Вниз головой

Глава двадцать вторая

– Отвечаешь, что это прикольно? – спрашивает у Мигеля Пиппа, щурясь вдаль.

На горизонте сгустились низкие грозовые тучи, затянув небо мрачной серой полосой.

– Под водой лучше, – бодро уверяет ее Мигель. – Там никогда не укачивает.

Он с ухмылкой косится на меня. Я понимающе киваю: тоже не хочу, чтобы кто-то рядом страдал морской болезнью. Последний день мы почти не общались. Мигель постоянно болтает с Дереком и Натали, непонятно о чем.

– Ладно, – говорит Пиппа, хотя явно ему не верит.

Она влезает в гидрокостюм и застегивает компенсатор. Я следую ее примеру. Мы с Хью почти не разговаривали с тех пор, как я убежала тогда из каюты, но мы по-прежнему напарники. Мы молча проверяем друг друга. Хью заканчивает быстрее, чем обычно, хотя делает все очень тщательно. Я неловко ерзаю, когда он в третий раз проверяет мой регулятор. Находиться так близко к нему – невыносимая мука.

Все прыгают в воду, Дерек даже не берет фотоаппарат. Когда начнется дождь, лучше быть или в каюте, или под водой.

Мы на рифе Нормана, где в последний раз видели губана-бабочку. Когда мы с Хью вернулись на борт, Аарон скомандовал поднимать якорь, и мы отклонились от расписания, чтобы пройти несколько миль до рифа Нормана, что также приблизило нас на тридцать минут к надвигающемуся шторму. Когда начинаем спускаться, по воде уже стучит дождь. Поднялась такая сильная волна, что трудно держаться за швартов. Волны норовят вынести нас на поверхность, и мы хватаемся за трос, натянутый между дном и лодкой. Вода мутная, вокруг нас кружат песочные водовороты. На глубине около десяти футов все успокаивается. Я так рада новому погружению, что на мгновение забываю о том, что случилось, а когда вспоминаю вновь, меня бросает в жар, несмотря на холодную воду.

Риф Нормана глубже, чем те, где мы ныряли раньше, и Эндрю опять не может отрегулировать плавучесть, зато мы надежно спрятались от шторма, бушующего наверху. Стараясь отвлечься от тяжелых мыслей, я вхожу в почти медитативное состояние и медленно плыву над кораллами, выискивая проблеск фиолетового или желтого, в тщетной надежде встретить губана-бабочку.

Близость Хью мешает мне сосредоточиться. Я только и думаю о том, как отзывалось на его ласки мое тело. Мне приходится сдерживаться, чтобы не схватить его за руку. Мы зависаем над ветвистым кораллом, и Хью достает фотоаппарат.

Даже после всего случившегося он честно старается найти губана-бабочку. От этой мысли мое сердце начинает биться быстрее. Лучше бы он оказался сволочью и пытался мне помешать. Чем он добрее, тем мне становится хуже, тем сильнее я виню себя, что скрываю от него правду. Хью фотографирует, а я отворачиваюсь. Это невыносимо.

Когда мы всплываем, шторм уже утих. Погружение было скучным, мы скорее прятались от непогоды и морской болезни, чем наслаждались созерцанием подводной красоты.

Пока мы ждем своей очереди подняться на борт, Хью ищет мой взгляд, а я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Я знаю, что он обижен и злится, и они сейчас темно-серые. Это сломает меня окончательно.

Остаток вечера мы продолжаем играть в прятки. Вся компания собирается на палубе посмотреть на закат. Обычно вид опускающегося в воду светила трогает меня до глубины души, а сейчас я чувствую себя растерянной и опустошенной.

За ужином я вновь избегаю Хью, сажусь на противоположный край скамьи. Когда все поднимаются в капитанскую рубку выпить по бокалу пива в честь последнего полного дня на рифах, я ухожу в каюту. Переодеваюсь и готовлюсь ко сну – не хочу вертеться перед Хью в пижаме. Мне стыдно смотреть ему в глаза, особенно после того, как он уговорил Ванессу и Аарона подойти к рифу Нормана – и ничего не получилось.

