Амундсен. Точка невозврата

Глава 16 Шпицберген, 18 июня 1928 года

В документах нет и намека на то, что 18 июня Рисер-Ларсен ожидал появления на севере «Латама» с Амундсеном на борту. Об этом не говорится ни в радиограммах, отправленных Рисер-Ларсеном около этой даты, ни в сообщениях, переданных через «Кингс Бей» и «Читта ди Милано». В рапорте, который Рисер-Ларсен составил позже для командующего адмирала Берглунда, в этот день нет никаких упоминаний «Латама». Ни строчки — до тех пор, пока несколько дней спустя самолет официально не признали пропавшим.

Единственная радиограмма Рисер-Ларсена, адресованная непосредственно Амундсену, датирована 4 июня и отправлена с «Ингерфире» на его виллу в Свартскуге — вежливое сообщение о ледовых условиях на севере и о первых вылетах Люцов-Хольма на F.36 {82}. В то время все считали, что Амундсен и Дитриксон вскоре прибудут на спонсированном Элсуортом «Дорнье Вале». Но 11 июня, когда Рисер-Ларсен вылетал из Ню-Олесунна на F.38, стало понятно, что Амундсену придется отказаться от частной спасательной экспедиции из-за недостатка средств. А три дня спустя, когда было обнародовано французское предложение, поиски на северном побережье Шпицбергена уже шли полным ходом и мысли Рисер-Ларсена занимали совсем другие дела.

Между 15 и 18 июня и Рисер-Ларсен, и Люцов-Хольм совершили по несколько ночных разведвылетов в районе мыса Платен, острова Фойн и мыса Ли-Смит. В лагере Нобиле их слышали, но не видели, а две «Ганзы» шли галсами в считаных километрах от них. Эта обнадеживающая новость поступила от расстроенного Бьяджи, который по-прежнему ползал по тающей льдине, сначала бортовому радисту «Читта ди Милано» в Ню-Олесунне, а потом наконец и на борт «Хобби». Несмотря на высокий приоритет, который имело сообщение с норвежскими самолетами, пробиться сквозь поток соперничающих радиограмм на перегруженных коротких волнах становилось все труднее.

Все шпицбергенские радиостанции были завалены радиограммами норвежской и иностранной прессы и кинокомпаний. Настойчивее всех вели себя «Норвежское телеграфное бюро», «Тиденс Тейн» и американская кинокомпания «Парамаунт». Поначалу Рисер-Ларсен и Люцов-Хольм посылали короткие сообщения главным образом в «Тиденс Тейн», чей могущественный редактор Рольф Томмессен даже добился на это одобрения в Министерстве обороны. Но когда поиски развернулись на севере, Рисер-Ларсен прекратил информировать прессу. Всем, кто к нему обращался, он отвечал короткой радиограммой: «Как по формальным, так и по практическим причинам, коренящимся в распорядке работы радиослужбы, после прибытия на северное побережье я, к сожалению, не смогу взять на себя ведение корреспонденции» {83}. Необходимое решение, если принять во внимание неопределенность ситуации и волнение в семьях всех участников рискованной операции, — но в долгосрочной перспективе оно едва ли способствовало популярности Рисер-Ларсена у прессы.

В эти дни у норвежской спасательной экспедиции возникали и другие трудности. Серьезную проблему представляла собой шхуна «Хобби», арендный срок которой подходил к концу. Рисер-Ларсену разрешили зафрахтовать полярную шхуну при условии, что к концу июня она вернется в Тромсё, поскольку ее ожидала американская путешественница Луиза Арнер Бойд. Она была известна как организатор экспедиций, ориентированных на туризм и охоту, и всегда щедро оплачивала фрахт судов. Судовая компания Аустада в Тромсё не хотела отказываться от такой клиентки даже ради поисков выживших после крушения «Италии». Они засыпали Рисер-Ларсена радиограммами, назойливо напоминая о том, что полярная шхуна должна вернутся в Тромсё как можно скорее. Рисер-Ларсен в ответ неустанно слал радиограммы и судовладельцу, и в Министерство обороны, прося о продлении срока использования шхуны хотя бы на несколько дней. Он объяснял, как сложно будет обойтись всего одним базовым кораблем, ведь ему придется одновременно обслуживать собачьи упряжки, которым нужен прочный лед, и самолеты, которым требуются широкие каналы и разводья. Переговоры завершились решительным отказом судовой компании. Рисер-Ларсена обязывали вернуть «Хобби» в Тромсё не позднее 30 июня.

