Амундсен. Точка невозврата

Глава 21 Спасены

Летной группе «Красина», возглавляемой 30-летним летчиком Борисом Григорьевичем Чухновским, наконец-то предстояло подняться в небо. Чухновский добивался разрешения на вылет с тех пор, как ледокол прошел мимо острова Медвежьего, и от нетерпения уже готов был взбунтоваться, поскольку вылет все никак не разрешали. Но вот из Москвы пришла немногословная радиограмма с приказом идти на восток — несмотря на повреждение лопасти и недостаточные запасы угля — и тишине на борту ледокола пришел конец. Снова оглушительно загрохотали машины. Сумрачные лестничные пролеты и коридоры корабля заполнил кислый запах горящего угля. Забегали по проходам люди. Гигант с ревом проснулся и вступил в бой со льдом.

Впередсмотрящий заметил неподалеку от ледокола большую ровную льдину, возможно, подходящую под взлетную площадку для «Юнкерсов». В 8 утра «Красин» снова стал прорываться сквозь льды, но прошел не один час, прежде чем он добрался до льдины всего в полутора морских милях от него. Сколько угля ушло на этот маневр, никому докладывать не стали. «Юнкерс» подняли из грузового отсека и приготовили к разведывательному полету. G23 «Красный медведь» был больше, чем «Юнкерс» на борту «Малыгина», и вдобавок имел три мотора и большую грузоподъемность. Поплавки новой модели, которые так нахваливал Бабушкин, были установлены и на «Юнкерс» Чухновского. Обе машины имели примерно равный радиус действия, но позиция «Красина» — 80°47′ с. ш. и 23°7′ в. д. — была гораздо ближе к лагерю итальянцев.

Утром 8 июля Борис Чухновский предпринял пробный полет. Ледовое поле на деле оказалось вовсе не таким ровным, как виделось издалека, и на нем хватало торосов и проталин. Но необычные поплавки, прикрученные крепкими упругими тросами прямо к фюзеляжу, сработали идеально. «Юнкерсу» потребовалось всего 250 м, чтобы взлететь. Чухновский с командой сделали над ледоколом круг и спустя несколько минут ушли на посадку. Довольный летчик заявил, что приземлиться оказалось так же легко, как и взлететь, так что теперь он не сомневается в успехе спасательного полета. На ужин всем выдали двойную порцию водки, чтобы отпраздновать триумф пилотов и техническое превосходство аэроплана.

К большому огорчению Чухновского и летной бригады, из-за тумана вылететь не удалось ни в тот день, ни на следующий. «Красный медведь» снова поднялся в воздух лишь после полудня 10 июля. На борту было пять человек: Борис Чухновский — первый пилот, Георгий Страубе — второй, летчик-наблюдатель Анатолий Алексеев, бортмеханик Александр Шелагин и Вильгельм Блувштейн, кинооператор с «Ленфильма». Первый полет планировался разведывательным, но летчики взяли с собой письма, которые они собирались сбросить группе Вильери, с инструкцией о том, как обозначить выбранное для посадки место. «Юнкерс» покружил над ледоколом и взял курс на восток.

Не успел аэроплан исчезнуть из поля зрения, как со льдов пришел густой туман и окутал «Красин» плотной пеленой влажного, серого воздуха. Капитан Эгги и начальник экспедиции Самойлович в тревоге и растерянности расхаживали по капитанскому мостику, но вызывать самолет назад не стали. Всего через несколько минут с «Юнкерса» пришла первая радиограмма. Они пролетели над ледниками Северо-Восточной Земли. Через полчаса с аэроплана доложили, что пролетают над островом Карла XII. Минул еще час, и друг за другом пришло сразу два сообщения. Летчики не обнаружили итальянского лагеря и решили возвращаться на ледокол.

Капитан Эгги с облегчением принялся за подготовку к посадке «Юнкерса». Туман пронзили лучи мощных прожекторов. В топки добавили угля, чтобы черный дым из труб повалил гуще. На льду вокруг судна расставили бочки с горящим дегтем. Но в 18.45 с аэроплана вдруг пришла краткая и непонятная радиограмма. В ней было всего два слова: «Группу Мальмгрена». Спустя несколько минут за ней последовала вторая — «Карла». А потом сообщение чуть длиннее: «Не можем подойти к „Красину“ из-за тумана. Видели группу Мальмгрена. Ищем посадку в районе Семи Островов». На этом передатчик «Юнкерса» замолчал, несмотря на многочисленные запросы с «Красина».

На борту ледокола беспокойство мешалось с радостным возбуждением. Что случилось с аэропланом и где они видели группу Мальмгрена? Но следующее сообщение пришло лишь через четыре часа. «Мы находимся на широте (пропуск) градусов двадцать пять минут на долготе (пропуск) два градуса тридцать минут от полуострова Вреде. При посадке сломали шасси» {123}.

