Вниз головой

Глава пятнадцатая

Мы прерываем беседу и объединяемся в пару для дневного дайвинга. Все проходит по плану. Я наслаждаюсь ощущением прыжка, когда исчезают все посторонние звуки, и остаюсь наедине с океаном. Как приятно выбраться с тесной лодки!

Чудо-риф невероятно ярок и полон жизни. Куда ни глянь – вспышки цвета, вихри движения. Только губана-бабочки нигде не видно, к моему разочарованию. Делать нечего – я стараюсь использовать время под водой, чтобы почувствовать себя увереннее, и мысленно готовлюсь к третьему дайву – под покровом ночи.

Когда мы собираемся на обед, я просматриваю снимки ветвистых кораллов, сделанные за четыре погружения. Я отсняла около ста пятидесяти кадров, и лишь на двух можно разглядеть нечто похожее на губана-бабочку, и то не факт, а значит, надо продолжать поиски. Чтобы точно определить вид рыбы, нужно четко видеть ее отличительные признаки. У губана-бабочки имеется дополнительный плавник внизу, на брюшке. На моих снимках брюшка не видно. Весь мой «улов» – одна рыбья физиономия с фиолетовой чешуей и один хвост – тоже фиолетовый, с желтой полоской. Оба экземпляра могут быть губаном-бабочкой или другой, похожей на него, рыбой.

Расстроенная, я иду вслед за Эндрю и Пиппой вниз, отдыхать и обедать. Экипаж вновь превзошел самих себя. Нам приготовили киноа-салат с овощами и несколько тарелок с нарезанными фруктами. Пиппа накладывает себе всего понемножку. Увидев в углу коробку с «Орео», я замираю от радости. Я наполняю тарелку, решив пока повременить с печеньем, и, балансируя подносом, невозмутимо поднимаюсь на платформу, чтобы поесть на солнышке. Ветер развевает волосы. Страшно представить, на что похожа моя прическа. Вечером я расплела косы, чтобы принять душ, а обратно заплести не успела, и теперь моя грива то собрана в растрепанный пучок, то падает на спину.

В данный момент волосы лезут в лицо, и я завязываю их сзади, чтобы поесть спокойно. Однако не успеваю я приступить к еде, как появляется Хью.

– Не помешаю? – спрашивает он. – В кают-компании обсуждают очередную королевскую драму.

Он презрительно закатывает глаза. Я хлопаю по сиденью рядом с собой и уточняю:

– Из жизни британских монархов?

Хью кивает.

– Если я услышу еще хоть слово на эту тему, то добровольно брошусь к акулам.

– Ладно, – смеюсь я. – Никаких разговоров о королевской семье. Только про акул тоже молчок.

– По рукам.

Хью устраивается рядом и кладет мне на тарелку «Орео». Я изумленно поднимаю брови.

– Ты смотрела на них с таким вожделением, – пожимает плечами он.

У него на тарелке тоже одна печенька. Мы молча принимаемся за еду. Дайвинг отбирает больше энергии, чем я думала: давно не была такой голодной. Спустя пару минут мы замедляем темп и обмениваемся улыбками.

– Еда здесь куда лучше, чем я ожидал, – с довольным видом замечает Хью.

– Согласна. Я надеялась в лучшем случае на «ланчпакеты».

– Какие еще ланчпакеты? – недоуменно переспрашивает Хью.

Я со смехом объясняю, что у нас продаются такие готовые упакованные обеды с кусочками колбасы, сыра и крекерами. Хью слушает, морщась от отвращения.

– На самом деле они не так плохи. Мама покупала их нам с Ми… – Я испуганно осекаюсь, едва не произнеся «Милли». – Нам с сестрой в школу, – быстро исправляюсь я.

К счастью, Хью не замечает моей оплошности и засыпает меня вопросами о моем детстве. Приятно, что ему интересно, но детские годы в пригороде Огайо – не самый захватывающий сюжет, и я порой даже не знаю, как отвечать. Он в шоке от того, что в американских школах до старших классов преподают только историю США, и ему странно, что мы приносили обеды из дома, особенно учитывая их состав.

– Ни фруктов, ни овощей! – сокрушается Хью. – Ни яблочка даже!

В конце концов он умолкает, и мы спускаемся за добавкой. Мы вновь устраиваемся на своих местах, перед нами тарелки с киноа, ананасовой сальсой и вкусной смесью цветной капусты с фарро. Я беру фотоаппарат и рассматриваю два кадра, на которых, возможно, запечатлены заветные рыбы.

