Вниз головой

Глава двадцать седьмая

Когда мы причаливаем, в конце пирса, как и обещал Аарон, уже стоит такси.

С тех пор как я получила плохую новость, Натали выдала свое замечание, а Хью узнал правду, никто не проронил ни слова. Поняв, что я не Милли, а Энди, Хью ушел на нос яхты. Я не смогла заставить себя пойти за ним. Ноги стали ватными.

Сердце бешено колотится, отбивая удары: Милли, Милли, Милли. Пока идет швартовка, Пиппа торопит меня вниз собирать вещи. Я обнимаю ее со слезами на глазах.

– Сообщи, как самочувствие Милли, – просит она, крепко сжимая мою руку.

Я обещаю держать ее в курсе.

Я выхожу с лодки первой, волоча за собой чемодан. Благодарно машу рукой Аарону и Ванессе. Мигель обнимает меня на прощание, треплет по щеке и желает удачи. От волнения его акцент звучит сильнее, чем обычно. Я отстраняюсь и ищу глазами Хью, надеясь увидеть в его взгляде прощение, однако он стоит на баке – чужой, холодный, как статуя: загорелая кожа и железные мускулы.

Я волоку чемодан по шаткому деревянному пирсу, не обращая внимания на птичий помет. Время на вес золота – если повезет, успею улететь из Кэрнса еще сегодня вечером. Когда Аарон вызывал такси, Пиппа сообразила спросить про декомпрессию, боясь, что я заболею в полете. Ванесса и Аарон хором заверили ее, что, поскольку вчера мы не ныряли, а сегодня только один раз, все должно быть в порядке, хотя полных двенадцати часов не прошло. Мне плевать на азотное отравление – я хочу видеть сестру.

Перетаскивая чемодан через выступающую доску, я слышу за спиной шаги.

– Эй, постой, – окликает меня Хью.

– Я спешу, – не оборачиваясь, говорю я.

Не могу смотреть ему в глаза.

– Я поеду с тобой.

– Не стоит.

Я не останавливаюсь, но замедляю шаг.

– Пиппа обозвала меня идиотом и сказала, что я не должен тебя отпускать, не помирившись. Особенно с учетом того, что происходит с твоей сестрой. И что у тебя были причины так поступить.

Несмотря на бушующие эмоции, я невольно хихикаю. Пиппа в своем репертуаре.

– Я не понимаю, почему ты так поступила, но не хочу расставаться вот так. Позволь мне поехать с тобой в аэропорт. Мы можем поговорить по дороге.

Хью хватает чемодан, и у меня будто камень с души сваливается.

– Ладно, – выдавливаю я и вновь пускаю слезу.

Хью кладет вещи в багажник, и мы садимся на заднее сиденье. Я на нервах – боюсь, что не будет билетов. Я подаюсь вперед, мысленно подгоняя водителя.

Попытка дозвониться до мамы – хоть что-то узнать, ни к чему не приводит: у них ночь, мама не отвечает. Ноги прилипли к кожаному сиденью. Раньше меня ужаснула бы мысль лететь четырнадцать часов без душа, а сейчас это вообще не проблема.

– Мне жаль, что так случилось с Милли, – говорит Хью, когда мы выезжаем на дорогу.

– Мне страшно, – шепчу я.

Мой голос срывается.

Хью сжимает мою руку.

Через несколько минут он откашливается.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Я пыталась. Я хотела рассказать на пляже, а потом… ну, мы… отвлеклись… И вчера вечером…

– Ты об этом хотела поговорить? Сказать мне, что прикидывалась другим человеком?

Я киваю, опустив глаза.

– А с кем я тогда переписывался?

Он с трудом сдерживает раздражение.

Я кладу руку ему на плечо и наконец встречаю его взгляд.

– Со мной. Я притворялась Милли, потому что ты раскритиковал мою грамматику. Я редактирую все ее публикации, – шмыгаю носом я. – А потом выяснилось, что сестре нужна операция, а она не хотела упустить шанс найти губана-бабочку. А теперь…

Я замолкаю, глотая слезы.

Хью прижимает меня к себе и успокаивает, гладя по волосам:

– Тс-с… Не плачь, все будет хорошо.

– Я так беспокоюсь, – всхлипываю я, размазывая сопли по его футболке, и добавляю сквозь слезы: – Прости, что так получилось. Я не хотела, чтобы все зашло так далеко.

Хью молчит. Я отстраняюсь от него и смотрю в глаза. Они ярко-голубые.

– Я понимаю, почему ты должна уехать, – говорит он, вытирая слезинку у меня на щеке.

Я рыдаю еще отчаяннее.

Такси останавливается перед терминалом. Хью первым выскакивает из машины, открывает багажник и достает мой чемодан. Водитель уезжает, и мы остаемся вдвоем.

– Не буду притворяться, что меня не задел твой поступок, – говорит наконец Хью, пнув камешек на обочине. – Тем не менее я хочу услышать всю историю и понимаю, что тебе сейчас не до объяснений.

