Вниз головой

Глава двенадцатая

Лунное сияние льется в иллюминатор и освещает каюту так ярко, будто на дворе белый день. Хью лежит рядом со мной на койке, наши носы почти соприкасаются. Он смотрит на меня с обожанием. Что за бред? Я ничего не понимаю, но это нравится мне больше, чем я готова признать. Как мы здесь оказались? Он извинился за то, что «сдал» меня? Лучше бы да, потому что он повел себя как послед…

И тут он целует меня – медленно, глубоко, так, что пальцы на ногах сжимаются от удовольствия, и все мое недоумение испаряется без следа. Так вот оно что… Очень интересно. И приятно.

Я обхватываю руками бицепсы Хью и скольжу вверх по гладкой загорелой коже. Его язык у меня во рту, и я отвечаю на поцелуй, нежно покусывая его губу. Он напрягается подо мной и выдыхает в темноте:

– Энди!

Меня пронизывает дрожь желания. Хью отстраняется и целует меня в шею. Я издаю тихий стон, его губы возвращаются к моим, а рука скользит вниз. Я обнимаю его за шею и притягиваю к себе, становясь властной и ненасытной. Мне хочется, чтобы эта крошечная каюта стала еще меньше, а он прижался ко мне еще теснее. Он повторяет мои движения, берет меня за ягодицы, целует в шею. Я чувствую, какой он твердый. Он нежно покусывает мое ухо и шепчет:

– Я тебя хочу.

Я провожу пальцами по его животу, опускаясь все ниже, к поясу клетчатых боксеров. Он резко вдыхает. Я смотрю на его лицо. Он обхватывает мою грудь и обводит большим пальцем сосок.

– Энди, – вновь шепчет он. – Ты такая сексуальная.

И тут до меня доходит: что-то не так. Хью не может знать, что я Энди. Я в панике отскакиваю от него, забыв, где нахожусь, ударяюсь лбом о низкий потолок над кроватью и внезапно просыпаюсь.

– Ой! – вскрикиваю я.

В глазах мелькают искры. Я трясу головой и осторожно трогаю лоб. Снизу раздается нечленораздельное ворчание, и я вспоминаю, что мы с Хью живем в одной каюте. А если я издавала звуки во сне? Догадается ли он, что мне приснился эротический сон с его участием? О боже! Я прислушиваюсь, но, к счастью, слышу только ровное дыхание. Я облегченно вздыхаю, сердце замедляет удары. В каюте пахнет свежим мужским запахом.

«Надо выбросить его из головы», – думаю я, осторожно спускаясь с койки. Правда, вид спящего Хью не особенно помогает в этой задаче. Ресницы трепещут на щеке, нижняя губа смешно оттопырена, а волосы очаровательно взъерошены. «Очнись!» – напоминаю я себе. Вчера вечером я крадучись спустилась в каюту, когда он уже спал, и, к счастью, избежала неловких ситуаций. Больше не буду с ним спорить. Сегодня я сосредоточусь на главном.

Потирая лоб, хватаю с противоположной койки свитшот и телефон и поднимаюсь на палубу. Глаза опухли после вчерашней истерики, но, надеюсь, благословенное одиночество и свежий утренний воздух вернут меня в нормальное состояние. Все еще спят. Как приятно – выйти из тесной комнатушки и вмиг оказаться среди безбрежного океана.

Утром яхта особенно чистая и свежая, гладкое белое покрытие холодит ступни. Только начинает рассветать. Я с наслаждением вдыхаю соленый воздух. Пока никого нет, позволяю себе занять гамак. Он легонько покачивается. Над водой поднимается солнце, окрашивая небо в ярко-оранжевый, а затем в неоново-розовый цвет. От этих красок на фоне голубой воды захватывает дух. Я смотрю на восходящее солнце так долго, что, когда отрываю взгляд, перед глазами остается яркое пятно. Делаю фото на телефон с кусочком гамака, чтобы сохранить воспоминание: где-то, пусть на другом конце земли, есть рай.

Вдруг приходит мысль, что Милли уже сделали операцию, и меня начинает тошнить от страха. От отчаяния, что я не могу узнать, все ли в порядке, вновь подступают слезы. Я не предполагала, что ожидание результатов операции так сильно повлияет на мое состояние в поездке.

– Господи, пусть Сэл уйдет с миром, – шепчу я, и океанский ветер уносит слова прочь.

– Сэл? – кашлянув, спрашивает Хью.

Я не слышала, как он подошел, а он, оказывается, стоит на краю платформы у гамака.

– О боже! – вырывается у меня.

Перед глазами проносятся картины из дурацкого сна, я заливаюсь краской и резко сажусь. Гамак начинает бешено раскачиваться.