– Что там у тебя? – с набитым ртом спрашивает Хью.

– Лучше тебе не знать, – поддразниваю я, отодвигая фотоаппарат.

– Ты их видела?!

Он тянется к фотоаппарату, напрочь забыв о вежливости.

Я признаюсь, что не уверена, и наклоняюсь показать ему фото. Он совсем близко, и наши плечи соприкасаются. Хью пристально всматривается в экран.

– Что думаешь? Только без дураков.

Его глаза становятся темнее, насыщеннее. Я слишком зациклена на том, как меняется их цвет.

– Не знаю, – с сомнением протягивает он.

– Ты просто не хочешь, чтобы я их нашла?

– Нет, Милли, честно.

Его искренний тон немного смягчает горечь слов.

– Неубедительно?

– Боюсь, что нет. – Сердце переворачивается у меня в груди. – Но у нас еще много погружений, – успокаивает меня Хью.

– Не надо меня утешать. – Я стараюсь держаться невозмутимо, но в голосе прорывается грусть. – Ты ведь на самом деле доволен.

– Нет. Хотя должен признаться, я не совсем понимаю, почему ты так зациклилась на поисках губана-бабочки. Доказать, что кораллы восстанавливаются, можно и без него. Привлечь внимание к проблеме загрязнения можно и другими способами.

– Да, просто людям легче соотнести себя с рыбами. Они гораздо понятнее, чем кораллы.

Хью задумчиво кивает.

– Ладно. Но обесцвечивание рифов – самый очевидный способ показать, насколько серьезна проблема глобального потепления. Потому что они буквально меняют цвет. Вспомни Флориду, например. Один жаркий сезон – и все, кораллы почернели и умерли.

– Да большинство людей даже не знают, что кораллы – животные! Они не отличают мертвых от обесцвеченных! Они даже не в курсе, что такое зооксантеллы[3]!

– Милли, в таких вопросах и специалисты не всегда сходятся. Дело не в этом.

Мы сидим очень близко. Его взгляд обжигает сильнее, чем палящее солнце.

– А тебе-то какая разница, существуют ли губаны-бабочки? – спрашиваю я.

– Потому что я действительно думаю, что они вымерли, – вздыхает Хью. – Их убило обесцвечивание кораллов, и важно это признать. Люди должны понять, что в некоторых случаях пути назад нет. Время не повернуть вспять.

– Я докажу тебе обратное.

– Мы можем просто остаться каждый при своем мнении.

– Как знаешь.

– Ну и ладно.

Я не хочу больше думать о губане-бабочке и меняю тему.

– Если бы ты мог выбирать, какое блюдо хотел бы на обед?

– Именно сегодня или каждый день?

Я прищуриваюсь на солнце.

– Гм… И то и другое.

– Ну… – задумывается Хью. – В этот раз не отказался бы от рыбы в кляре и картошки фри. Каждый день – пожалуй, нет, но после такой нагрузки хочется чего-то посытнее. А так… наверное, салат или боул с крупами. Что-то легкое.

– Легкое? – поддразниваю я. – Прямо рекомендация из женского журнала.

– Ты же сама спросила про каждый день. Я не могу питаться одними гамбургерами. А ты бы что выбрала?

Я задумываюсь.

– Сегодня? Сэндвич с беконом, латуком и томатами, на любом хлебе. А каждый день… ну, наверное, салат, – неуверенно бормочу я.

– Салат?! – смеется Хью. – Лицемерка!

– Да ладно, ты тоже хорош!

Мы болтаем, подчищая тарелки, берем еще по «Орео» и вновь наносим солнцезащитный крем. Хью небрежно сует мне флакон и просит:

– Когда надоест ржать, намажешь мне спину? – Я уже протягиваю руки к его лопаткам, как вдруг он спрашивает: – Надеюсь, это не тот крем, что ты привезла с собой?

– Послушай, Хью, тебе помогать или нет?

– Ладно, я пошутил, – смеется он.

Я неуверенно начинаю наносить солнцезащитный крем на его загорелые, мускулистые плечи. Втираю в шею, опускаюсь по спине до линии купальных шорт. Это наш самый близкий физический контакт, и меня переполняет желание хоть чем-то заполнить неловкую тишину. Внутри все дрожит, как будто я выпила шесть чашек эспрессо.

– Хочешь, я тебя намажу? – спрашивает он.