«Браганца», которую Нобиле поначалу нанял в качестве вспомогательного судна для своей воздушной экспедиции, несколькими днями ранее доставила в Ню-Олесунн альпийских стрелков под командованием капитана Соры и запас продовольствия и снаряжения, о котором просил Нобиле. Прибыл также и заместитель начальника экспедиции капитан Бальдецони. Итальянские власти, должно быть, испытывали глубокое уважение к норвежской спасательной экспедиции. В радиограмме, адресованной Рисер-Ларсену, капитан Романья Манойя предоставлял в его распоряжение и своего заместителя, и корабль со всем экипажем. Критические затруднения, возникшие после отправки «Хобби» на юг, были на время разрешены. После переброски самолетов, запасных деталей и другого оборудования на «Браганцу» воздушную разведку северного побережья можно было продолжать.

Другую серьезную проблему для норвежской экспедиции представлял износ самолетов, в особенности деталей двигателей. 17 июня во второй половине дня обе «Ганзы» взлетели с разводья в проливе Беверли, куда их доставила «Браганца». Вместо того чтобы кружить над шхуной, набирая необходимую высоту, самолеты прошли невысоко надо льдом, добиваясь пологого подъема с помощью ветра. Этим маневром они хотели уменьшить расход бензина, который начал убывать с тревожащей быстротой. К востоку от мыса Нордкап чистой воды не наблюдалось, а к северу от мыса Платен лед был плотный и торосистый.

Спустя всего 25 минут Люцов-Хольм развернул F.36 и полетел обратно к «Браганце». Поскольку радио ни на одном из самолетов не было, никакого сообщения о причине разворота Люцов-Хольм передать не мог. Из-за этого Рисер-Ларсен и Бастё тоже развернулись и последовали за ним. Оказалось, что свечи зажигания в двигателе F.36 не срабатывают, а вал просто выпал. После замены свечей зажигания и ремонта двигателя самолеты взлетели снова — на этот раз взяв курс прямо на последние переданные из лагеря Нобиле координаты. «Ганзы» летели на небольшой высоте, квадрат за квадратом осматривая стремительно разрушающийся зимний лед. Его сплошь покрывал узор, образовавшийся из игры света и тени на ямах и торосах, из блестящих черных проталин и пересекающихся трещин. Разглядеть с самолета людей не удалось бы никому.

Две «Ганзы» как раз поворачивали на запад, когда оба пилота заметили в противоположной стороне нечто такое, что, по их мнению, могло оказаться обшивкой дирижабля. Самолеты поднялись на высоту примерно 1000 м — необходимая предосторожность, поскольку у F.36 барахлил двигатель. Если бы он заглох окончательно, у «Ганзы» оставалась бы возможность еще несколько километров планировать, присматривая подходящее для посадки место. Напряжение росло с каждым километром. Каково же было их разочарование, когда стало понятно, что большое черное пятно — это всего лишь тень от айсберга с плоской поверхностью.

Два норвежских самолета забрались далеко к востоку и находились на самом краю доступного им района, да еще и мотор у F.36 то и дело глох. И все же на обратном пути двое пилотов не преминули сделать несколько крюков. В бухте Нурденшёлл оба заметили следы саней, которые оставила упряжка бухгалтера «Стуре Ношке» Тандберга и охотника Хильмара Нёиса. Эти двое покинули борт «Хобби» пять дней назад и успели уйти далеко, обследуя побережье. По морскому льду собаки развили хорошую скорость и теперь приближались к острову Скорсби. Даже с высоты в 500 м пилоты смогли разглядеть среди отпечатков собачьих лап и санных полозьев и другие следы, побольше. За упряжкой шел белый медведь или даже несколько. Но пилотов это не встревожило. И Тандберг, и Нёис были люди бывалые, за плечами у каждого не одна зимовка на Шпицбергене.

После четырехчасового полета обе «Ганзы» вернулись в пролив Беверли. Сели на воду в разводье у борта «Браганцы». У F.36 пошел трещинами цилиндр. Весь понедельник, 18 июня механики меняли двигатель. Но после нескольких пробных полетов оказалось, что у запасного двигателя такая же неисправность, как и у первого.

Поход Нёиса и Тандберга начался 13 июня, но только вернувшись в пролив Беверли, они узнали, что выжившие итальянцы разделились на две группы. Однако даже с самых высоких точек на леднике они не заметили нигде признаков человеческого присутствия. Все, кто был на борту «Браганцы», сходились в том, что группа Мальмгрена, вероятнее всего, находится недалеко от острова Фойн. В этот район шли капитан Сора, Варминг и ван Донген. Четыре дня назад они покинули Валенберг-фьорд вместе с другой собачьей упряжкой. Согласно дневниковым записям ван Донгена, они прошли за 14 часов 75 км и разбили лагерь у мыса Платен {84}. Этот лагерь и упряжку собак видел с воздуха 19 июня Люцов-Хольм, в тот день совершавший полет на F.38, поскольку на его самолете техники как раз меняли двигатель. Пока «Ганза» кружила над лагерем у мыса Платен, Люцов-Хольм сбросил вниз металлический цилиндр с сообщением от Рисер-Ларсена.

