Амундсен. Точка невозврата

Глава 23 Судьба унесенных на дирижабле

В начале июля, когда «Браганца» направлялась в Кингсбей, Рисер-Ларсену представился случай подняться на борт «Читта ди Милано», в то время стоявшего в бухте Вирго в ожидании вестей от «Красина», и поговорить с Нобиле. Когда генерал наконец закончил рассыпаться в благодарностях в адрес норвежцев, неустанно искавших его и его команду, а также выразил положенное сожаление по поводу исчезновения Амундсена и французского самолета, речь зашла о судьбе унесенных с дирижаблем. Тогда Рисер-Ларсен впервые узнал во всех подробностях, что на самом деле случилось при крушении «Италии».

Нобиле рассказал о смятении, охватившем экипаж, когда рулевой сообщил, что дирижабль тянет к земле. Генерал приказал включить двигатели на полную и задрать нос, дабы удержать машину в воздухе за счет принципов аэродинамики, но это не помогло. «Италия» продолжала падать, и Нобиле быстро понял, что в одном или нескольких отсеках газовместилища, должно быть, произошла утечка. Ему стало очевидно, что столкновения со льдом не избежать, и он приказал заглушить все три мотора, иначе при ударе об лед дирижабль мог загореться. Через пару секунд моторная гондола в кормовой части врезалась в лед, а следом за ней — командирская. Обе гондолы смяло ударом. Машинист Помелла в задней гондоле погиб в момент столкновения. Тех, кто находился в командирской гондоле, выбросило на лед.

Баллон дирижабля, освободившись от тяжелого груза — по оценкам Нобиле, он равнялся примерно 3 тоннам, — взмыл в воздух и исчез из виду. Вместе с неуправляемым баллоном унесло шестерых: итальянского исследователя Альдо Понтремоли, журналиста Уго Лаго, машинистов Аттилио Каратти и Калисто Чокку, такелажника Ренато Алессандрини и старшего механика Этторе Ардуино.

Минут 20 спустя некоторые из оставшихся на льдине увидели столб дыма в той стороне, куда улетел дирижабль. Нобиле предполагал, что он взорвался. Рисер-Ларсен, сам имевший английскую лицензию на управление дирижаблем, придерживался другого мнения. Но на тот момент просто согласился с Нобиле, что разыскивать унесенных с дирижаблем к востоку от Шпицбергена можно параллельно с поисками «Латама» в том же районе. Осуществить это оказалось затруднительно еще и потому, что Нобиле все время неверно указывал координаты палаточного лагеря. Из-за этого предполагаемое место падения баллона дирижабля получалось вдвойне неточным.

Только 21 августа капитан Романья Манойя в одной из радиограмм контр-адмиралу Герру назвал возможный район местонахождения дирижабля, предположительно между 80° и 81°40′ с. ш. и 28° и 31° в. д. Капитан не сообщал, как он получил эти координаты, но разумно было бы отталкиваться от места крушения «Италии». Во время первых выходов в эфир Бьяджи указывал, что они находятся на 81°14′ с. ш. и 28°14′ в. д. Позднее выяснилось, что это, скорее всего, было не так. Обитатели палаточного лагеря почти все время неверно указывали свое местоположение, за исключением тех дней, когда они находились вблизи острова Фойн, и позднее — у острова Брока.

20 июня Маддалене на «Савойе Маркетти» удалось локализовать лагерь Нобиле. В начале июля выжившие итальянцы не раз слышали гул аэропланов Рисер-Ларсена и Люцов-Хольма, но не видели их самих. Опираясь на эти сведения, можно было довольно надежно установить положение лагеря в середине июня и использовать данную точку для более точного определения места самого крушения. Приняв во внимание свидетельства выживших относительно направления, в котором улетел баллон, и направления, в котором заметили столб дыма, можно было, по меньшей мере, наметить примерный район возможного падения оболочки дирижабля.

