина перед ним, серое марево вокруг, под ногами — пористый снег, местами провалившийся в тёмные ямы.

Звуки пропали почти сразу. Шаги не скрипели, а будто вязли в вате. Голоса из деревни отрезало напрочь. Только где‑то в глубине земли, очень далеко, слышалось глухое ворчание — то ли вода под лёд просачивалась, то ли что‑то огромное ворочалось в иле, переворачиваясь с боку на бок.

— Лазавик, — пробормотала Анна, словно отвечая его мыслям. — Слышит, что к нему кто идёт.

— Любит гостей? — спросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Любит, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Только обратно не всех выпускает.

«Прекрасно», — подумал Илья.

Он шёл, сосредоточившись на её следах. Анна ступала чётко: справа — плотный бугор, слева — тонкий серый ледок над чёрной водой. Она иногда простукивала носком землю, проверяя на прочность. Несколько раз заставляла его сделать шаг назад или в сторону, хотя глазу тропинка казалась ровной.

Туман лип к лицу, как мокрый холст. Дышать становилось всё труднее — не от нехватки воздуха, а от вязкой тишины, в которой собственные мысли громыхали, словно упавшее ведро.

«Не верь глазам».

Он повторял про себя это как молитву. Но глаза рано или поздно сами начинают искать спасительное: хоть какую‑то линию горизонта, силуэт дерева, огонёк. И, как назло, огонёк нашёлся.

Сначала это был просто тёплый отсвет впереди — чуть золотистее, чем серая хмарь. Потом из него проступило мягкое жёлтое сияние, как от керосиновой лампы под абажуром. И вдруг — чётче: дверной проём, светящийся изнутри, кусочек стены с городской штукатуркой.

Илья остановился. Сердце резко ухнуло вниз.

Он знал этот свет. Знал эту дверь: тяжёлую, дубовую, с латунной ручкой. За ней когда‑то пахло щами, книжной пылью и материнским лавандовым мылом.

— Идите, — донёсся спереди голос Анны. — Там кочка хорошая.

Он не ответил.

Свет стал ближе, теплее. Внутри послышался знакомый звук: тихий ход настенных часов, цок‑цок‑цок, размеренный, успокаивающий. Кто‑то мягко ступал по крашеным доскам пола. Затем — голос.

— Сынок… — мягкий, с лёгким городским выговором, которого здесь, в Дубраве, ни у кого не было. — Чего ты там по грязи таскаешься? Замёрз весь, небось. Иди домой.

Голос ударил в грудь тёплой волной. Ноги сами потянулись вперёд.

«Глупости, — подумал он. — Галлюцинация. Лазавик. Анна сказала — не верь. Это не дом. Это…»

— Илья… — теперь уже другой тембр, ниже, с хрипотцой. Отец. — Хватит, слышишь? Устал. Всё равно всех не переделаешь. Тут — тепло. Тут без этой вашей… воды. Тут никто ни у кого детей не забирает. Ложись. Отдохни.

Слово «отдохни» прозвучало так сладко, что воля надломилась. Всю осень и зиму он жил как на натянутой струне: ночь — река, день — школа, вечера — снег, списки, чужие тайны. Постоянный холод под кожей, тяжесть ключа, косые взгляды, Аннин крик… И вдруг — обещание: «там нет этого». Нет реки, нет необходимости выбирать. Только тёплая комната, мягкая перина, мамина рука, которую можно прижать к щеке…

Он сделал шаг.

Под валенком земля не скрипнула. Мягко подалась, как ватное одеяло. Туман вокруг плотнее не стал — наоборот, расступился, уступая место свету. Дверь оказалась совсем близко. На стене рядом с ней висел знакомый отцовский картуз. Из глубины комнаты доносилось уютное гудение самовара.

— Сынок, — повторил материнский голос, всё ближе, почти у самого уха. — Ты же всё сделал, что мог. Родителей похоронил. Детей учишь. Что тебя ещё держит? Иди. Ложись. Здесь не больно.

Он занёс ногу для следующего шага, и в этот момент где‑то очень далеко, будто из другого мира, прорезался чужой, резкий крик:

— Стоять!