18 июня в бухту Вирго пришли корабли шведской экспедиции — «Таня» и «Квест». Рисер-Ларсен и Люцов-Хольм радостно приветствовали их приход. «Добро пожаловать на север, подходите к „Браганце“ в пролив Беверли, где удобный взлет с воды и на лыжах. Метеорологически место тоже удобное» {85}.

Норвежские пилоты несколько недель в одиночку искали выживших. С прибытием шведских самолетов ситуация заметно менялась к лучшему. Норвежцам, конечно, хотелось первыми отыскать лагерь Нобиле, но они понимали, что выжившие находятся в отчаянном положении. Появление шведских самолетов увеличивало шансы скорее обнаружить палатки. Шведские и норвежские пилоты общались между собой тепло и непринужденно. Рисер-Ларсен отправлял шведам радиограммы с самыми последними сведениями и инструкциями, основанными на его уникальном опыте пилота-полярника.

На следующий день шхуна «Квест» отправилась в пролив Беверли, а вот относительно «Тани» у начальника шведской экспедиции были сомнения: хватит ли у нее прочности, чтобы выдержать непредсказуемые сжатия льда? В конце концов Торнберг приказал капитану оставаться в бухте Вирго вплоть до получения дальнейших распоряжений. Это решение стало причиной раскола между шведами на несколько враждующих группировок, однако общественности ничего об этом не сообщали вплоть до самого окончания экспедиции и возвращения морских офицеров в Швецию.

«Квест» пробивала себе путь к мысу Нордкап сквозь паковые льды. Там две шведские «Ганзы» были спущены на воду и приступили к осмотру тех восточных областей, которые еще не были обследованы норвежскими самолетами.

В годы, предшествовавшие описываемым событиям, корабли доставляли в Ню-Олесунн ящики с самыми разными летательными аппаратами. Их вытаскивали на лед, открывали, свинчивали детали — и на свет появлялись самолетики и самолеты всевозможных размеров и конфигураций. Воздушные лодки вроде «Дорнье Валь» N24 и N25, привезенные в 1925 году, большие самолеты вроде двух «Фоккеров» F.VII Ричарда Бэрда, привезенные в 1926 году, маломощные самолеты вроде «Ганз», бороздивших небо на северо-востоке Шпицбергена. Гидропланы на лыжах и на поплавках, бипланы и монопланы. Самолеты с фюзеляжем из дерева, брезента и дюраля. Но этот чудовищный ревущий самолет, севший на воду Конгс-фьорда с невероятным фонтаном брызг, был первым, кто преодолел все расстояние от Северной Норвегии до Шпицбергена по воздуху.

18 июня в девятом часу вечера над деревянными домиками Ню-Олесунна пронеслась «Савойя Маркетти S.55», заставив трепетать занавески на окнах. Народ высыпал на пристань — поглазеть. Покачиваясь на поднятых им самим волнах, по фьорду плыл самолет. Фонарь со щелчком откидывается. Снизу появляется шеф-пилот Умберто Маддалена. После восьмичасового перелета ни он, ни второй пилот не выказывали ни малейших признаков усталости. Глаза горели, как угли. Набежавшим зевакам он сказал всего одно слово — Carburante^[50]. Меньше чем через 12 часов гидроплан снова поднялся в воздух, взяв курс на север, — искать палатку Нобиле.

Не Маддалену, а Руала Амундсена с таким нетерпением ждали шахтеры Кингсбея. Это «Латам» должен был сверкающей птицей пронестись над городом. А вместо него прилетела и снова улетела «Савойя Маркетти S.55». На лице капитана Романьи Манойи, на лицах всего экипажа «Читта ди Милано» и всех жителей итальянского лагеря, на лице брата генерала, Амедео Нобиле, было написано одно и то же. Их так и распирало от гордости. Итальянское инженерное искусство, итальянскую приспособленность к полярным условиям, возможно, даже итальянскую авиацию здесь недооценивали. Теперь норвежцы сами все увидят. Умберто Маддалена уже прибыл в Ню-Олесунн, а где же их Амундсен?

