Амундсен. Точка невозврата

Глава 19 Третий просчет Нобиле

Количество судов, самолетов и отрядов, брошенных искать выживших с «Италии» и «Латама», уже не поддавалось исчислению. Поиски по-прежнему вели корабль итальянских ВМФ («Читта ди Милано») и зафрахтованная арктическая шхуна («Браганца»), «Хобби», служившая базой норвежским пилотам, только что прибыла со Шпицбергена. И снова отправилась на север. Шведская экспедиция состояла из грузового судна «Таня» и другой норвежской полярной шхуны «Квеста». Два советских ледокола, «Красин» и «Малыгин», а также ледокольный пароход «Седов» и исследовательское судно «Персей» двигались на север, намереваясь присоединиться к поисковой операции.

В последние дни июня попытки отыскать «Латам» отошли на задний план на фоне всех остальных поисков, которые велись к северу от Шпицбергена. Но уже скоро в район, где предположительно пропал «Латам», вышли два норвежских военных судна «Турденшёлл» и «Хеймланн», две полярных шхуны «Хобби» и «Веслекари», исследовательский корабль «Микаэль Саре», а также «Свальбард», небольшая шхуна шпицбергенского губернатора Бассё. Прошло еще немного времени, и к ним присоединились четыре французских судна различного назначения — военный крейсер «Страсбург», нефтяной танкер «Дюранс», судно рыбнадзора «Квентин Рузвельт» и барк «Пуркуа-Па?».

На борту судов и ледоколов в Конгс-фьорде, Валенберг-фьорде и в различных точках к северу от полярных шхун действовали в общей сложности 23 самолета разного размера, дальности полета, мощности и способов посадки. Логистика доставки авиационного топлива, запчастей, машинного масла, а также угля и дизеля для судов была невообразимо сложной. Эта поисковая операция стала крупнейшей из когда-либо проводимых в полярных широтах.

Движущим фактором столь небывалого по масштабу международного участия было, вероятно, желание обозначить свои национальные интересы и продемонстрировать реальное наличие ресурсов для проведения подобных операций далеко за пределами собственных территорий. Можно также предположить, что у участников имелись сильные личные мотивы. Хватало и достойных примеров для подражания: легендарных капитанов и арктических лоцманов, овеянных мифами промысловиков и знаменитых летчиков. Год 1928-й в западном мире был временем лихорадочным и преувеличенно оптимистичным. Казалось, нет больше ничего невозможного, и все рвались совершать подвиги. Многие из участников поисков жаждали отличиться, заслужить почести, славу и медали — и, не в последнюю очередь, награду в денежном эквиваленте.

Об этом не говорили и не писали, но наверняка знали, что генерал Нобиле и участники экспедиции на «Италии» были застрахованы. И на довольно круглую сумму — 500 000 итальянских лир (это при общем скромном бюджете), или, по тогдашнему курсу, 100 000 норвежских крон^[58], причем половину полагалось потратить на вознаграждение и бонусы для всей команды. В случае гибели кого-нибудь из членов экспедиции страховым компаниям пришлось бы выплачивать астрономические суммы. Поэтому высоким было и вознаграждение за спасение любого из них, особенно Нобиле. Ходили слухи, что тот или те, кто вернет итальянца цивилизованному миру, может рассчитывать на премию, приблизительно равную 50 000 шведских крон (примерно 53 000 норвежских крон по тогдашнему курсу^[59]). Слухи о подобных суммах на Шпицбергене распространялись быстро.

По прошествии времени непросто выявить принципы координации и руководства всем этим множеством судов, самолетов и отрядов, брошенных на поиски, но они были. Прежде всего, по закону, принятому как раз в том году, итальянцы имели право заниматься спасательными работами сами, без вмешательства Норвегии. Все потому, что среди членов команды не было ни одного норвежца. Поскольку истинный руководитель экспедиции был тяжело ранен и дрейфовал на льдине к северу от Шпицбергена почти без радиосвязи, командование итальянской спасательной операцией взял на себя Романья Манойя, капитан «Читта ди Милано».

Шведы также имели юридическое, признанное другими странами право на проведение национальной операции по спасению своего знаменитого соотечественника, Финна Мальмгрена. Они организовали экспедицию по армейскому образцу, назначив командиром офицера флота. Но «Юнкерс Уппланд» был самолетом гражданским, и частная компания «АБ Аэротранспорт», обеспечивавшая регулярное авиасообщение между Стокгольмом и Хельсинки, согласилась передать ценную машину лишь с условием, что за штурвалом будет сидеть их самый надежный гражданский пилот, Виктор Нильссон. Вернувшись домой, тот еще долго таил в душе обиду из-за пренебрежительного обращения со стороны военных, с которым ему пришлось столкнуться в ходе спасательной операции на архипелаге.

