Амундсен. Точка невозврата

Глава 11 Связь установлена

Простившись с троими участниками марш-броска, Нобиле почувствовал облегчение {52}. Закончились утомительные споры о том, кому из девятерых уходить из лагеря, как разделить снаряжение и каковы шансы Мариано, Дзаппи и Мальмгрена добраться до суши. Особенно тяжело Нобиле переживал необходимость отказать Чечони, предлагавшему совершенно фантастические планы выдвижения всей группы в отчаянный поход к манящим очертаниям острова Фойн. В то, что остальные смогут тащить его и Нобиле по обломкам ледяных полей, верил только сам искалеченный и грузный старший механик. Но глядя на то, как он, подтягиваясь на руках, ползает среди обломков в поисках деталей, из которых можно собрать сани, ни у кого не хватало духу сказать ему правду.

После торжественного прощания больше нечего было делить, не о чем спорить и не на что обижаться. Остающиеся написали и передали уходящим письма: последние приветы родным и друзьям, последние слова домой — как всем тогда казалось. Нобиле считал, что остались те, кто хорошо умел владеть собой, самые спокойные. Ушли те, кто создавал беспокойство, — те, кто вечно ставил под сомнение его решения, те, кто не обладал самым простым и нужным в Арктике умением — умением ждать.

Шестеро обитателей палатки быстро смирились со своей судьбой. Они лишились двоих самых крепких и здоровых товарищей, а также единственного опытного полярника. Но все не так уж плохо, убеждали они друг друга. Запасов еды хватит не меньше чем на два месяца. Палатка укрывает от колючего холодного ветра. Когда они остались вшестером, стало просторнее. А главное — у них оставалось радио.

В тот миг, когда Мариано, Дзаппи и Мальмгрен спустя двое суток после ухода зашли за ледяную глыбу, которая заслонила их от лагеря, они шагнули в невидимую дверь арктического ада. До острова Фойн оставалось всего ничего, а лед издали казался таким плоским и ровным… Путь до земли виделся совсем коротким. Но Мальмгрен должен был понимать, что они могут так до нее и не добраться. После экспедиции на «Мод» его опыт обязан был подсказать ему, что они взялись совершить почти невозможное. Пройдя всего несколько сот метров, Мальмгрен поскользнулся и упал на больное плечо. Дзаппи, большой и сильный, как медведь, забрал у шведа его холщовый рюкзак. Дзаппи так и понес его дальше на животе, в то время как его собственный деревянный ящик был накрепко привязан веревкой к спине {53}.

Неопытные итальянцы даже вообразить не могли, насколько трудно будет идти по морскому льду. Перелезаешь торосистый вал, чтобы тут же утонуть в сугробе, бредешь по колено в снегу и попадаешь прямиком в лужу талой воды. Люди спотыкались, скользили, падали, из последних сил поднимались, чтобы через несколько шагов снова упасть. Натыкаясь на широкие каналы, которые нельзя перепрыгнуть, они часами искали обходной путь, ошибались, скатывались в воду. Через несколько часов их одежда вымокла насквозь и больше не спасала от холода. Люди выбились из сил и хотели только одного — лечь отдохнуть. Палатка, которую они так беззаботно покинули, по-прежнему была недалеко. До товарищей еще можно было докричаться, поэтому сдаваться казалось особенно стыдно. Этот стыд шаг за шагом мучительно гнал их вперед.

Обувью им служили саамские мокасины. Их изготавливают из кожи разной выделки и даже из бересты. Те, что Нобиле взял с собой в экспедицию, имели стопу и носок из толстого войлока и верх из оленьего меха. Незаменимая обувь для холодов и сухого снега, но совершенно неподходящая для мокнущего морского льда. Мокасины никак не защищали щиколотки и скользили по гладкому насту. Они расползались по швам и в первые же сутки протерлись до дыр.

Когда трое мужчин наконец устроились на отдых, от холода и ветра их защищало только одеяло. Спать на твердом и мокром льду было невозможно. Большую часть времени они лежали в забытьи, прислушиваясь сквозь беспокойную дрему, не раздаются ли поблизости шаркающие шаги медведя. По настоянию Нобиле кольт остался в лагере. Чтобы защищаться, у группы Мальмгрена был только нож. Полярное солнце слепило глаза даже сквозь закрытые веки.