Крик хлестнул, как ведро ледяной воды. Дверь дрогнула, свет мигнул.

— Илья! — теперь уже ближе. — Назад! Под тебя уходит!

Он моргнул, пытаясь одновременно услышать и голоса за дверью, и крик из тумана. На мгновение оба мира наложились друг на друга.

В одном — узкий коридор, из кухни тянет сдобным духом, мама выглядывает, вытирая руки о передник. В другом — та же белёсая пустота и аннина фигурка метрах в пяти, развернувшаяся к нему вполоборота. Она уже не была смазанной тенью — черты её лица заострились, глаза горели яростью.

— Назад, кому сказала! — рявкнула она.

Он опустил ногу — и впервые по‑настоящему почувствовал, куда ступает.

Под подошвой не было земли. Никакого промёрзшего бугра, никакой болотной кочки. Только вязкая, холодная жижа, сразу вцепившаяся в войлок, как живая рука. Носок валенка ушёл в топь почти по щиколотку.

Свет за дверью дрогнул сильнее, и на фоне тёплого прямоугольника на долю секунды мелькнуло чужое лицо — вытянутое, бледное, с провалами вместо глаз. Оно было похоже и на отца, и на того утопленного мальчика, и ни на кого сразу.

— Не смотри! — заорала Анна.

Она бросилась к нему, ухватив за рукав шубы. Рывок вышел неожиданно сильным. Илья, продолжая тянуться сердцем к свету, телом пошёл за этим рывком. Нога с противным чавканьем вырвалась из трясины. В тот же миг тёплый жёлтый свет схлопнулся, будто лампу накрыли чугунным горшком. Остался только туман и аннина ладонь, вцепившаяся в его рукав клещами.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, почти вплотную. От её лица пахнуло морозом и чем‑то горьким, полынным. — Тебя же чуть не затянуло.

Он тяжело дышал, ещё не до конца веря, что дверной проём исчез. Пальцы бессознательно нырнули к груди, нащупали через рубаху ключ. Тот был ледяным, как всегда.

«Дом. Покой. Ничего не надо решать…» — отзвук чужих слов ещё шелестел в голове.

— Там… — хрипло начал он. — Там…

— Там коряга и трясина, — отрезала Анна. — А всё остальное — его. — Она кивнула куда‑то вглубь мути. — Не смотри туда больше. Иди за мной. Руку дай.

Он послушно протянул ладонь. Её пальцы были холодными, но живыми — шершавыми от работы, сухими, крепкими. Она сжала его руку так, будто надеялась выдавить страх, как воду из тряпки.

— Пока через Пойму не выйдем — не разжимай, — приказала она. — Договорились?

— Договорились, — выдохнул он.

Они двинулись дальше, теперь уже рядом. Свободной рукой Анна всё так же нащупывала кочки и била носком по подозрительным местам. Илья тащился следом, цепляясь за её ладонь как за единственный якорь в реальности.

Туман вокруг будто обиделся. Он стал гуще, липче. Тишина начала давить на уши. Теперь к гулкому дыханию земли добавился ещё и другой звук — еле слышное поскрипывание, словно кто‑то старый, костлявый перетаскивал по болоту сухую валежину, цепляясь ею за корни.

«Лазавик», — с жуткой ясностью понял Илья.

Он примерно знал по рассказам, что это за дух: то ли старик, то ли коряга, у которой есть глаза. Любит, когда к нему с вопросом «где тропа?», а отвечает мороком, от которого человек сам в окно трясины шагает. Не злой, не добрый. Испытывает.

«Испытал уже», — мрачно отметил про себя.

Как назло, теперь не он, а Анна стала будто прислушиваться к чему‑то невидимому. Лицо её, до этого сосредоточенное, вдруг разгладилось. Брови разошлись. На губах заиграла тонкая, едва заметная улыбка — та, настоящая, которую он видел пару раз, когда она с детьми возилась. Но сейчас эта улыбка показалась ему страшнее, чем любой крик.

— Стой, — тихо сказал он.