Норвежцы имели первоочередное право на помощь итальянцам. Это право давали им два обстоятельства. Во-первых, норвежские власти получили от итальянской стороны формальный запрос о помощи. И хотя первая предложенная экспедиция с Руалом Амундсеном во главе была отклонена, более скромную экспедицию в составе «Ганз», полярной шхуны «Хобби» и двух собачьих упряжек итальянцы все же одобрили. Во-вторых, на Шпицберген распространялся норвежский суверенитет, согласно трактату, который Италия из всех стран подписала первой.

Однако сотрудничество между итальянцами и норвежцами удалось наладить прежде всего благодаря дипломатическим усилиям Рисер-Ларсена, а также лавине радиограмм с «Браганцы». Капитан Романья Манойя, обычно не склонный полагаться на иностранцев, для Рисер-Ларсена сделал исключение и последовал его советам.

Главной задачей шведов было локализовать Мальмгрена и обоих офицеров-итальянцев. По мере продвижения «Тани» и «Квеста» на северо-восток через сплоченные льды на разведку в район лагеря Нобиле у острова Фойн стало возможно посылать самолеты меньшей дальности. Тогда «Юнкерс Уппланд» выслали на юг на поиски Руала Амундсена и «Латама».

В грузовой отсек на борту «Квеста» также поместили два небольших самолета, способных приземляться на лыжное шасси. Двухместным «Фоккером» C.V.M под номером 31 управлял Эйнар Лундборг, а за штурвалом машины «де Хэвиленд 60 Мот» под кодовым обозначением S-AABN сидел Биргер Шиберг. Оба самолета предназначались для разведки и тренировочных полетов и имели только по два места в открытой кабине. «Фоккер» Лундборга был быстрее (250 км/ч) и имел большую дальность полета — 1000 км. Показатели «Мот» были примерно вдвое меньше.

Вечером 23 июня «Квест» шел в направлении пролива Хинлопен. В четверть девятого три самолета поднялись в воздух со льда и открытой воды. Гидроплан «255» с Торнбергом за штурвалом в одиночку направился в сторону Мурчисон-фьорда, имея задание отыскать подходящую позицию для передового лагеря, откуда могли бы взлетать самолеты меньшей дальности.

Гидроплан 257, управляемый Якобссоном, и «Фоккер 31» с Эйнаром Лундборгом за штурвалом и Биргером Шибергом в качестве летчика-наблюдателя взяли курс на лагерь Нобиле. А «Квест» продолжил пробиваться сквозь дрейфующие льды к проливу Хинлопен.

На льдину с палаткой, скелетом белого медведя и множеством грязных, замасленных ямок, в которых мужчины готовили еду и топили воду, опустился штиль. У выживших день мешался с ночью. В ночи воздух остывал и делался прозрачнее. А днем солнечные лучи превращали лед в непроходимые хляби. После крушения итальянцы провели во льдах уже 27 суток. И чудеса следовали одно за другим. Сначала им посчастливилось найти достаточно провианта и снаряжения, потом удалось починить радио. После целых суток отчаянных попыток они смогли наладить связь с «Читта ди Милано». Всего несколько дней назад Маддалена обнаружил их на своем «Савойя Маркетти». Спасение было так близко, но все еще висело на волоске. Они по-прежнему рисковали погибнуть в ледяной пустыне.

Ночью 22 июня дальнемагистральный самолет «Уппланд» сбросил над лагерем припасы. Маленькие красные парашюты шведов сработали куда лучше тех, что выпустил Маддалена. Большая часть провианта благополучно достигла земли. По словам Нобиле, шведы разумно подошли к набору припасов. Итальянцы получили: брезентовую лодку, сухие аккумуляторы для радиопередатчика, винтовку и патроны к ней, сигареты и две бутылки виски — из которых одна даже приземлилась целой {103}. Среди вещей, сброшенных шведами, был также богатый выбор разнообразных медикаментов и перевязочных материалов. Больше других выживших радовался Вильери, который наконец-то заполучил пару сапог своего большого размера.