На следующий день Мальмгрен заболел снежной слепотой. При этой болезни глаза невозможно открыть — их тут же начинает жечь, как будто в них насыпали раскаленный песок. И тем не менее они двинулись дальше, ведомые нервным и нетерпеливым Дзаппи. Он заставлял их идти вперед, к цели, то увещевая, то раздражаясь из-за того, что они не могут идти быстрее. Еще через сутки ослеп и Мариано.

Нобиле справедливо распределил запасы провизии между девятерыми мужчинами. Дзаппи, Мариано и Мальмгрен взяли с собой треть имевшегося шоколада, молочных пастилок, масла и сахара. Но большую часть их доли все равно составлял пеммикан. Мальмгрен настоял на том, чтобы взять с собой 2 л бензина. Были у них и спички, но совсем не было дерева, чтобы развести костер. Вонючий, жирный пеммикан приходилось есть сырым.

Неизвестно, понимали ли итальянские офицеры, что станет главной трудностью их похода к суше. Мальмгрен об этой трудности знал и уже в первый день после аварии предостерегал всех в лагере. Воду из луж пить было нельзя из-за большого содержания соли. От этой воды только сильнее будет хотеться пить. Потом, когда количество соли в организме превысит допустимую норму, начнутся галлюцинации, затем наступят помешательство и полная неспособность верно оценивать ситуацию. Но у троих идущих к земле людей не было другого выбора, кроме как есть снег, сосать осколки льда или пить из соленых луж.

Оберегая глаза Мариано и Мальмгрена, они изменили режим: шли по ночам, а спали днем. Жажда обрести твердую почву под ногами угасала вместе с надеждой вскоре очутиться на берегу острова Фойн — по мере того как опускались за горизонт силуэты гор и ледников. Ледяной дрейф изменил направление. Теперь их уносило от земли быстрее, чем они продвигались вперед.

И все-таки они продолжали поход. Отчаявшиеся, полубезумные от голода, жажды и снежной слепоты люди брели и брели вперед. Солнце днем и ночью сжигало им лица, руки и ноги терзала боль. Мальмгрен первым отморозил ноги так, что больше не мог стоять. Тогда Дзаппи стал ему помогать, он то нес его на себе, то тащил за собой. Погода стояла неустойчивая: теплые дни сменялись холодными, налетали и стихали метели. Но большую часть времени они брели наудачу сквозь густой туман, в котором видно не дальше чем на несколько метров. Среди их снаряжения имелись хронометр и секстант, но, даже будь у них силы производить замеры, определить высоту солнца в таком тумане было почти невозможно. Маленький компас Мальмгрена, который тот перед выходом передал Мариано, также ничем не мог им помочь в отсутствие внешних ориентиров, на которые можно было бы опираться. Вокруг них во все стороны простирался однообразный ландшафт: ледяные поля, черные каналы, торосы и засыпанные снегом куски льда. Их поход обернулся кошмаром, бессмысленным блужданием из стороны в сторону. Несмотря на сверхчеловеческую выносливость Дзаппи, они приближались не к земле, а к своей собственной погибели.

Самым сильным аргументом в пользу их похода стала необходимость отправить кого-нибудь за помощью — к земле. Все выжившие искренне полагали, что это их единственный шанс на спасение. В предшествовавших походу горьких спорах снова и снова звучало утверждение, что радио не работает. Надеяться на сообщение с «Читта ди Милано» значило просто обманывать себя. Сигналов, которые с такой настойчивостью отправлял Бьяджи, никто не слышал. Заряд в аккумуляторах скоро иссякнет.

На самом деле Бьяджи со своей аварийной радиостанцией добился успеха еще до того, как Мариано, Дзаппи и Мальмгрен покинули лагерь. Настроив приемник на длину волны 32 м, он уже в первые сутки после крушения поймал сигнал коммерческой радиостанции «Сан-Паоло», передававшей новости из Рима. Ее сигнал был достаточно мощным и хорошо принимался, несмотря на то что обслуживавшая льдину антенна была смонтирована из обрывков кабеля, а мачта состояла из сломанных дюралевых трубок от каркаса гондолы. Правда, Бьяджи не удалось наладить двустороннюю связь. Похоже, их никто не слушал. Настроение обитателей льдины колебалось между надеждой и отчаянием, но звучавшие в эфире итальянские голоса все-таки их ободряли.