Дополнительная трудность состояла в отслеживании движения льдов. Лагерь выживших располагался к северу от Шпицбергена, но баллон мог упасть на лед к северо-востоку от острова Большого. В недели, последовавшие за крушением «Италии», направления течений и ветров в этих двух местах могли сильно различаться. Гуннар Ховденак считал, что район, указанный капитаном Манойей, был хорошо изучен во время разведывательных полетов шведских и норвежских самолетов {134}. Но, по всей вероятности, он ошибался. В любом случае суда, способные противостоять натиску паковых льдов, попросили выйти на север, чтобы еще раз прочесать эту территорию. В первую очередь речь шла о шхунах «Веслекари» и «Хеймланн». Капитаны обоих судов целиком и полностью поддержали это решение — они по-прежнему надеялись обнаружить «Латам» и его экипаж в том же месте, что и группу дирижабля.

Но было много оснований сомневаться в успехе поисков. В первой половине данный район частично обследовала «Браганца» с Рисер-Ларсеном, Люцов-Хольмом и обеими «Ганзами» на борту. В этот период место, куда могли упасть остатки дирижабля, было практически свободно ото льда. Ховденак считал, что если дирижабль действительно упал там, все шестеро унесенных с ним людей должны были утонуть. Вероятно, он думал, что большие безледные пространства возникли в результате таяния. И, скорее всего, ошибался, хотя водовороты теплой морской воды, называемые полыньями, вполне возможны в прибрежных районах.

Южнее участка с чистой водой к востоку от Шпицбергена море снова пряталось под толстым слоем льда. Об этом рассказывал сам Ховденак, ссылаясь на ледовую карту, составленную шкипером тюленебойного судна «Гугнир», случайно зашедшего в эти воды, и Оскаром Вистингом, находившимся тогда на борту «Веслекари». Во время сильного шторма, бушевавшего с 20 по 29 августа, льды вновь отнесло на север. Это означало, что причиной больших разводий, которые появлялись и исчезали то тут, то там в этих высоких широтах, были не процессы таяния, а ветер.

Уже после шторма в конце августа «Хеймланн» обследовал нижнюю часть пролива Ольги — большой участок моря между островом Баренца и Землей Короля Карла в южной оконечности пролива Хинлопен. Капитан Якобсен констатировал, что на севере лед лежал нетронутый. Он полагал, что если унесенные с дирижаблем пережили шторм, то они могли добраться до Земли Короля Карла. Однако команда корабля, обыскав остров, не нашла на нем никаких признаков жизни. Согласно другой теории капитана, выжившие после падения баллона дирижабля или «Латама» могли дойти до берегов Северо-Восточной Земли. В таком случае, по чересчур оптимистичным оценкам капитана Якобсена, итальянцы могли направиться на запад, в сторону крупных фьордов, где было много зимовок промысловиков.

Затрудняло поиски группы дирижабля и то, что место падения оболочки было вычислено очень приблизительно. Когда «Италия» столкнулась со льдом и командирская гондола разбилась, у выброшенных на лед людей случился шок. Учитывая отсутствие ориентиров, трудно поверить, что они могли сколько-нибудь точно определить направление, в котором унесло баллон. Однако все они отметили, что дул сильный ветер — вероятно, тот самый встречный ветер, что мешал им на пути к Шпицбергену. Сигаровидный дирижабль мог идти против ветра только при работающих двигателях, но все три мотора были заглушены за секунды до столкновения. После крушения дирижабль сделался неуправляемым, а потому логичнее всего было предположить, что его унесло в наветренную сторону, то есть на северо-северо-восток, а не на востоко-юго-восток, как определил Манойя.

Оболочка и каркас со всеми проходами, распорками, моторами, рулевым устройством и топливом весили изначально где-то около 9 т {135}. Грузоподъемность дирижабля, вероятно, быстро уменьшилась из-за тех же утечек газа, что привели к первому столкновению со льдом. Как далеко могла улететь оболочка с газовместилищем, прежде чем упасть на лед?

Первым способом вычислить это было определить скорость ветра и умножить ее на время, которое прошло до момента, когда выжившая группа Нобиле увидела столб дыма. Большинство оценивало данный промежуток в 20 минут. Скорость ветра на некотором расстоянии от поверхности земли, скорее всего, была меньше обычной скорости дирижабля с работающими моторами. По осторожным оценкам, в тот день дул ветер средней силы, примерно 6 баллов по шкале Бофорта. Следовательно, скорость его составляла 40–50 км/ч. Расчеты, основанные на этих предположениях, говорят, что баллон дирижабля могло отнести на расстояние от 13 до 17 км.