Но хотя теперь у них появилась нормальная еда (протухшее медвежье мясо есть было уже невозможно), Нобиле все равно отчаянно боялся, что кому-то из них доведется встретить смерть на льдине. У Трояни никак не спадал жар, воспаление руки у Бегоунека грозило привести к заражению крови, а переломы Нобиле и Чечони не срастались, потому что им постоянно приходилось двигаться. Кроме того, многие из них страдали от серьезных запоров. Вильери просил небольшие кусочки масла для наружного применения, а Бегоунек через силу глотал морскую воду, утверждая, что она способствует пищеварению.

Однако больше всего красноречия Нобиле тратил именно на обсуждение планов эвакуации. Радиограммы были многочисленны и пространны, поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что у передатчика на льдине в конце концов возникли проблемы с аккумуляторами. Да и эффект от таких посланий был противоположным ожидаемому.

Накануне шведские самолеты сбросили лаконичное сообщение, записанное на бурой упаковочной бумаге одного из ящиков с провиантом: «От восточного отряда шведской экспедиции. Не могли бы вы найти площадку для посадки самолета на лыжах (минимум 250 м) и обозначить ее красными парашютами в форме буквы „т“ с подветренной стороны?» {104}

К счастью, во время одной из многочисленных разведочных вылазок на ближайшие льдины Трояни и Вильери действительно обнаружили ровный, укрытый снегом участок почти без острых выступов и полыней. Он располагался примерно в 150 м от лагеря. Нобиле попытался сообщить об этом шведам. Не в силах удержаться от многочисленных выражений благодарности за сброшенный провиант в начале и конце послания, он также указал, что из-за таяния льдов в дневное время посадку лучше совершать ночью. Но ответа не последовало. Выжившие снова стали терять присутствие духа. Получили ли шведы их сообщение о месте посадки? Когда теперь они вернутся?

Настал вечер 23 июня, впереди была самая светлая ночь в году. С северо-запада дул легкий бриз, теребя брезент палатки. Время для радиосвязи с «Читта ди Милано» подошло и истекло без какого-либо контакта с внешним миром. В палатке перестали уже даже жаловаться и строить предположения. Лишь иногда кто-нибудь нарушал тишину, интересуясь показаниями барометра. В течение дня давление медленно и неуклонно падало. Приближалась буря. На этот раз даже у Нобиле иссяк запас утешительных и ободряющих слов. Он размышлял о том, что они будут делать, если льды в месте посадки расколются и приземление шведского самолета станет невозможным.

И тут они услышали гул самолетных моторов. Тихий рокот перерос в оглушительный, мерный рев пропеллеров. Первыми из палатки выскочили Вильери и Бьяджи, за ними последовали Бегоунек и Нобиле. Сквозь входное отверстие на лед выполз, опираясь на руки, и Чечони. Нобиле выкрикивал, чтобы зажгли дымовые сигналы и шли — нет, бежали! — к месту посадки. Но это проще было сказать, чем сделать. Однако самолеты их заметили. «Ганза» крутыми виражами кружила над лагерем, «Фоккер» приготовился к приземлению.

Пилот начал заходить на посадку на обозначенном ледяном поле. Долгожданный, фантастический миг настал — Нобиле и остальные едва верили собственным глазам. Однако аэроплан приземлился, подпрыгивая на кочках, затормозил, ревя мощным мотором «Роллс-Ройс», проехал чуть дальше, повернул и остановился. Двигатель по-прежнему тихо гудел на холостом ходу. Лундборг не решился заглушить его полностью и оставил Шиберга сидеть в кабине на случай, если льдина начнет ломаться.

Прошло почти 20 минут, прежде чем Эйнар Лундборг наконец-то высунулся из кабины и спрыгнул на лед в своей коричневой пилотной форме. Он подошел прямо к Нобиле, салютовал по-армейски и обратился к нему на английском: «Я шведский пилот Эйнар Лундборг, и я прибыл спасти вас всех. Место для посадки выбрано отлично. Я могу взлететь и приземлиться несколько раз за эту ночь. Первым с нами летите вы» {105}.