Кроме того, их слабенький сигнал все-таки был услышан, хотя Бьяджи об этом и не догадывался. Уже 3 июня некоторые советские газеты сообщили, что радиосигналы, подаваемые, по-видимому, с «Италии», перехвачены молодым радиолюбителем Николаем Шмидтом, проживающим в поселке Вохма^[45]. У Шмидта не было радиопередатчика, поэтому ответить на сигнал бедствия он не мог, однако он сообщил о нем в Общество друзей радио, которое распространило информацию дальше. Телефона у Шмидта не было, поэтому он дал в Москву телеграмму. Переправка этих сведений по официальным каналам в Италию заняла какое-то время.

Обитатели льдины ничего не знали о том, что их услышали в глухом уголке России. Зато они с горечью слушали новости, передаваемые Сан-Паоло, где то и дело говорилось о радиолюбителях, якобы установивших с ними связь, но сообщавших совершенно неверные координаты. Некоторые утверждали даже, что лагерь экспедиции находится на Земле Франца-Иосифа. Часть этих людей искренне желала помочь, в то время как другие предоставляли прессе свои нелепые фантазии в надежде на денежное вознаграждение.

Публика во всем западном мире словно помешалась. В радиоэфире в Риме каждый день звучали новые домыслы относительно гибели «Италии». Ажиотаж только увеличивал вероятность того, что на пойманный сигнал палаточного лагеря не обратят внимания, приняв сообщение за очередную ошибку радиолюбителя. Уже в первые дни Амундсена спрашивали, не представляют ли многочисленные ложные радиоперехваты опасности для Нобиле и выживших аэронавтов. Журналисту газеты «Афтенпостен» он ответил так: «К сожалению, такая опасность есть. В мире так много бессердечных людей» {54}.

Теоретическое обоснование радиосвязи, обеспечиваемой передачей электромагнитных волн от передатчика к приемнику, было впервые изложено Джеймсом Клерком Максвеллом в 1873 году, но практическое применение эта идея получила только в 1896 году, когда итальянец Гульельмо Маркони запатентовал в Великобритании первую в мире радиоустановку (патентный номер 12039)^[46]. Но и после этого потребовался не один год, чтобы радио вошло в повседневный обиход, поначалу в виде простых передатчиков и приемников переменного сигнала — так называемой искровой радиосвязи. А в США почти одновременно с Маркони Никола Тесла развивал ту же идею немного в другом направлении. Он придумал систему мощных передатчиков, расположенных на высоких мачтах. Сигналы от этих передатчиков должны были использоваться для судовой навигации, а позже, по мере увеличения надежности и радиуса действия самолетов, стали также применяться в авиации.

В 1928 году норвежский флот использовал и портативные передатчики, и навигацию по сигналам с вышек, хотя мелкие промысловые суда своего радио, как правило, не имели. Постепенно для самолетов стало обязательным наличие на борту радиопеленгатора для навигации и радиопередатчика для связи. Чаще всего ставили искровые передатчики. Сообщения передавались с помощью кода, который еще в 1838 году изобрел Сэмюэл Морзе. Достоинством искровых передатчиков было то, что передаваемый ими сигнал был слышен на очень больших расстояниях, а недостатком — помехи, которые они создавали гораздо более слабым сигналам ламповых устройств, передающих звук.

Радиопередатчики, как и любое технологическое нововведение, поначалу стоили дорого, но постепенно люди стали понимать, как собирать аналогичные устройства из простых и дешевых компонентов. Радиосвязь превратилась в популярное хобби, и к 1928 году в большинстве стран уже были приняты правила, регулирующие любительское радиовещание. Но, несмотря на это, радиолюбители часто мешали проведению государственных и военных операций. Не стали исключением и поиски выживших с «Италии».

В 1928 году главная шпицбергенская радиостанция располагалась в Гринхарборе. Основанная в 1911 году, она стала первой точкой радиовещания в Арктике. Именно через эту станцию осуществлялась вся радиосвязь на архипелаге и в окружающем море. В летнее время штат радиостанции Гринхарбора включал несколько радиотелеграфистов, несших суточные дежурства. Прямое сообщение с материком осуществлялось через радиостанцию «Ингёй», расположенную недалеко от побережья Финнмарка и по мощности и оснащенности не уступавшую Гринхарбору.