На следующий день, 19 июня, после обеда еще одна огромная тень с шумом пронеслась над Ню-Олесунном. На этот раз раздавалось не рычание итальянского льва, а рёв шведского медведя. Это заходил на посадку трехмоторный «Юнкерс Уппланд G24» с шеф-пилотом Виктором Нильссоном. Его экипаж состоял из четырех человек. Фонарь над кокпитом состоял из двух створок, нижней и верхней. Створки распахнулись, как пасть, и из них спокойно поднялся Нильссон. Увидел, что на воде покачивается самолет итальянцев. Значит, «Уппланд» не первый. Ну и пусть. Задание прежде всего. Шведская экспедиция прибыла сюда не для того, чтобы ставить рекорды, а для того, чтобы спасти соотечественника — Финна Мальмгрена. Виктор Нильссон еще немного постоял у входа в кабину, осматривая Конгс-фьорд: «А где же Руал Амундсен? Ведь „Латам“ вылетел из Тромсё еще вчера» {86}.

И раз уж на то пошло: где финский самолет «Турку»? На этот вопрос Виктор Нильссон мог ответить. Начальник экспедиции Олави Сарко, пилот Гуннар Лир и механик Уно Бахман проявили разумную осторожность. После нескольких неудачных попыток взлететь из пролива Тромсёсуннет они пришли к выводу, что лететь прямиком в Кингсбей на перегруженном одномоторном «Юнкерсе» слишком рискованно. Они нашли место на грузовом судне. Так что финский самолет вместе с экипажем находился на борту парохода «Марита», идущего на Шпицберген. «Марита» уже миновала остров Медвежий и к вечеру должна была прибыть в Адвент-фьорд.

Итальянский пилот Маддалена снова поднялся в воздух около 8 утра 19 июня. Спустя несколько часов он вернулся обратно в Кингсбей, осуществив свой первый разведывательный полет на север. Установить местоположение палаточного лагеря ему не удалось. Естественно, никаких следов группы Мальмгрена пилот также не обнаружил.

Норвежские пилоты слышали и видели, как «Савойя» пролетела на восток. Сами они как раз возвращались из очередной неудачной разведки. У «Ганз» не было радиоаппаратуры, поэтому летчикам пришлось набраться терпения: только на борту «Хобби» они смогли узнать, что Маддалена тоже не нашел палатки Нобиле. Экипаж итальянского самолета теперь лично убедился в том, о чем многократно предупреждал их в радиограммах Рисер-Ларсен: с самолета шансы заметить людей на льду практически равны нулю.

18 июня группа Нобиле отправила на «Читта ди Милано» срочное сообщение, которое следовало передать Рисер-Ларсену. Со льда слышали и видели обе норвежские «Ганзы», они были в паре километров к югу от лагеря и снова развернулись, так и не заметив палатки. Положение выживших становилось отчаянным. Последние дни дул штормовой ветер. Льдина дрожала и тряслась, налетала на соседние льдины, а накануне и вовсе раскололась надвое. Они едва успели перетащить вещи на больший обломок, поближе к медвежьему скелету, и тем самым спасти большую часть снаряжения. Если помощь в ближайшее время не подоспеет, они все утонут.

Нобиле надиктовывал Бьяджи длинные радиограммы, которые радист передавал на «Читта ди Милано», подробно перечислял места, подходящие для посадки летающих лодок, и места, подходящие для небольших самолетов на лыжах. Однако люди на льдине и люди в радиорубке «Читта ди Милано» как будто существовали в разных мирах. Многочисленные и подробные послания Нобиле раздражали капитана Романью: с его точки зрения, это были пустяки, докука со стороны человека, который понятия не имеет обо всем происходящем. В ответ Нобиле получал короткие отписки или вовсе не получал ответа. В конце концов капитан велел радистам на «Читта ди Милано» принимать сообщения раз в день, в 8.55 утра.

Нобиле это указание проигнорировал: вероятно, все в палатке были так взвинчены, что он просто обязан был как-то ускорить спасение. Радиограмма, отправленная 19 июня, содержит выражения, которые едва ли могли смягчить капитана:

Пока тянулось тревожное ожидание, обитатели льдины пытались подбодрить друг друга рассказами о том, что они сделают первым делом, когда их спасут. В первые дни на льду, когда Бьяджи раз за разом отправлял сигнал бедствия и не получал никакого ответа, люди не верили, что их услышат, а тем более увидят и снимут со льдины. Тогда Нобиле не говорил того, что спокойным голосом сказал 19 июня: если лед будет продолжать ломаться и станет невозможно найти надежное место для лагеря, товарищи должны оставить его и Чечони и спасаться сами, как могут.