Она словно не услышала. Глаза её смотрели куда‑то в сторону, чуть вверх, поверх его плеча. Туда, где туман казался светлее.

— Платка… — выдохнула она, едва шевеля губами.

У Ильи всё внутри похолодело.

Он повернул голову. Там, куда она смотрела, и правда обозначился силуэт. Нечёткий, в клочьях пара, но узнаваемый: мальчишеская фигурка, худые плечи, шапка набекрень. Он стоял на якобы твёрдом месте — в тумане вырисовывалась ровная площадка, даже с намёком на тропинку. Мальчик поднял руку и пошевелил пальцами, зовя к себе.

«Идём».

Голоса он не слышал, но этот жест прозвучал громче набата.

— Анна, — позвал он. — Не смотри.

— Он ждёт, — прошептала она. — Всё это время ждал. Я же опоздала тогда. Я же… — голос сорвался.

Она шагнула вперёд, прямо с кочки, на которой стояла. Её пальцы разжались — и его рука мгновенно ощутила пустоту, как если бы с раны сорвали повязку.

— Анна! — рявкнул он.

Она не обернулась. Ткнулась в туман, как в мягкую перину. Силуэт мальчика чуть отступил, продолжая манить.

«Сейчас, — отстранённо отметил Илья, — если не остановлю…»

Мысль оборвалась действием.

Он бросился за ней, забыв о кочках, о трясине, о собственных страхах. Под валенками мгновенно плеснуло, зачмокало. Но на этот раз он не выбирал дорогу — цель была одна: добежать и схватить.

Он успел вцепиться в Аннину шаль как раз в тот миг, когда её нога, ступившая на призрачную твердь, ушла вниз. Земля словно расступилась, превратившись из плота в жижу. Анна вздрогнула, как от удара током.

— Пусти! — выкрикнула она не со злостью — с отчаянием. — Я должна… я ему должна… я же тогда…

— Ты мне должна! — процедил он сквозь зубы, наваливаясь всем весом назад.

Он не ожидал, что эти слова вырвутся сами собой. Но они оказались верными: сейчас она была должна не мёртвому брату из тумана, а живым — тем, кому ещё могла понадобиться. В тот момент он чувствовал лишь одно: трясина тянет уже двоих, жидкая глина обжигает холодом голени, руки немеют от напряжения.

Туман вокруг завихрился. Силуэт мальчика поплыл, распадаясь на лоскуты пара. На долю секунды в нём промелькнуло что‑то мерзкое: не детский, а старческий профиль, бородавчатый нос, щербатый рот. Единственный глаз впадины светился тусклым гнилушным огоньком.

«Вот он, — мелькнуло. — Лазавик».

— Анна! — он почти взревел, чувствуя, как трясина дошла до икр. — Сюда смотри! На меня!

Она всё ещё тянулась вперёд, свободной рукой пытаясь ухватить призрачного мальчишку. Пальцы проходили сквозь туман, как сквозь дым. Лицо её было белым, глаза остекленели и смотрели сквозь него.

Он сделал то, чего никогда не позволял себе раньше.

Он ударил.

Не кулаком — правдой.

— Анна! — выкрикнул он ей в лицо. — Его уже нет!

Она дёрнулась, как от пощёчины. Зрачки метнулись к нему, фокусируясь.

— Нет… — выдохнула она, но уже с сомнением.

— Нет, — жёстко повторил он, удерживая её взгляд своим. — Там — грязь. Здесь — я.

Грубое, нелепое «здесь — я» повисло между ними спасательным кругом.

Её пальцы судорожно сжались на его предплечье. Она резко, всем телом, развернулась к нему, отрываясь от морока. В этот момент гнилая корка под их ногами окончательно проломилась. Они вместе рухнули назад, на более твёрдый кочкарник, и по инерции покатились вбок.

Липкая грязь шлёпнула по одежде, забрызгала лица. Холод ударил в ноги, но уже не как смертельная тяга вниз, а как отрезвляющая пощёчина.

Там, где секунду назад манил мальчик, теперь чернела рваная полынья, из которой торчал корявый пень. На пне — нарост, похожий на голову с выбитым сучком-глазом. Пень словно криво ухмыльнулся и медленно осел, погружаясь в болото.