Другой метод расчета строился на том, как далеко человек способен видеть, находясь на льду. Из-за кривизны земной поверхности предметы вдалеке исчезают за горизонтом. Имеют значение рост наблюдателя, рельеф льда, высота торосов, видимость, дымка и другие факторы. Диаметр баллона «Италии» составлял около 20 м. Если предположить, что глаза наблюдателей находились на высоте 170 см от земли, то, составив простое уравнение, мы получим дистанцию примерно в 16 км при совершенно ровной поверхности и хорошей видимости. Никто из тех, кто рассказывал про столб дыма, не упоминал, что видел предметы или силуэты, поэтому в момент возникновения столба дыма баллон дирижабля должен был находиться на расстоянии минимум 16 км.

Таким образом, при поисках унесенных с дирижаблем расчет расстояния до места падения баллона, скорее всего, был правильным (примерно 20 км), а вот место падения группы Нобиле и направление, в котором улетел баллон, определили неверно. Можно предположить, что остатки дирижабля рухнули на лед гораздо севернее и чуть западнее места, которое наметили изначально.

Последнее, что видел упавший на лед чешский исследователь Бегоунек, были вытаращенные голубые глаза и перекошенное от ужаса лицо главного механика Этторе Ардуино в большой дыре на киле. Есть все основания полагать, что когда баллон унесло с места аварии, шестеро находившихся в нем итальянцев были целы и относительно невредимы. Также вполне вероятно, что механическая начинка баллона при крушении не пострадала. Для такого тяжелого дирижабля толчок, оторвавший командирскую гондолу и порвавший оболочку на киле, был совсем небольшим.

Одному богу известно, что в течение 20-минутного полета успели предпринять четыре опытных аэронавта, доктор Понтремоли и юный журналист Уго Лаго. Но вряд ли они сидели сложа руки. На несколько минут их могло парализовать шоком, но затем должен был включиться инстинкт самосохранения.

Газовместилище внутри оболочки дирижабля делилось на шесть отсеков — и каждый был оснащен как ручными, так и механическими вентилями. Очевидно, все они были исправны, как и до столкновения. По мнению Нобиле, в одном или нескольких отсеках случилась утечка газа. Наиболее вероятной причиной мог быть лед, намерзший на вентилях и заклинивший их в открытом положении.

Таким образом, баллон дирижабля покинул место крушения командирской гондолы с двумя выключенными моторами и без управления. Подъемная тяга быстро иссякла. Что могли сделать те шестеро, чтобы хоть как-то взять ситуацию под контроль? Ответ на этот вопрос зависит от того, каких результатов они хотели добиться и кто в этой непростой ситуации взял на себя руководство. За 20 минут успеть можно немало.

Их самой большой проблемой было отсутствие управления. Чисто теоретически у них оставалась возможность поворачивать баллон, поочередно включая боковые моторы, но гораздо вероятнее, что первым делом им пришло в голову другое решение — как можно скорее приземлиться, чтобы вернуться к месту крушения командирской гондолы. Ардуино собственными глазами видел, что многие из упавших на лед выжили. В этой ситуации держаться вместе было самым естественным решением. Газовые вентили откручивались вручную. Вероятно, такелажник сделал это так скоро, как только смог вскарабкаться в разные отсеки. Нет никаких причин сомневаться в том, что баллон, по крайней мере поначалу, двигался ровно и плавно, а внутренняя оснастка не пострадала. Откручивание вентилей не могло занять у Алессандрини много времени.

После этого баллон наверняка быстро опустился, протащился по льду и затормозил, остановленный собственным весом. Примером того, как это могло произойти, служит приземление дирижабля «Норвегия» у инуитского поселка Теллер на Аляске. В тот раз посадка была управляемой и целенаправленной, но без вспомогательной команды, которая обслуживала штатное приземление дирижабля у причальной мачты или ангара. Управление «Норвегией» перед посадкой стало одним из многих эпизодов, рассоривших Нобиле, пилотировавшего дирижабль, и Амундсена, руководившего экспедицией. Само приземление Нобиле выполнил безупречно, что позднее признавал даже Амундсен. Сразу же после этого Амундсен отдал приказ выпустить газ, чтобы демонтировать и свернуть дирижабль. Всего через пару минут тяжелая прорезиненная оболочка опала на командирскую гондолу. Ялмар Рисер-Ларсен был тогда заместителем начальника экспедиции. Высказывая мнение о том, что могло случиться во льдах с баллоном «Италии», он мог опираться на собственный ценный опыт.