Надежная радиосвязь, поддерживаемая Гринхарбором с радиостанцией «Ингёй», сыграла свою роль при подписании международного договора о Шпицбергене, став веским аргументом в пользу норвежского суверенитета, поэтому поддержание работы станции на высоком уровне являлось для Норвегии задачей государственной важности. Весной 1928 года в Гринхарбор из Норвегии прибыла новейшая радиоаппаратура. Доставило ее полярное судно «Минна», то самое, на котором прибыли в Ню-Олесунн американские кинематографисты и журналист «Афтенпостен» Одд Арнесен.

Едва ли кто-нибудь мог контролировать все пути распространения информации на Шпицбергене. Помимо Гринхарбора, заметную роль в обеспечении радиосвязи играл мощный передатчик компании «Кингс Бей», расположенный в Ню-Олесунне. Однако он находился в частной собственности. Бертель Шердал, заведовавший шахтерским поселком, с видимым удовольствием доводил это до сведения всех требовавших отправить с него весточку родным или сенсационную статью в газету. Большинство из них получало отказ. Летом 1928 года отправка сообщений зависела почти исключительно от воли начальника радиостанции Людвига Салтнеса. Здесь имел место значительный произвол. Посланник «Афтенпостен» Одд Арнесен считался «правильным» человеком и поэтому время от времени пользовался позывными «Кингс Бей» — TUJ.

У самой пристани в Ню-Олесунне находился другой мощный частный передатчик. Первоклассная радиоаппаратура на борту «Читта ди Милано» была предоставлена экспедиции фабрикой «Маркони». Бортовые радисты не считали себя обязанными передавать свои сообщения через Гринхарбор. Их сообщения отправлялись в Рим напрямую. Именно на корабельную радиостанцию (позывные IGJ) в первую очередь нацеливался Бьяджи, ползая с аккумуляторами по быстро истончающейся слякотной льдине.

Бьяджи днем и ночью думал о том, как бы ему усилить свой радиосигнал. Он опасался, что мощность аварийной радиостанции слишком мала, а антенна мало того, что вся в скрутках, так еще и собрана неправильно. Почему ни одна шпицбергенская радиостанция их не слышит? Не зная усталости, он снова и снова выбирался из палатки и перенастраивал аппаратуру. Проползал в узкий вход, таща на себе аккумуляторы для передатчика, которые следовало обязательно держать в тепле. Неутомимо посылал сигнал бедствия по условленному с радистами «Читта ди Милано» расписанию.

Постепенно он начал подозревать, что радиостанция на вспомогательном судне так загружена передачей личных сообщений экипажа, что у радистов почти не остается времени, чтобы сидеть и слушать. Кроме того, в приемники на «Читта ди Милано» наверняка льется море вопросов — и не только от оставшихся в Италии родных и близких. Итальянские власти тоже хотят первыми узнавать все новости, чтобы кормить эксклюзивными сведениями общенациональные и местные газеты.

Нобиле, несомненно, понимал, как сильно они все зависят от того, справится ли Бьяджи со своей каторжной работой. И вот 8 июня ему наконец был вручен обещанный шоколад.

Новость о том, что советский радиолюбитель поймал призывы о помощи от экипажа «Италии», первой передала крупная римская радиостанция «Сан-Паоло». Эта радостная новость поначалу не получила того внимания, которого она заслуживала, поскольку от радиолюбителей из разных стран поступало много недостоверных сообщений. Но когда командующему судном Романье Манойе доложили, что перехвачен сигнал бедствия, очевидно, отправленный теми, кто выжил после крушения дирижабля, и он, и его офицеры мгновенно осознали, в каком дурном свете они рискуют себя выставить. Экспедиционный корабль просто обязан был первым установить прямую двустороннюю связь с Нобиле. Тем более что находящийся в Риме Гульельмо Маркони — человек, которому экспедиция обязана своей радиотехникой, — сидит возле своего лучшего приемника и слушает корабельный эфир. И очень им недоволен.