О том, что было после, рассказывают разное. Но все единогласно сообщают, что Нобиле отказывался эвакуироваться первым. Он составил список того, в какой последовательности члены команды должны быть спасены. Первым в этом списке значился Чечони, который, по общему мнению, пострадал сильнее прочих. Со сломанными ногами, неумело прибинтованными к шинам, он не мог сильно отдалиться от палатки без посторонней помощи. Если бы выжившим пришлось самостоятельно добираться до суши, он стал бы для них серьезной обузой. Номером два Нобиле вписал чешского исследователя Бегоунека, высокого и грузного, и к тому же настолько близорукого, что это серьезно затрудняло ему любое перемещение. Затем шел больной Трояни. Последним в списке значился Бьяджи с передатчиком, а предпоследним — Вильери, обладавший, несомненно, лучшими навыками ориентирования. Но куда в этом списке Нобиле поместил себя самого?

Начальник экспедиции предстал перед Лундборгом в довольно жалком виде, поддерживаемый под руки Вильери и Бегоунеком. Тем не менее он попытался оспорить решение пилота. Выжившие обступили шведа, все, за исключением лежавшего в палатке Трояни. Чечони уселся по своему обыкновению на кучу мусора и негодного оборудования, вытянув ноги. Нобиле сообщил Лундборгу о своем списке. О том, что Чечони нужно забрать первым {106}.

Но шведский летчик был неумолим. И речи быть не могло о том, чтобы взять Чечони на борт в этот раз. В самолете уже сидело двое мужчин, и у них с собой было оборудование и дополнительное топливо. Перегруженный «Фоккер» просто не смог бы взлететь со столь небольшой площадки. А Чечони был тяжелым, высоким мужчиной. Он просто-напросто слишком много весил. К тому же начальник шведской экспедиции, капитан Торнберг, уже отдал приказ забрать Нобиле первым {107}. Нобиле хотели видеть на борту «Квеста», чтобы поручить ему ведение дальнейших поисков группы Мальмгрена, а также в расчете на помощь с локализацией группы, унесенной с дирижаблем.

Нобиле не знал, как поступить. Он обратился к товарищам. Что думали об этом Бегоунек, Вильери и, особенно важно, Чечони? Разумеется, все как один больше всего на свете жаждали спастись со льдины. Но, как ни удивительно, пробыв там слишком долго, четыре недели после крушения «Италии», они верили, что смогут продержаться еще пару дней. К тому же приземление маленького самолета само по себе стало для них радостным событием. Они надеялись, что их всех скоро заберут. Поэтому все ответили Нобиле согласием. Пусть летит с Лундборгом и возьмет на себя руководство поисковой операцией с «Читта ди Милано». Выжившим казалось почему-то, что координация поисков с экспедиционного судна оставляет желать лучшего.

Единственное, что Нобиле захватил с собой из их маленького лагеря на льдине, было фото дочери Марии и два радиожурнала. С помощью журналов он думал доказать капитану Романье Манойе, какой ужасной была радиосвязь с «Читта ди Милано» и как мало было сделано для их спасения.

Не задумываясь о том, как мир истолкует моральную сторону этого действия, Нобиле также забрал с собой свою собачку Титину и позволил Бегоунеку и Бьяджи помочь ему преодолеть те немногие 200 м, что отделяли лагерь от посадочной полосы. На то, чтобы достигнуть самолета, у них ушло три четверти часа. В одном месте Нобиле пришлось сажать на небольшую льдину и переправлять через полынью.

Дожидаясь Нобиле, Лундборг совсем потерял терпение и так разнервничался, что подбежал к самолету и послал Шиберга на помощь генералу. А сам тем временем запустил процедуру взлета. Последним, что шведский пилот крикнул оставшимся на льдине, было обещание вернуться как можно скорее и забрать их оттуда. Нобиле не сразу понял, что, улетая, совершает свой третий в этой экспедиции просчет.

Сперва начальнику итальянской экспедиции все, должно быть, казалось прекрасным сном. «Фоккер» и «Ганза 257», кружившая над лагерем, пока Нобиле сажали в самолет, теперь вместе летели сквозь прозрачный воздух ледяной ночи. Возвращение в передовой лагерь шведских пилотов на острове Рюссёйя^[60] заняло два часа {108}. Там Нобиле под ликование и поздравительные возгласы достали из кабины и отнесли в укрытую глубоким снегом прибрежную зону. Титина вприпрыжку бежала следом. Генерала усадили в окружении летчиков и сфотографировали со всех сторон. Так он и увековечен: с головой, обмотанной шарфом Шиберга, укрытый пледом, рядом с Лундборгом, держащим на коленях Титину. Если унижением казалось то, как несколькими днями ранее Маддалена снимал их на льдине, что уж говорить об этом? Нобиле не осознавал, что стал трофеем, который шведы выхватили из-под носа у других спасательных экспедиций.