– Ой! – кричу я, пытаясь удержать равновесие.

Хью сонно улыбается, протягивает большую руку и останавливает гамак.

– Я тебя поймал, – говорит он.

Мне трудно видеть его так близко: губы, глаза, изгиб плеч оказывают на меня какое-то странное воздействие. Я напоминаю себе, что все еще злюсь на него за вчерашнюю грубость и эгоизм – не успела дать ему шанс, как он показал свое истинное лицо, – и упрямо смотрю на восход.

– Голова не болит? – спрашивает он. – Судя по звуку, ты чуть не пробила потолок.

– Пройдет, – храбрюсь я, осторожно ощупывая шишку. – Извини, что разбудила, – выпаливаю следом, не успев сообразить, что меня его сон не волнует.

– Я уже не спал, – спокойно произносит он и лукаво щурится.

Надеюсь, врет.

– Кто такой Сэл?

– А тебе какое дело?

Он садится на платформу и переплетает пальцы за головой.

– Ну, если я пойму, кто такой Сэл, и проникну в твои мысли, то помешаю тебе найти губана-бабочку.

На глаза вновь наворачиваются слезы. Конечно, он шутит, только мне не смешно. Отыскать эту рыбу – все, что я могу сделать для сестры, и я ужасно за нее беспокоюсь.

– Шучу, Милли, – тихо говорит Хью. – Не такой уж я мудак.

Я тщетно пытаюсь подавить всхлипы и издаю звуки, напоминающие поросячье хрюканье.

Хью кладет руку мне на плечо.

– Послушай, я хотел извиниться.

– За что? – вновь шмыгаю носом я, избегая его взгляда. – За то, что набросился на меня из-за неправильного крема? За умничанье в интернете и вживую? За то, что убеждал Эндрю, будто я не такой квалифицированный биолог, как ты, а потом передумал? И специально отвлекал меня от поисков губана-бабочки? Знаешь, Хью… Я поворачиваюсь к нему, набираясь духу. – Ты весь такой красивый и успешный, да еще вдобавок ко всему австралиец, и некрасиво, что ты этим пользуешься.

Я чуть не плачу, нижняя губа дрожит. Он поднимает руки: сдаюсь!

– Ну, ты торопишься с обвинениями. Во-первых, ты тоже очень привлекательна. Во-вторых, ты точно так же умничала. И я действительно изменил свое мнение… – Он замолкает и пожимает плечами. – А вообще я думал, что мы просто друг друга подначиваем, типа соревнуемся в остроумии…

Мысль о комплименте «ты тоже привлекательна» я откладываю на потом.

– По-твоему, быть грубым и недружелюбным остроумно? Я бы никогда не нападала на человека из-за несчастного крема, – негодую я. – И ты не можешь вот так сказать, что у нас разное отношение к профессии, а потом передумать.

– А ты не издевалась надо мной из-за морской болезни? И крем я тебе помог выбрать, разве нет?

– Ну…

Что тут скажешь. Он прав, я действительно насмехалась над его морской болезнью.

– Я не знала, что тебе так плохо. Просто подтрунивала. А ты реально мне нагрубил в автобусе. Ты первым начал.

– Ничего подобного, – усмехается он. – А если бы и так, ты на моем месте сделала бы то же самое. Крем с оксибензоном вреден для океана.

Я опускаю голову.

– Знаю. Не стоило вообще затевать этот разговор. Можешь продолжать в том же духе.

Не поднимая головы, я чувствую его пристальный взгляд.

– Послушай, я пришел протянуть тебе оливковую ветвь мира, раз уж мне есть за что извиняться.

Я вздыхаю.

– Ну надо же, как мне повезло, я прощена! А можно спросить, что заставило тебя проявить такое великодушие?

– Ого. Не слишком ли много пафоса с утра?

– Ладно, могу и попроще. С чего ты начал ко мне в друзья набиваться?

– Когда вчера вечером ты прыгнула за тем стаканом, я понял, что тебе не все равно. Честно говоря, это заставило меня посмотреть на тебя другими глазами. Напрасно я думал, что тебя не волнуют наши проблемы.

Последнюю фразу он произносит медленно, тщательно подбирая слова.

– Разумеется, мне небезразлична судьба рифа. Зачем я здесь, по-твоему? Видишь ли, не всем повезло родиться на континенте, где находится предмет их изучения. То, что я живу далеко отсюда, не значит, что я безответственна. Ты не должен считать себя лучше по праву рождения.

Хью задумчиво потирает подбородок.

– Справедливо, – признает он. – Я как-то об этом не думал. В любом случае приятно, что ты тоже переживаешь.