Но даже Рисер-Ларсен не мог сказать наверняка, что произошло с шестью итальянцами после того, как оболочка дирижабля рухнула на лед. Нобиле и многие другие считали столб дыма знаком того, что при падении произошел взрыв. Вытекавший наружу водород крайне взрывоопасен. Но чтобы взорваться, он должен воспламениться. После того как командирскую гондолу оторвало от дирижабля, оба оставшихся мотора не работали. Другие варианты возгорания представить сложно — если не принимать во внимание искры, которые могут возникнуть при трении металлических тросов о распорки. Но взрыв водорода был бы большим и заметным. А группа Нобиле ни о чем подобном не сообщала. Рисер-Ларсен принадлежал к тем, кто считал, что баллон не взорвался.

Вероятно, столкновение со льдом было жестким, так что летевшие в баллоне люди неизбежно получили травмы, а может, и погибли. Перед столкновением кто-то мог попытаться выпрыгнуть из дыр в килевой ферме, другие могли остаться в проходе. Если кто-то из них выжил, имелись ли у них шансы на спасение? Разумно предположить, что первым их порывом было связаться с товарищами из сорванной гондолы. Столб дыма могли создать намеренно, поджигая топливо, чтобы привлечь к себе внимание.

Все эти сведения стали известны миру еще в середине июня, когда из лагеря Нобиле пришли первые отчеты о случившемся. Однако совершенно естественно, что поисково-спасательные экспедиции сосредоточились прежде всего на том, чтобы найти место, где точно были выжившие. Но даже местонахождение палаточного лагеря определить с должной точностью оказалось весьма непросто.

На следующее утро после спасения Дзаппи и Мариано с неустойчивой льдины «Красин» двинулся дальше сквозь льды к последней объявленной позиции палаточного лагеря Нобиле. Теперь Адольф Хуль решил обсудить с начальником экспедиции Самойловичем судьбу двух других человек, на тот момент считавшихся пропавшими без вести, — альпийского стрелка, итальянца Сора, и голландского шахтера ван Донгена. Третьего каюра, инженера Варминга, из-за потери зрения оставили на мысе Платен. Его не раз замечали с норвежских аэропланов. Своими силами, с минимумом снаряжения и почти без провианта он смог добраться до острова Скорсби. После небольшой передышки Варминг перебрался к проливу Беверли, где 11 июля был поднят на борт «Браганцы». Что касается Соры и ван Донгена, то уже долгое время, после того как Люцов-Хольм пролетел над ними на острове Фойн и сбросил письмо с приказом не покидать сушу, никто их не видел и не получал от них известий.

Когда «Красин» подошел к острову Фойн, первый штурман заметил на самой высокой точке острова две фигуры. Они размахивали шестом с флагом. Это, вне всякого сомнения, были итальянец с голландцем. Но, хотя для советского ледокола не представляло никакой проблемы подобрать этих двоих, Самойлович все же решил не останавливаться, чтобы как можно скорее добраться до группы Вильери. Впечатленные обстоятельствами спасения Дзаппи и Мариано, русские спешили на выручку остальным, на тот момент проведшим на льдине уже 47 суток. А тех двоих, забравшихся на вершину горы, можно было подобрать позже.

К юго-востоку от острова Фойн «Красин» вошел в зону тонкого льда, а севернее мыса Ли-Смит лед и вовсе исчез. Океанографа Адольфа Хуля поразило, что в этом районе ледокол шел по открытой воде: в столь высоких широтах увидеть такое доводилось нечасто. Это могло означать, что открытая вода была и рядом с палаточным лагерем, — ситуация, критическая для группы Вильери.

День клонился к вечеру. Ни одной льдины, способной уместить палаточный лагерь, им так и не встретилось. Настроение на борту ледокола упало. Неужели они опоздали? Но в 5 часов пополудни Самойлович принял с «Читта ди Милано» радиограмму с радостной вестью: «Палатка видит вас пеленг на зюйд-вест в расстоянии 10 км» {136}.