Туман вокруг начал редеть, будто зрители разошлись.

Анна лежала почти у него на груди, вцепившись в рукав так, что побелели костяшки. Она тяжело, хрипло дышала, по щекам текли не то слёзы, не то капли конденсата. Губы шевелились беззвучно.

Он не знал, что сказать. Любые утешения здесь были бы ложью.

— Я… здесь, — выдавил он наконец, повторяя своё же, но уже тише, без вызова. Просто факт. — Слышишь? Ты живая.

Она содрогнулась, судорожно вдохнула, будто вынырнула с глубины.

— Дура, — еле слышно прошептала она.

— Немного, — согласился он, чувствуя, как колотится сердце. — Но живая.

Некоторое время они лежали так, приходя в себя. Потом Анна первой попыталась подняться. Попробовала отпустить его руку — и не смогла. Пальцы свело судорогой.

— Не разжимай, — тихо попросила она. — Пока не выйдем.

— Не разожму, — эхом отозвался он.

Они поднялись, шатаясь, как пьяные. Валенки хлюпали, от мокрых штанин тянуло могильным холодом, но земля под ногами становилась твёрже. Туман отпрянул, позволив разглядеть редкие кусты, искривлённые ивы и цепочку бугров, уходящую к тёмной полосе леса.

Где‑то позади, в гуще белой каши, обиженно скрипнуло дерево. Но ни коряг с глазами, ни дверей в прошлое больше не было.

Они шли медленно, осторожно. Рук не разжимали. От её ладони по его телу разливалось странное, живое тепло — не физическое, а то самое, что держит на плаву.

Илья поймал себя на мысли, что впервые за долгое время вечный холод под кожей отступил. Не исчез, но отошёл, как вода в отлив, обнажив островок суши.

До избушки Марьи они добрались, когда туман начал истончаться. Пойма осталась позади, последняя трясина выпустила их с недовольным чавканьем, и под валенками наконец заскрипел обычный промёрзший снег. Между чёрных стволов пролеска показалась приземистая крыша, дымок из трубы, тёмное пятно двери.

Марья стояла на пороге, словно ждала их к назначенному часу.

Серый пуховый платок на плечах, руки в муке — видно, ставила опару. На лице — ни удивления, ни радости. Только цепкий, знающий прищур.

— Ну, — произнесла она, оглядывая гостей. — Видать, Лазавик вас по полной мерке пересчитал.

Она перевела взгляд ниже. На их сцепленные, перепачканные грязью руки. На Аннино лицо — белее полотна, с красными дорожками слёз.

— И не сторговал, — добавила она с тенью одобрения. — Это хорошо.

— Надежда… — начал было Илья, протягивая ей измятый лист, но голос дал петуха.

— Знаю, чего Надежда хочет, — отмахнулась знахарка. — Кто кому и что должен — потом разберётесь. Сначала — в избу. Греться. — Она чуть качнула головой. — Страшные какие. Сами на себя не похожи.

Они перешагнули порог, окунувшись в тёплый полумрак.

Пахло зверобоем, дымом и печёным хлебом. Воздух был густым, плотным, живым. Анна жадно вдохнула его, словно проверяя: точно ли здесь нет той, другой воды.

У входа она попыталась разжать пальцы, но кисть затекла и не слушалась. Марья заметила это, уголки её губ чуть дрогнули.

— Ладно, — сказала она тихо, больше себе, чем им. — Пусть так. Потом поймёте. Не моя забота.

Она кивком указала на лавку у печи.

Илья опустился на дерево, чувствуя, как начинает оттаивать лицо. Ключ под рубахой снова стал просто куском металла, а не оком ледяной реки. Рядом села Анна, не отстраняясь, но и не прижимаясь. Их руки лежали на коленях — всё ещё в замке.

Снаружи, за стенами, безмолвствовала Пойма. Испытание кончилось. Болотный дух, не получив дани, отступил в свою сырую вечность.

Они сидели и молчали. Слова были лишними. То, что они оба сидели на этой лавке живыми, говорило громче любых объяснений.