Шведские пилоты приготовили на примусе горячую еду и осторожно засунули ноги Нобиле в спальник из оленьих шкур. У итальянского генерала голова кружилась от массы новых впечатлений, от сновавших вокруг него высоких голубоглазых блондинов. Летчики распевали песни и распивали виски, поднимая тосты за Швецию и Италию, кричали ура блестящему полету Лундборга. Торнберг представился как начальник шведской поисковой операции и выразил удовольствие, что Нобиле спасли первым. Он сообщил, что «Читта ди Милано» снова отважилась выйти из Конгс-фьорда и шла в бухту Вирго. Дела наверняка пойдут в гору, как только Нобиле переправится туда и сможет взять на себя руководство поисками группы Мальмгрена и унесенных с дирижаблем.

Нобиле уложили в постель из меховых спальников и шерстяных пледов. Неподалеку потрескивал костерок, над головой у него простиралось голубое небо полярного дня, а с берега доносился ритмичный шум волн, лизавших льдины… в конце концов он уснул в счастливом убеждении, что Лундборг сдержит обещание и в течение ночи заберет со льдины остальных.

После 3 ночи Лундборг снова поднял в небо «Фоккер», на этот раз в одиночку. Следом за ним летел на «Ганзе» лейтенант Якобссон.

Оставшиеся в лагере готовились к тому, что следующим самолет заберет Чечони. Они потащили его к месту посадки, а через полыньи перекинули доски, чтобы он мог проползти на руках и коленях над ледяной водой. И вот где-то после 5 утра они услышали рев самолетных двигателей. Лундборг вернулся, как обещал.

«Фоккер» начал снижение и приготовился к посадке. В этот раз угол посадки был слишком велик, и машина зацепилась за лед. Лундборг попытался резко повернуть, чтобы избежать столкновения с торосами на той стороне площадки, но ему это не удалось. Самолет подпрыгнул, перевернулся, опрокинулся на спину и ударился кабиной об лед. Итальянцы несколько секунд стояли неподвижно, онемев от увиденного. Неужели шведский летчик погиб? Но Лундборг быстро выпрыгнул из кабины и замахал «Ганзе», пролетевшей низко над местом крушения, сообщая, что выжил. Затем он нетвердым шагом направился к потрясенным итальянцам, которые сгрудились вокруг Чечони. На льдине их снова стало шестеро.

Контраст между примитивным и грязным лагерем выживших и добротной базой шведов на Рюссёйе, должно быть, сильно впечатлил Эйнара Лундборга, который почти сразу занялся подготовкой своего спасения. Он объяснил итальянцам, что жизненно необходимо, чтобы его спасли первым. Тогда он сможет прилететь за остальными. «Фоккер» уже было не восстановить: пропеллер разлетелся на куски, и поврежденные крылья не подлежали ремонту. Но у шведов имелся еще один самолет, к которому можно было прикрепить лыжное шасси. Само собой, его следовало спасти первым. Чечони снова придется подождать, что последний воспринял стоически.

Ранним утром 24 июня капитан Торнберг, взяв лейтенанта Кристелла в качестве летчика-наблюдателя, решил вылететь на «255»-м в бухту Вирго и доставить Нобиле на «Читта ди Милано». Генерала подняли на палубу экспедиционного судна. Команда восторженно хлопала в ладоши, но атмосфера на борту была совершенно другой. О странном приеме написал, среди прочих, в своем дневнике и капитан Торнберг.

Нобиле отнесли в каюту. Капитан пригласил его, а также брата Амедео и Торнберга к себе. Тон встречи был ледяным. Романья Манойя безостановочно ругал Нобиле, тогда как тот не уставал хвалить усилия шведов, не имея ни одного доброго слова для руководства итальянских сил в Ню-Олесунне. Начальнику шведской экспедиции неловко было видеть, что Нобиле на борту «Читта ди Милано» перешел на положение обычного пассажира.

Позднее выяснилось, что к этому решению был причастен сам Муссолини. Итальянские власти задевали многочисленные газетные заголовки, подтрунивающие над тем, что Нобиле позволил спасти себя первым и взял с собой собачку вместо кого-то из пострадавших. В Риме уже зашевелились враги Нобиле, а их было немало. Крушение дирижабля «Италия» требовало найти козла отпущения, и прилагались все силы, чтобы сделать им самого Нобиле.

