Вниз головой

Глава двадцать восьмая

Меня все-таки посадили на ближайший рейс: я так отчаянно рыдала, что у женщины за стойкой регистрации не выдержали нервы и она перебронировала мне билет. Еще раз пытаюсь позвонить маме. Нет ответа. Оставляю сообщение с данными рейса.

Самолет взмывает в ночное небо. Мой сосед засыпает, опустив голову на грудь. Я прижимаюсь к окну. Только когда стюардесса заботливо спрашивает, что я буду пить, я отдаю себе отчет, что просидела целый час, бездумно глядя в окно.

– Э-э… гм… – бормочу я.

Она скороговоркой перечисляет:

– Минеральная вода с газом и без, кофе, чай, вино…

– Вино, – перебиваю я. – Красное, пожалуйста.

Девушка ставит на откидной столик пластиковый стаканчик, и я делаю большой глоток. Кислота пощипывает горло. Я сдерживаюсь, чтобы не выпить вино залпом. Перевожу взгляд с пустого экрана перед собой в окно: на конце крыла мигает белый огонек. Я то смотрю в иллюминатор, то начинаю дремать. Я настолько ошеломлена, что даже злости нет, и так оцепенела, что не чувствую грусти. Она придет позже.

В аэропорту меня встречает мама, и мы едем прямо в больницу, где ждет отец. Не успев вдохнуть холодный воздух Коламбуса, я начинаю мечтать о возвращении в Австралию, по которой уже скучаю. Меня тянет обратно, и не только потому, что там сейчас лето, а здесь суровая зима.

По дороге мама вводит меня в курс дела. Операция прошла хорошо, даже лучше, чем надеялись, а на второй день дома у Милли внезапно поднялась температура, что списали на слабость после хирургического вмешательства. В конце концов мама позвонила врачу и спросила, нормально ли это. Их срочно отправили в больницу – доктор подумал, что у Милли инфекция, так и оказалось. Воспаление распространилась на весь организм, давление упало, и стабилизировать состояние удалось только через два дня.

Мама рассказывает это дрожащим голосом.

– С ней все будет хорошо, – говорит она не то мне, не то себе.

– Слава богу, что ты позвонила врачу, – говорю я.

Мама начинает плакать, и я выхожу из оцепенения, в котором пребывала последних двадцать часов. Во время полета в Даллас и стыковки до Коламбуса я сохраняла полное хладнокровие. Смотрела фильмы, не вникая в сюжет. Несколько раз перечитывала одни и те же главы книги. А теперь, сидя в мамином стареньком «хайлендере», я чувствую, как хрупкий слой защиты начинает трескаться.

– Ты сильно испугалась, мам? – спрашиваю я и начинаю хлюпать носом.

– Ей уже лучше. Давление нормализовалось, температура спала, – утешает меня мама.

Страх частично уходит, но я не почувствую облегчения, пока не увижу Милли.

– Это хорошо. Она отдыхает? Я смогу ее увидеть? – спрашиваю я.

– Она, скорее всего, спит, но зайти мы сможем. Посещения разрешены с девяти утра до шести вечера, – смотрит на часы мама, – мы как раз и приедем к девяти.

На подъезде к городу я включаю телефон, напрасно надеясь увидеть сообщение от Хью. Я чувствую себя отвергнутой, во мне кипят разочарование и обида. Как я могла в нем ошибиться? Почему решила, что действительно ему небезразлична? Так и швырнула бы телефон в окно.

Я смотрю на экран, и радость от выздоровления Милли сменяется злостью на Хью. Он отобрал у меня единственное доказательство, которое я хотела привезти сестре: то, ради чего все затевалось. Легче злиться, чем уступить грусти, угрожающей накрыть меня с головой, и я смотрю в окно. Не хочу больше гадать: «А что, если… Что, если бы я призналась? Или не попросила его подписать дурацкий журнал? Он бы и сейчас меня любил? А я его?»

Мама, которая хронически не выносит тишины, заговаривает со мной уже через пару минут.

– Я даже не спросила, как твоя поездка. Извини, мы тут все на нервах, и тебя выдернули раньше…

Она останавливается на полуслове.

– Все в порядке, мам, – успокаиваю я. – Меня там особо ничто и не держало больше.

Мама какое-то время молчит, что для нее совсем не характерно, и я понимаю: она почувствовала мое состояние.

– Что-то случилось?

– Долгая история.

– Ты не нашла этих рыб?

Как только она задает этот вопрос, до меня доходит, что до сих пор никто даже не спросил. Ни она, ни папа, ни Милли – значит, сестре действительно плохо, иначе написала бы мне сама или попросила родителей.

– Я-то нашла, – говорю я, – но, поскольку у меня нет доказательств, это не считается.

– Ох и обрадуется Милли! – хлопает в ладоши мама. – Ей нужны положительные эмоции.

– Сколько можно объяснять, – чуть не плачу я, – что поводов для радости нет? У меня нет доказательств, и это бесполезно.

– Наверняка кто-то еще их видел? – не сдается мама.

Я знаю, что она отчаянно стремится поднять дух сестры, но мне ее вопрос как нож в сердце.

– Неважно, – бормочу я.

Мы подъезжаем к больнице, оставляем машину, пробираемся сквозь лабиринт парковок, лифтов и коридоров и находим папу. Он мерит шагами комнату ожидания.

– Привет, солнышко, – говорит он, крепко меня обнимая.

Папин запах переносит в детство, и впервые после возвращения в Коламбус я перестаю чувствовать себя в западне. Я дома.