Если что-то и могло заставить меня влюбиться в Хью еще сильнее, то именно эти слова. Я заключаю его в объятья, вдыхая знакомый запах.

– Спасибо.

Мне хочется сказать ему тысячу вещей, но извинения сейчас неуместны, слишком много эмоций.

– Я буду по тебе скучать, – говорю я наконец.

– И я, – отвечает он, погладив меня по волосам. – Может, расскажешь мне все в Бостоне?

– Хорошо, в Бостоне, – соглашаюсь я.

Мысль, что я увижу его в апреле, приносит облегчение. До того времени я придумаю, как ему объяснить.

Хью наклоняется и целует меня – быстро и глубоко. Я таю в его объятьях, переполненная чувствами, и от этого поцелуя мне вновь хочется плакать. От того, что мы договорились о встрече, становится немного легче.

Я разворачиваюсь и, оглянувшись в последний раз на гигантские зеленые горы, подхожу ко входу в аэропорт. Я буду скучать по Австралии. По удивительным людям, которые выбрали эту жизнь. По восхитительно красивой природе этой страны, по ощущению, что так много предстоит исследовать и открыть. По рифу с его неповторимыми красками, соленым ветром и бирюзовой водой.

Я подхожу к автоматическим дверям, откуда струится поток кондиционированного воздуха, и вдруг осознаю, что забыла попросить Хью подписать журнал погружений. Я вела журнал с датами и названиями рыб и в последнем погружении указала губана-бабочку, а место для подписи свидетеля осталось пустым.

Я колеблюсь. Если Хью сказал тогда правду, то его подпись послужит доказательством. Но чем быстрее я войду в аэропорт, тем больше вероятности успеть на ближайший рейс. Надо идти. Нет, я не могу вернуться домой с пустыми руками.

– Хью! – кричу я, разворачиваюсь и бегу за ним.

Он уже в конце коридора.

– Журнал погружений, – задыхаюсь я. – Ты забыл подписать!

Достав из рюкзака блокнот, я вдруг замечаю, что Хью нахмурил брови, а его глаза потемнели.

Я протягиваю ему журнал, он хмурится еще сильнее.

– Ты с ума сошла?

– Э-э-э… – заикаюсь я. – Скорее, мне надо идти.

– Знаешь, Милли… – начинает он, затем прочищает горло и исправляется. – То есть Энди. Я не могу.

Он возвращает мне журнал. Я не верю своим ушам.

– Ты сказал, что все в порядке и мы увидимся в Бостоне. Почему ты не хочешь подписать журнал? Мы ведь видели эту рыбу.

«Не может быть, – думаю я. – Он не мог передумать. Он же не станет мне мстить? Или…»

Хью отступает на несколько шагов.

– Энди, я не стану это подписывать.

– Как это?

– Не понимаю, как ты можешь об этом просить. Это официальный документ. Я не могу подписать заведомую ложь.

– Мы оба их видели! – раздраженно кричу я, вне себя от злости.

Этого не может быть.

– Ты не Милли. А там написано «Милли», – указывает он на листок.

Мне хочется закричать: «Я знаю, что я не Милли!», схватить его, встряхнуть хорошенько, стереть гневное выражение с его лица. Разрушить стену, которую он воздвигает между нами.

– Как ты не понимаешь, я искала их вместо Милли!

Он непреклонен.

– Хью, ты это не всерьез, – сквозь зубы произношу я, чувствуя, как он закрывается от меня.

Сдавливает грудь, сердце сбивается с ритма. Не понимаю, как мы до этого дошли? Ведь только что строили планы на встречу в Бостоне! Как откатить назад?

– Я не знаю, что тебе сказать. Ты не морской биолог. Это неэтично.

У него на лице написано раздражение.

– Не верю, – сквозь слезы бормочу я. – Ты вот так просто отказываешься помочь? После всего?

– Мне очень жаль, – отвечает он.

– И все? – перебиваю я, не веря своим ушам.

– Энди, не сваливай с больной головы на здоровую, – говорит он. – Ты заведомо врешь, да еще требуешь, чтобы я подтвердил твое вранье? Я думал, что со временем примирюсь, забуду, но это уже слишком. Как ты не понимаешь, Энди, я не могу выполнить твою просьбу!

Мое имя срывается с его губ с такой окончательностью и безнадежностью, что у меня опускаются руки.

– Я действительно желаю твоей сестре всего наилучшего, – говорит он и отворачивается.

– Как же так… – потрясенно бормочу я, не веря, что он вот так меня бросит, что дурацкая запись в журнале станет последней каплей и он уйдет, не дав мне выполнить просьбу сестры.

У меня в голове не укладывается: неужели ему плевать на все, что произошло между нами за эти пять дней?

Тем не менее он уходит. Даже рукой не махнув на прощанье.

Я стою на тротуаре, растерянно наблюдая, как он садится в такси. Бесполезный журнал погружений шелестит страницами на ветру.