Капитан Романья Манойя приказал как можно скорее доставить KB-радиостанцию в Конгс-фьорд и установить ее в одном из пустующих домов Ню-Лондона у мраморного карьера. Такое расположение удваивало шансы бортовых радистов первыми установить связь с горсткой выживших на льду людей. И на этот раз их старания увенчались успехом. 7 июня итальянскому командующему сообщили о перехвате слабого сигнала, предположительно передаваемого из палаточного лагеря. Но в этот раз не слышал ответа Бьяджи.

Утром 8 июня им на выручку снова пришла коммерческая радиостанция «Сан-Паоло». В радиограмме, адресованной непосредственно Бьяджи, сообщалось, что «Читта ди Милано» их услышала, но после всех слухов и ложных сообщений капитан Романья Манойя должен удостовериться, что на связи действительно Нобиле. Бьяджи просили передать номер его военного билета на длине волны 900 м. К заполнявшим палатку облегчению и бурному ликованию добавилось раздражение — обитатели льдины не могли передавать сигналы на средних волнах. Аварийная радиостанция работала только в KB-диапазоне. Тем не менее в условленное время Бьяджи все-таки отправил свое имя и номер военного билета 86891 на волне длиной 32 м — он надеялся, что у радистов на «Читта ди Милано» хватит ума прослушивать и короткие волны.

И вот наконец свершилось. После 13 дней в мире воды, льда и слепящего света, после жизни в вонючей палатке на голодном пайке, после бессонницы и отчаяния, перемежавшегося проблесками безумной надежды, их услышали на «Читта ди Милано» четко и ясно. Но и среди всеобщего веселья некоторые жители палатки снова и снова задавались вопросом: почему вспомогательное судно не слышало их раньше? Неужели их сразу сочли погибшими?

Так или иначе — но связь есть! Двусторонняя связь установлена! Но они по-прежнему могли умереть во льдах. Взглянуть в лицо этой ужасной истине шестеро мужчин пока не отваживались. Они сидели в палатке и голодными глазами смотрели на то, как Нобиле вручает Бьяджи заслуженное вознаграждение. Радист дрожащими пальцами развернул фольгу, в которую было завернуто почти полкило шоколада. Осторожно откусил кусочек. Перехватил взгляды остальных выживших. Разломил плитку пополам и отдал половину товарищам. Вторую половину Бьяджи с видимым удовольствием съел сам. За эту короткую трапезу был уничтожен четырехдневный паек шоколада из их запасов, и насколько же он был вкуснее подпорченного медвежьего мяса!

Сенсационным новостям со Шпицбергена норвежские и международные газеты отводили первые полосы. Известие о судьбе дирижабля «Италия», изложенной Нобиле в первой подробной радиограмме итальянским властям, облетело весь западный мир. Рассказывалось главным образом о драме, разворачивающейся в тесной палатке на затопляемой льдине. Шестеро мужчин борются за жизнь, двое из них тяжело ранены, один, инженер Трояни, подхватил горячку и лежит в жару, а вокруг бродят белые медведи. Еще трое отправились по льду к земле за помощью. А третью группу из шестерых человек после аварии унесло в неизвестном направлении.

Журналисты недоумевали. В рассказе Нобиле не хватало одного человека. После нескольких сеансов связи и вопросительных радиограмм Нобиле наконец решился рассказать о трагедии, которая замалчивалась в его первом сообщении. Погиб Винченцо Помелла, моторист задней гондолы. Беднягу задавило в момент столкновения со льдом. Нобиле всячески превозносил Помеллу — это все, что он мог сделать для его родных и друзей. Представители итальянских властей нанесли вдове официальный визит, чтобы выразить ей свои соболезнования. Муссолини лично отправил слова поддержки семьям всех участников трагедии.

И все же никто — ни журналисты, ни капитан «Читта ди Милано» — не мог даже вообразить себе всю чудовищность обстановки на льдине. Тому, кто там не был, ни за что не понять ужаса тех первых дней во льдах: каково было Бьяджи вынимать из сумки Помеллы его ботинки и потом раз за разом ходить в них к радиопередатчику, каково было хоронить мертвого моториста в снегу. Каково им пришлось, когда ветер сдул насыпанную снежную кучу и обнажившийся труп начал вонять, привлекая к лагерю всех окрестных медведей. Каково было живым топить мертвого Помеллу в ледяной морской воде и каково перед этим привязывать к нему все, что нашлось тяжелого, чтобы он уже больше не всплывал.