Напряжение на борту достигло критической отметки. Вдали они увидели светлую полосу льдов. Спустя пару часов их, к большому облегчению, снова окружили льдины. На ледоколе врубили сирены, и их изматывающий, пронзительный вой не умолкал несколько часов. Наконец впередсмотрящий заметил столб черного дыма и радиомачту рядом с палаткой. Он доложил также, что один из шведских самолетов, желая помочь, нарезал круги над лагерем. «Красин» приближался так медленно, что, казалось, его просто несло течением. Капитан опасался, что волны от советского богатыря могут расколоть льдину с палаткой. Только без четверти десять вечера судно встало рядом с палаточным лагерем на координатах 80°38′ с. ш. и 29°13′ в. д.

Это был волнительный момент как для выживших итальянцев, так и для русских, когда три бородатые фигуры — Вильери, Трояни и Бегоунек — подошли к борту ледокола. У палатки стоял Чечони, опираясь на весла, служившие ему костылями. Радист Бьяджи сидел на корточках у передатчика и выстукивал последнее сообщение со «Льдины Белого Медведя». Вильери сочинил торжественную радиограмму: «Покидая льды, мы с признательностью думаем обо всех, кто способствовал нашему спасению. Шлем привет и пожелания счастья дорогому генералу Нобиле. И, как всегда, сливаемся в едином возгласе: „Да здравствует Италия! Да здравствует король! Да здравствует дуче!“»

На палубе подготовили парадный трап и спустили его с борта. Первыми на лед сошли начальник экспедиции Самойлович и его заместитель Орас. Они обняли и расцеловали выживших, а затем направились к палатке. Следом на лед устремились журналисты и команда. Адольф Хуль старался, как мог, задокументировать все при помощи фотоаппарата, а журналисты набросились на выживших, стремясь получить из первых рук рассказ о теперь уже 48 днях, проведенных на льду. Бегоунек крикнул итальянскому журналисту Джудичи, который все еще стоял наверху у поручней: «Как там Мальмгрен?» Ответ сразил чеха: Е morto^[66]. Радость от спасения в глазах чешского ученого мгновенно померкла. Как мог Мальмгрен, со всем его опытом полярных походов и несгибаемой волей, погибнуть? А физически слабый, неприспособленный Мариано — выжить?

На борту «Красина» спасенным предложили хлеб с маслом, чай и подняли в приветственных тостах рюмки с коньяком. Обеденный стол в кают-компании укрыли черными скатертями с узорами в виде красных дубовых листьев. Затем пятеро выживших смогли наконец помыться, побриться и переодеться в новую одежду, которую оптимистично закупили перед выходом «Красина» из Бергена. Итальянцы держались скромно и явно испытывали глубокую благодарность за свое спасение. Они рассказывали, как надежда сменялась отчаянием и смирением, после того как дни превращались в недели, а их все никак не могли найти. Контраст между этими пятерыми из палаточного лагеря и двумя выжившими из группы Мальмгрена был разительным, хотя между спасением двух групп прошло немногим более суток.

Мариано и Дзаппи обитали в большой больничной каюте. Туда поместили также Вильери, Трояни и Бегоунека, а Бьяджи и Чечони предоставили койки в соседней каюте. Перенесенные лишения сильно отразились на физическом и психическом состоянии Мариано и Дзаппи. Доктор по-прежнему не давал Мариано твердой пищи. Дзаппи, напротив, был полон сил, но вел себя возбужденно и порывисто. Он болтал без умолку, неустанно повторял, что расскажет все как было, но позже, глаза у него лихорадочно блестели. Шум и громкие звуки причиняли страдания Мариано, но Дзаппи это мало волновало. В конце концов он стал вести себя так шумно и агрессивно, что, если верить Бегоунеку, ему предложили поменяться койками с Чечони, чтобы обеспечить Мариано хоть немного покоя. Но Дзаппи наотрез отказался покидать Мариано и после этого несколько поутих.

Из-за тесноты на борту врач никак не мог помешать тому, чтобы некоторые из самых безумных утверждений Дзаппи и Мариано дошли до ушей журналистов. Среди прочего Мариано рассказал, что в последние сутки перед их спасением он разрешил Дзаппи съесть его, но только после своей смерти. Подробности этой истории были настолько гротескны и неправдоподобны, что многие журналисты проявили человечность и не стали об этом распространяться. Но не все были столь тактичны, и впоследствии это дорого обошлось Нобиле. Именно газеты породили слухи о каннибализме на последнем этапе экспедиции «Италии».