– Гм… – бурчу я, но смягчаюсь, и он это видит.

– Не обещаю, что перестану тебя дразнить.

– Переживу как-нибудь.

Я возвращаюсь в гамак. Над океаном струится мягкий утренний свет. Через пару часов солнце начнет палить как бешеное. Я вздыхаю.

– Хочешь поговорить? – спрашивает Хью и садится рядом с гамаком.

Я уже открываю рот, чтобы сказать «нет». Сама разберусь со своими проблемами. Хоть он и решил подружиться, он не верит в существование губана-бабочки, а я хочу видеть рядом людей, которые поддерживают меня и хотят помочь.

И в то же время мне необходимо выговориться. Объяснить кому-то, что у меня на душе. Разделить эту ношу, чтобы не чувствовать такого одиночества посреди огромного океана. И если этот человек – Хью, и дело происходит на паруснике, на фоне восхода солнца над Большим Барьерным рифом, значит, так тому и быть.

– Моя сестра Ми… – я вовремя спохватываюсь и умолкаю. – Моя сестра, – поспешно исправляю положение, – пару недель назад узнала, что у нее генетическая предрасположенность к раку груди, и сегодня ей сделали двустороннюю мастэктомию. Я понимала, что будет тяжело не знать результатов операции, но не думала, что настолько…

– Ого, – тихонько присвистывает он. – Сочувствую.

– Вот так…

– Ты это имела в виду, когда говорила о плохой новости?

Я поднимаю взгляд от растянутого рукава старого свитшота. Мы с Хью враждовали с первых минут личной встречи, и я иногда забываю, насколько хорошо мы знаем друг друга. Его ироничные замечания по поводу американцев тогда вызвали у меня улыбку.

– Да, – признаюсь я. – У тебя хорошая память.

Надо сказать что-то еще, однако добавить мне нечего. Я боюсь углубляться в детали, чтобы не назвать Милли по имени и не выдать себя.

– Я сейчас вернусь, – неожиданно говорит Хью и срывается с места.

Он исчезает из виду, и я начинаю упрекать себя в наивности. Почему я решила, что он должен разбираться с моими проблемами? Какое ему дело до моей сестры? Мы едва знакомы… Тоже мне, друг нашелся.

Я сердито вылезаю из гамака и сажусь на палубу, скрестив руки на груди. Качаться расхотелось.

Смотрю на воду, надеясь увидеть черепаху или стаю дельфинов – чтобы Хью пожалел, что сбежал от моих откровений. Как назло, никто не появляется. И вдруг слышу тихий оклик:

– Милли?

– Что? – раздраженно ворчу я, не оборачиваясь.

– Помоги, пожалуйста.

У него в руках две чашки с горячей жидкостью, угрожающей расплескаться из-за качки. Он чудом ухитряется сохранять равновесие.

– Когда я получаю плохие новости, мама заваривает мне чай, но я знаю, что ты любишь кофе…

Я не способна злиться на того, кто принес мне кофе, поэтому улыбаюсь и благодарно принимаю чашку, от которой поднимается пар.

– Спасибо, – говорю я и подвигаюсь, чтобы освободить ему место.

– Мне очень жаль, что так случилось с твоей сестрой. Если хочешь, можем об этом поговорить. Кстати, извини, что нагадил тебе с Ванессой. Я не думал, что она на тебя рассердится. Зато у Мигеля ты любимица.

– Да ладно, он со всеми такой.

Я тереблю обтрепавшиеся ниточки на свитшоте.

– Вчера не было похоже, что ты раскаиваешься…

Он поднимает руку, словно защищаясь.

– Честное слово, представить не мог, что она будет угрожать тебе переводом в слабую группу. И мы не виноваты, что ребята отстали. По большому счету, Мигель с Ванессой сами облажались.

– Думаешь? – Я дую на кофейную пенку. – Вчера все шишки летели в меня.

– Ну и зря.

– Ладно, проехали. Сегодня мне нужна ясная голова.

Раздражение начинает уходить помимо моей воли.

Хью улыбается – чуть смущенно, лукаво и искренне. У меня вырывается смешок.

– Что? – хмурится он.

– Я просто подумала, что именно такого Хью знают все остальные. Считают тебя милым.

– Я и есть милый.

– И счастливый.

– Ну, да. Я не просто горячий австралийский парень, Милли.

– Это мы еще посмотрим, – смеюсь я.

Его глаза сияют бирюзой.

– Значит, мир?

– Мир, – подтверждаю я и тут же вспоминаю, что главная причина наших разногласий – не случай с акулой. – Только я все равно найду губана-бабочку, нравится тебе это или нет.

Хью подносит чашку ко рту, и его губы расплываются в улыбке.