– Не пугайся, Милли может показаться тебе не совсем такой, как прежде, – подготавливает меня папа.

Его лоб прорезают глубокие морщины, а волосы растрепаны, будто он не причесывался несколько дней.

– Ничего, я понимаю, – говорю я.

Мой тихий голос эхом разносится по коридору.

– Ну, что ж… – Он смотрит на часы, которые носит, сколько я себя помню: позолоченные и облезшие по краям. – Мы как раз вовремя.

Я сглатываю, вновь начиная волноваться.

Идя за папой к палате Милли, я едва волочу ноги. На двери листок с именем. Я прячусь за маму, однако та отступает в сторону и пропускает меня вперед.

– Она тебе обрадуется, – тихо напоминает мама и подталкивает меня внутрь.

Пахнет дезинфекцией. На полу вытертая бежевая плитка. Под потолком мигают флуоресцентные лампы.

– Здравствуй, дочка, – говорит папа, ставя рядом с кроватью стул.

Милли лежит на спине под больничным одеялом.

У нее бледная кожа и впалые щеки: с тех пор, как я в последний раз ее видела, она потеряла килограммов десять. В вырезе больничной рубашки виднеются бинты. Глаза закрыты.

К ней подсоединены трубки от гудящего аппарата, а из капельницы льется в руку прозрачная жидкость.

Я с трудом сдерживаю рыдания. Сама не понимаю, что чувствую: ужас от состояния Милли или облегчение, что она все-таки жива. Мама сжимает мою руку.

– Милли, – говорит она, тронув сестру за плечо. Та начинает шевелиться, постепенно просыпаясь.

Она ловит мой взгляд и говорит хрипло, едва слышно:

– Привет.

Папа жестом показывает, чтобы я села.

– Ну, что? – Милли кашляет, и мама подает ей стакан воды.

Родители озадаченно переглядываются, а я прекрасно понимаю, о чем она спрашивает.

– Я их видела, – говорю я, наклоняясь к Милли. – У меня пока нет доказательств, нужно подписать дневник погружений, но они выжили, это факт.

Милли откидывается на подушку.

– Я знала, – говорит она, и на потрескавшихся губах вспыхивает улыбка. – Мы что-нибудь придумаем. Может, я сама поеду и найду их.

Она слабо улыбается вновь, прикрывает на секунду глаза и зевает.

– Извини, усталость накатывает. Хорошо съездила? Все было, как я обещала?

– Даже лучше, – отвечаю я.

Я целый час рассказываю о поездке, стараясь не упоминать Хью. Милли постепенно оживляется, внимательно слушает и не отрывает от меня взгляда. Я говорю только о погружениях, инструкторах и погоде. Описываю Мигеля. Объясняю, как опекала нас Ванесса. Я знаю, что Милли разволнуется из-за Хью, поэтому о нем пока ни слова.

Милли задает пару вопросов о состоянии рифа, о лодке и об инструкторах, но в основном молчит. Глаза полузакрыты, она полностью поглощена моим рассказом.

– Я уже полюбила твою Пиппу, – говорит она, услышав, как я имитирую британский акцент своей новой подруги.

Когда я описываю Дерека, она неприязненно морщится, а во время рассказа о встрече с акулой на вечернем дайвинге потрясенно ахает. Где-то через час Милли начинает зевать, и медсестра бросает на нас многозначительный взгляд.

Я остаюсь сидеть. Не хочу уходить от Милли, даже если она уснет. Сестра закрывает глаза, а рука на одеяле подергивается.

– Она неплохо выглядит, – шепчу я маме.

– Да, сегодня гораздо лучше. Завтра ее должны выписать.

– Врачи сказали, что ей нельзя возвращаться на работу, хотя бы две недели, – добавляет папа, – нужно капать антибиотики внутривенно, и медсестра будет приходить на дом.

– О, нет! – Милли не хотела, чтобы на работе узнали об операции. – Что она им скажет?

– Правду, – мрачно говорит папа.

Милли стонет, приоткрыв один глаз.

– Я еще не решила, что делать.

Я беру ее за руку.

– Они поймут.

– Лучше бы не пришлось ничего объяснять. Может, походишь на работу вместо меня? До сих пор ты неплохо справлялась.

Я закатываю глаза.

– Мне до тебя далеко.

– Ты отлично все сделала в Австралии, – пожимает плечами Милли. – Может, они не заметят подмены.

– Конечно, Милли, – смеюсь я. – Брошу свою работу и буду ходить на твою.

Несмотря на абсурдность идеи, я представляю, как иду в лабораторию вместо Милли, и чувствую укол зависти, а затем – внезапный прилив надежды. Что, если…

– Все-таки придется сказать на работе, да? – спрашивает Милли.

Тут в палату врывается медсестра и прогоняет нас.

– Вернемся после обеда, – обещает сестре мама, и мы быстро выходим.

Мы пробираемся через больничные коридоры обратно к парковке. Мама несколько раз повторяет, что я, наверное, мечтаю сходить в душ, и это правда, но она так напирает, что я обеспокоенно смотрюсь в зеркало: неужели у меня такой ужасный вид?

Теперь, когда я более или менее спокойна за Милли, я сгораю от нетерпения увидеть Мерфи. Меня бьет нервная дрожь. И в то же время я не могу отделаться от мысли, что классно было бы устроиться в лабораторию Милли. Напоминаю себе, что она пошутила, а внутренний голос спрашивает: «Почему бы и нет?»