На следующий день с «Читта ди Милано» передали, что в поисковом районе у мыса Ли-Смит летает в общей сложности шесть самолетов: один итальянский, три шведских и два норвежских. Радиостанции собирали рапорты и подводили итоги. Почти невероятно, что их до сих пор никто не увидел. Когда Рисер-Ларсен вечером получил радиограмму от Нобиле и узнал, как близки они были к цели, то в ответ передал на «Читта ди Милано», чтобы Маддалена в следующий свой полет взял на борт самолета KB-радиостанцию. Возможно, у «Савойи» получится установить прямой радиоконтакт с палаткой и найти их по передаваемой наводке. Он также советовал «Читта ди Милано» по радиосвязи попросить группу Нобиле отыскать что-нибудь блестящее, чтобы подавать световые сигналы.

Оскар Вистинг, которому было поручено материальное обеспечение экспедиции «Латама», 18 июня находился на борту транспортного судна «Ингерен», идущего в Адвент-фьорд к поселению компании «Стуре Ношке». Ему, наверно, было одиноко. Все случилось так быстро. Еще вчера вечером они с племянником Амундсена Густавом стояли и махали «Латаму», готовившемуся вылететь из Бергена.

Большая часть авиационного бензина, провизии и снаряжения, которые предполагалось использовать в Кингсбее, находилась на борту судна. «Ингерен» потом отправлялся с грузом в Ню-Олесунн, но Вистингу Амундсен пообещал при первой возможности взять его на «Латам». Шпицберген еще не показался на горизонте, как на корабль пришло известие о том, что Руал Амундсен пропал вместе с Дитриксоном и остальным экипажем французского самолета. Вистинг назвал время, проведенное им на борту корабля в ожидании прибытия на Шпицберген, худшим в своей жизни: «Неопределенность, тревога и сомнения, и наконец, горькое горе» {88}.

Дзаппи, Мариано и Мальмгрен шли к земле уже 19 дней. Чудо, что они все еще оставались в живых, но силы Мальмгрена иссякали на глазах. Поврежденное плечо болело так сильно, что он не мог нести свою долю провизии. Он несколько раз терял сознание и падал. Ночью 17 июня поднялась ужасная метель. Им оставалось только укрыться от ветра за торосом и надеяться, что льдину, на которой они сидят, не раздавят соседние глыбы.

Когда ветер постепенно утих, Мальмгрен решился. Он попросил итальянцев забрать себе его долю еды и оставить его на льду. Они запротестовали. Их еще могут спасти, рано отчаиваться. Да, они не достигли суши, но надежда остается. «Читта ди Милано» наверняка отрядила на поиски спасательные отряды. Альпийские стрелки могут появиться в любую минуту, а с ними — еда и снаряжение.

Позже в отчетах Дзаппи писал, что Мальмгрен был непреклонен {89}. На лице шведа снова лежала такая же тень мрачного отчаяния, как и в первые часы после крушения «Италии» три недели назад. Все доводы были напрасны. Он хотел лечь и умереть. Дзаппи и Мариано скрепя сердце вырыли сбоку от укрывшей их льдины яму. Мальмгрен снял с себя часть одежды и отдал ее итальянцам. Попросил Дзаппи передать свой карманный компас матери, живущей недалеко от Стокгольма, — если тому посчастливится выжить. Потом Мальмгрен приказал им продолжать ледовый поход. А сам, почти раздетый, улегся в снежную яму. Мариано укрыл его одеялом в попытке создать ему хоть какое-то подобие удобства в последние часы жизни.

Двое итальянских офицеров совершенно не знали, как им следует поступить. Пройдя по льду примерно 100 м, они устроили привал на несколько часов. Может быть, они заснули. В следующий раз, когда они увидели Мальмгрена, тот был еще жив. Он сидел в своей яме и махал им здоровой рукой, побуждая идти дальше. Дзаппи утверждал, что помнит, как Мальмгрен кричал им, чтобы они уходили. В конце концов, не найдя другого выхода, итальянцы послушались Мальмгрена. За следующий переход они отошли так далеко, что больше не могли видеть высокий торос, возле которого остался лежать швед. Они легли на лед в надежде какое-то время поспать. Но сон не шел.

В ночь с 18 на 19 июня Дзаппи услышал шум пролетающего самолета {90}. Возможно, он бредил. Ни один из известных самолетов в это время разведки в этом районе не проводил — ни норвежские «Ганзы», ни шведские гидропланы, ни «Савойя» Маддалены. Так какой же самолет мог слышать Дзаппи?