У меня пересохло во рту, и я молча киваю. Его руки, большие и сильные, почти полностью обхватывают мою спину. Он втирает крем медленными кругами по лопаткам, скользит рукой под лямку купальника и проводит вниз, до самой кромки плавок.

Когда Хью разворачивается и уходит наверх, я чувствую такую слабость в коленях, что хватаюсь за стол, боясь упасть. Я тоже поднимаюсь на палубу, и он продолжает непринужденно болтать, как ни в чем не бывало. В голове плывет туман. Мы устраиваемся поудобнее. Хью объясняет, почему обесцвечивание кораллов представляет собой лучший пример климатических изменений, и мои глаза постепенно закрываются. Качка убаюкивает. Беспощадно палит солнце. Последняя мысль перед тем, как я отключаюсь: его голос звучит как музыка.

Я резко просыпаюсь, не сразу понимая, где я. В руках больше нет книги, а голова лежит на чьей-то груди. Сильной, загорелой, каменно-твердой, удивительно теплой и удобной. Пахнет кокосовым солнцезащитным кремом с легкой ноткой мужского дезодоранта. Я чуть не засыпаю вновь, как вдруг осознаю, на чем лежу, подскакиваю от испуга… и со всего размаху врезаюсь головой в пятую точку Пиппы, которая устроилась в гамаке.

– Эй, ты чего? – подпрыгивает она.

Гамак раскачивается. Хью недовольно ворчит и сонно приоткрывает глаза.

– Что случилось?

– Я заснула, – объясняю я и хватаюсь за перила.

– Окей.

Хью прикрывает глаза рукой. Пиппа вздыхает, снова устраивается в гамаке и продолжает дремать.

Я устремляю взгляд к горизонту. Господи, как я могла уснуть у него на груди? Что за братание с врагом!

Это не в моем стиле. Я не из тех, кто позволит смазливому бездельнику сбить себя с пути. Отвлекаться на парней – прерогатива Милли. Она могла завалить контрольную после бурной вечеринки или явиться на семейный ужин в сопровождении малознакомого красавца. Я никогда не позволяла себе таких вольностей. И сейчас не собираюсь.

Обещала же себе потратить это время на размышления, а не на глупые романтические фантазии с участием парня, которого, скорее всего, никогда больше не увижу. Я оглядываюсь на Хью. Он опять уснул. Из-за него я забыла, зачем сюда приехала. А могла еще раз просмотреть фото. Или расспросить Мигеля или Ванессу – вдруг кто-то из них что-то видел. Или перечитать записи Милли.

Обычно я очень организованная. Все планирую наперед. Надежная, собранная. Всегда делаю то, что нужно, даже если не хочется.

В детстве Милли была шумной и яркой. Имела свое мнение, затмевала всех на любой тусовке. Одежда сидела на ней лучше, чем на мне. Она до сих пор вечно опаздывает, но с лихвой компенсирует этот недостаток своей заразительной энергией.

У каждого в семье свое место, своя роль, в которой чувствуешь себя нужным и любимым. Я привыкла быть полной противоположностью Милли. Сначала это казалось естественным: я приходила всюду заранее, а в моей комнате царил идеальный порядок. На фоне Милли я всегда получала похвалы от родителей. У нее вечно бардак, а у тебя, Энди, чистота и все разложено по полочкам. Так приятно было это слышать!

Со временем это «место» стало определять мою личность. Я помню все дни рождения, но никогда не стою первой в списке приглашенных. Могу поддержать разговор на любую тему, но вряд ли выдам фразу, от которой у всех отпадет челюсть. На семейном ужине, даже когда хочется закричать, что кто-то несет чушь, я киваю и улыбаюсь. Никто не замечает, когда я не согласна. Другое дело Милли: у той все на лице написано, как у ребенка, который только научился говорить «нет». Я идеально дополняю Милли, и потому мы лучшие подруги.

Я вновь бросаю взгляд на Хью. Он лежит, прикрыв лицо рукой. С блестящими на солнце кубиками пресса он выглядит, как греческий бог, не считая растрепанных волос. Именно такие парни во вкусе Милли. Правда, конкретно этого она терпеть не может, хотя он похож на всех ее бывших.

А вдруг я на него запала, потому что играю роль Милли? Почему мне так приятно с ним флиртовать? Не хочется это признавать, но внутренний голос тихо говорит: нет, дорогая, он нравится не Милли, а тебе. Я пытаюсь припомнить все его недостатки. Высокомерный, упрямый и… и… на этом все. Список черт, за которые я ненавижу Хью, с каждым днем стремительно сокращается.