Все, кто был на борту ледокола, понимали, что двое офицеров из группы Мальмгрена временами путают свои фантазии с реальностью. Хуль считал, что это могло быть формой полярного психоза. Другое, совершенно очевидное объяснение столь странного поведения, как ни удивительно, никому в голову не пришло. После того как трое мужчин покинули палаточный лагерь, у них не было никакого другого источника воды, кроме луж на льдинах. Мальмгрен сам предупреждал, что пить такую воду опасно, поскольку она содержит соль. Этот простой факт вполне мог вызвать то бредовое состояние, в котором пребывали оба офицера, когда их обнаружили^[67].

Позднее, после нескольких дней отпаивания пресной водой, их психическое состояние мало-помалу начало улучшаться.

Советский ледокол простоял на якоре у льдины двое суток. Туман вернулся и окутал судно густой серовато-белой пеленой. Разбившийся «Фоккер» Лундборга подняли на борт, лагерь убрали, и все — любые мелочи, даже самые, казалось бы, незначительные, — уложили в ящики и погрузили на корабль. Тем временем на корабельное радио обрушился поток поздравительных телеграмм. Муссолини горячо благодарил Самойловича. Радиограмма Нобиле была, разумеется, преисполнена сердечной признательности, но он попросил также, чтобы самолет на борту «Красина» облетел окрестности лагеря и поискал группу дирижабля. Он предложил исследовать сектор между 80° и 140° компаса на расстоянии в 10–15 морских миль от ледокола. Самойлович вынужден был с прискорбием сообщить, что советский «Юнкерс» застрял в Рийп-фьорде со сломанным шасси. Ледокол также не мог идти дальше на восток из-за неисправности винта и нехватки угля. Однако начальник экспедиции предложил оставить «Красин» на месте палаточного лагеря в качестве ориентира — пока туда не прибудут итальянские самолеты дальнего радиуса действия и не продолжат поиски.

На «Читта ди Милано» с ответом не спешили. Позже выяснилось, что Дзаппи также контактировал по радио с итальянским экспедиционным судном, — там хотели знать, что он думает о судьбе унесенных с дирижаблем. Дзаппи ответил, что они, скорее всего, погибли. Это могло повлиять на ответ капитана Манойи. Когда радиограмма с итальянского судна наконец пришла, стало ясно, что предложение Самойловича отвергли. Приказ пришел с самого верха, от итальянского правительства. Поиски группы дирижабля посчитали нецелесообразными. «Красину» предложили вернуться в Конгс-фьорд или, по желанию, в Адвент-фьорд.

Самойлович был, мягко говоря, разочарован. Одновременно он узнал, что итальянские власти не стали просить о поисках унесенных с дирижаблем и шведских пилотов, все еще находившихся в северной части Шпицбергена. Таким образом, тех, кого унес дырявый баллон «Италии», заранее посчитали погибшими.

Командованию «Красина» ничего не оставалось, как взять курс на запад. На подходе к Рийп-фьорду ледокол вновь наткнулся на толстый лед. Учитывая сломанный винт и малый запас угля, ему приходилось двигаться удручающе медленно. И речи больше не шло о том, чтобы колоть лед, корабль был вынужден осторожно раздвигать его в стороны. Только 15 июня «Красин» пришел на выручку советским пилотам, которые четверо суток терпеливо дожидались его у поврежденного аэроплана. За пару морских миль до самолета судну пришлось остановиться. Спасать авиаторов отправилась лыжная команда. Через час они вернулись и привели с собой ни много ни мало целых девять человек. К пятерым членам экипажа аэроплана добавились промысловик Хильмар Нёис и три альпийских стрелка. Рисер-Ларсен с «Браганцы» отрядил их доставить советским пилотам запас провизии и снаряжения.

Когда аэроплан погрузили на борт ледокола, условились о встрече с «Браганцей», чтобы передать ей четырех лишних пассажиров. Адольф Хуль немного грустно заметил: «Эта встреча в миниатюре отразила соотношение норвежского и русского влияния в Арктике. „Браганца“ была одним из самых крупных и мощных полярных судов Норвегии, но рядом с „Красиным“ она казалась утлой лодчонкой» {137}.