В радиограмме от морского министра Сирианни главой лагеря выживших был назначен Вильери, которому еще не исполнилось и 28 лет. Нобиле же отстранили от какого-либо участия в спасательной операции, но без лишней огласки. Довести это до сведения генерала поручили капитану Манойе. Сам Нобиле так пишет об этом в своей книге:

В тот же вечер, 24 июня рядом с «Читта ди Милано» в бухте Вирго приземлился самолет Маддалены. Финский «Турку» уже стоял наготове с вмонтированным лыжным шасси. Но летной погоде пришел конец. С севера наползал ледяной океанский туман. Поисковые полеты пришлось отложить на несколько дней и итальянцам, и шведам, и финнам. Это касалось и поисков группы Мальмгрена, и унесенных на дирижабле, и «Латама», а также спасения Лундборга, застрявшего в палаточном лагере.

Шведский летчик переживал все стадии отчаяния, уже давно пройденные итальянцами. Эйфорию, нервозность и гнев. Беспокойство по поводу того, что коллеги в Мурчисон-фьорде не забрали его немедленно, и опасения из-за малого числа сообщений, получаемых по радиопередатчику, у которого уже 33-и сутки дежурил Бьяджи. Внезапно Лундборга обуяло желание отправиться к берегу, видневшемуся на горизонте. Общался швед в основном с Бегоунеком, потому что тот говорил по-английски свободнее других. Именно чеху он рассказал, что видел следы на льду между лагерем и островом Фойн. Неужели Мальмгрен с офицерами и вправду достиг суши?

Лундборг также рассказал, что до отъезда на Шпицберген говорил с матерью Финна Мальмгрена. Она не теряла присутствия духа. Сын сказал, что ей не стоит тревожится, если от него не будет вестей много недель, да даже полгода. Это обычное дело в Арктике, уверил он ее. Там ты не пропадешь. Там тебя почти всегда отыщут.

Шли дни, и погода на льдине нередко была ясной, но там, где в ожидании стояли самолеты, небо по-прежнему окутывал туман. Движение льдов усилилось. В один из дней лагерь сместился почти на 20 км к юго-востоку. В палатке нарастало отчаяние. Вильери на все обращения шведа отвечал односложно, и когда Лундборг предложил отправиться по льдам в сторону суши, юный итальянец твердым «нет» пресек все дальнейшие дискуссии. Он не мог допустить еще одного разделения группы.

Прямо возле радиостанции и палатки образовались большие полыньи. Вильери решил, что им следует передвинуть лагерь ближе к разбившемуся аэроплану. В мокром снегу работа шла медленно и заняла больше суток. Последней они перенесли палатку. Чечони в одиночку пролежал несколько часов в старом лагере, желая немного поспать. Но ему не спалось, потому что он все время опасался визита белого медведя. И, как оказалось, не напрасно. На следующее утро он обнаружил, что медведь и вправду приходил, в двух шагах от палатки, никем не замеченный, рылся в куче провианта. После этого случая на крыльях разбившегося самолета стали выставлять дозорного.

Через 11 дней после крушения шведские самолеты наконец вернулись. Лейтенант Биргер Шиберг прилетел на «Мот» в сопровождении «Уппланда», кружившего над лагерем. Итальянцы бросились из последних сил обозначать место для посадки возле палатки, но Шиберг проигнорировал их сигналы и приземлился чуть поодаль. Он не стал глушить мотор и выходить из кабины, только жестами велел Лундборгу садиться в машину.

Лундборг не взял с собой ничего из своего снаряжения, однако нырнул в палатку за камерой. Шиберг был заметно раздражен и встревожен этой задержкой. Перед отлетом он прокричал оставшимся на льдине итальянцам, что вернется за ними в течение ночи.

Рев мотора шведского аэроплана затих вдали. На льдине снова осталось пятеро. Они не особенно обсуждали произошедшее, но пытались бодриться, прикидывая, когда, самое раннее, стоит ждать возвращения шведов. Вильери молчал. Днем позже, получив с «Читта ди Милано» радиограмму с вопросом, кого на этот раз спасли шведские авиаторы, он ответил с ледяным достоинством: «Вильери, Бегоунек, Трояни, Чечони и Бьяджи просят сообщить о местонахождении „Красина“» {110}.

Казалось, что для мужчин, 41 день боровшихся за жизнь на льдине, все возможности для спасения с воздуха были исчерпаны. Но оставалась еще одна, последняя, отчаянная надежда: к Шпицбергену подходил советский ледокол «Красин».