Я больше чем уверена, что губана-бабочки не существует, и почти начинаю злиться на Милли за то, что отправила меня в погоню за несбыточным, спасает только беспокойство о ее здоровье.

Кто-то откашливается, и я подпрыгиваю от неожиданности. В каюту заходит Хью. Я не заперла дверь.

– Извини, – поспешно говорю я. – Я ухожу, не буду тебе мешать.

Я направляясь к выходу, однако он преграждает мне путь.

– Что ты делаешь, Милли? – негромко произносит он.

– Иду наверх, – бормочу я.

– Я не об этом. Я имею в виду наши отношения. Почему ты так себя ведешь?

– Не понимаю, о чем ты, – выдавливаю я.

Хью устало вздыхает и садится на кровать. Я плюхаюсь напротив.

– Между нами что-то происходит. Конечно, прошло всего три дня… не считая переписки… – Он смотрит мне прямо в глаза. – Ты ведь знаешь, мне трудно говорить о таких вещах. Мой психотерапевт сказал бы, что это несомненный прогресс, – хмыкает он.

Я изо всех сил стараюсь не показать, как тронуло меня упоминание о психотерапии. Что может быть сексуальнее, чем мужчина, который заботится о своем психическом здоровье?

«Почему мне пришлось его обманывать?» – думаю я.

– Зачем ты меня отталкиваешь?

Верхняя койка мешает ему сесть прямо, он сгорбился и смотрит на меня исподлобья. Я ломаю пальцы.

– Ты не понимаешь… – растерянно бормочу я.

– Все я понимаю, – перебивает меня Хью. – Я вижу, что ты делаешь. Ты ищешь поводы все испортить, выставить меня подлецом, поскольку не можешь поверить, что достойна хорошего человека.

У меня щемит в груди. Не хватало, чтобы он мне рассказывал, как повысить самооценку. Без него учителей хватает.

– У меня было такое после Софии, – продолжает он. – Я тогда решил, что не достоин девушки, у которой есть мозги. Ты слишком все усложняешь, Милли. Ты умна, красива, остра на язык, имеешь свое мнение. Ты безбожно сексуальна. Как ты этого не видишь? Почему ты не можешь опустить щит?

Раньше я бы с ума сошла от радости, что он назвал меня сексуальной, а сейчас стыдно и неловко.

– К чему это все, Хью? – сквозь зубы произношу я. – Ты живешь в Австралии, а я, если ты вдруг забыл, в Огайо. Между нами ничего не может быть! Неужели непонятно?

– Все возможно, если только захотеть, – спокойно говорит он. – Но если ты не чувствуешь того же, что я…

Меня терзают сомнения. Хью опускает глаза. Я знаю, что должна сказать, но как же не хочется! Эта игра зашла слишком далеко. Она отвлекает меня от того, ради чего я сюда приехала. Я вспоминаю о Милли, которая лежит под ножом. О том, что ей приходится пережить, пока я развлекаюсь вместо нее на яхте.

– Нет… я ничего не чувствую, – выдавливаю я.

Хью меняется в лице, и я срываюсь с места. Не могу видеть его страданий. Бросаюсь в душевую и запираю за собой дверь, чтобы спокойно поплакать.

– Милли, ты там? – слышу через пару минут голос Пиппы. – Извини, мне очень нужно в туалет.

Я выхожу и пропускаю ее. Заметив мои красные глаза, она испуганно вскрикивает:

– Ой, божечки!

Я всхлипываю.

– Не уходи, – говорит она, скрываясь в душевой. – Я сейчас вернусь.

Пиппа уводит меня в свою каюту с решительным видом мамаши, которая лечит первую неразделенную любовь дочери-подростка.

Она усаживает меня на кровать. Вместо двухъярусных коек здесь стоит двуспальное ложе, занимающее почти всю каюту. Угол Пиппы сразу угадывается по пестрым одеждам, выглядывающим из чемодана.

– Я отправила Эндрю погулять. Сказала, у нас девичьи дела.

Меня переполняет благодарность к обоим.

– Рассказывай, – требует Пиппа, садясь рядом.

И я рассказываю.