Только глубоко за полночь летчики «Красного медведя» смогли отправить следующие радиограммы. Им практически по счастливой случайности удалось обнаружить группу Мальмгрена в зоне разреженных, постоянно дробящихся льдов примерно в 5 морских милях к востоко-юго-востоку от острова Карла XII. Двое стояли с флагом в руках на вершине небольшого тороса, третий лежал навзничь неподалеку. «Юнкерс» пять раз пролетел над выжившими, дабы убедиться, что они его увидели, и уточнить координаты группы. Затем аэроплан попытался вернуться на «Красин», но был остановлен густым туманом. Во время посадки на лед в Рийп-фьорде сломалось шасси. Никто из команды не пострадал, и запаса продовольствия у них хватало на две недели. Радиограмма Чухновского заканчивалась так: «Считаю необходимым „Красину“ срочно идти спасать Мальмгрена» {124}.

Журналисты на борту «Красина» вскоре узнали содержание радиограмм с «Юнкерса». Сенсационная новость тут же разошлась по ошеломленным газетным редакциям. Норвежские газеты расчистили первые полосы для крупных заголовков о чудесном событии, в вероятность которого никто, по правде сказать, уже не верил. Группу Мальмгрена, безоружную, почти без провианта и снаряжения, а также без радио для отсылки своих координат, многие полярные авторитеты давно считали погибшей. Тем больше радости вызвало известие, что их нашли живыми, — особенно в Швеции и у шведских поисковых отрядов на Шпицбергене.

Однако радость их была преждевременной. На остроконечной льдине разыгралась трагедия, и выжившим еще долго предстояло пожинать ее горькие плоды.

Единственным шансом на спасение для группы Мальмгрена было дождаться подхода «Красина». Собачьих упряжек на борту ледокола не имелось. Чухновский доложил, что лед в том районе активно ломался, а потому лыжники также не могли до них добраться. Аэроплан стоял со сломанным шасси в Рийп-фьорде и не мог прийти никому на выручку. Команда «Красина» принялась спешно разбирать помост, водруженный на лед в ожидании прибытия «Красного медведя». Адольф Хуль стоял у поручней и наблюдал. Позднее он отмечал в своем отчете, что никогда прежде он не видел такой стремительной и слаженной работы. Команда ледокола была преисполнена рвения.

Взвыли сирены, и из труб повалил черный угольный дым. Никто не переживал о критическом расходе запасов угля. «Красин» прорубался сквозь льды, сначала медленно, потом быстрее. Потом снова замедлял ход. И так до самого утра. Поспать толком никому не удалось. Всех, кто был на борту, обуревали смешанные чувства: боязнь опоздать и предвкушение того, что грядущий день войдет в анналы полярной истории. Команда столпилась на верхней палубе, а те, кому не хватило места, повисли на мачтах и реях. Капитан обещал награду в 100 рублей тому, кто увидит группу Мальмгрена первым. Деньги в итоге получил второй штурман Август Брейнкопф. Было 5.20 утра четверга, 12 июля, когда он внезапно крикнул: «Человек! Вижу человека!» {125}

Все повернули головы туда, куда указывал штурман. Поначалу они увидели лишь черную точку, но постепенно она приобрела человеческие очертания. Наконец судно подошло так близко, что они смогли различить, как человек наклоняется и говорит что-то другому, лежащему на льду. Ледокол остановился примерно в сотне метров от них. Подойди он ближе, лед перед его носом мог прийти в движение и опрокинуть льдину, на которой находились люди. Команда не мешкая спустилась на лед и бросилась к терпящим бедствие, используя для переправы через полыньи лестницы и доски.

С этого момента в описаниях событий появляется множество версий того, что якобы увидели на льдине люди с ледокола. Адольф Хуль к странному лагерю подошел достаточно поздно. Он спросил стоявшего на ногах мужчину, не Мальмгрен ли он. Полученный ответ Хуль дословно воспроизводит в своем отчете: «Нет, Мальмгрен погиб месяц назад. Я капитан Дзаппи, а мой больной товарищ — капитан Мариано» {126}. Хулю удалось сделать несколько снимков. Уже там, на льду, он осознал, что стал свидетелем одного из самых драматических моментов в истории освоения Арктики {127}.

Перед взорами спасателей предстало поразительное зрелище. Капитан Дзаппи довольно странно себя вел, поэтому начальство на борту ледокола постаралось как можно тщательней задокументировать даже мельчайшие детали увиденного и услышанного. Все предметы, лежавшие на льду, сначала сфотографировали и только потом бережно упаковали и подняли на борт. И с этим следовало поторопиться, потому что шаткая льдина в любой момент могла перевернуться. По прикидкам Хуля, надводная часть льдины имела площадь 10 на 10 м. При этом верхняя ее точка возвышалась над водной гладью приблизительно на 5 м. С учетом того, что плотность чистого льда составляет максимум 0,9 г/см³, толщина подводной части льдины должна была равняться 30–40 м. По всей видимости, она являлась остатком большого айсберга, на котором нашла прибежище группа Мальмгрена.

Одной из самых больших неожиданностей для советских спасателей стало то, что выживших на льдине оказалось только двое. Капитан Дзаппи объяснил, что разложил на льду летную форму Мальмгрена, чтобы их заметили с самолетов, ревущие моторы которых они не раз слышали у себя над головой. Дзаппи также упомянул, что слышал шум аэроплана в ночь с 18 на 19 июня {128}. Никто из русских не обратил на его сообщение должного внимания, поскольку в конце июня в этом районе искали лагерь Нобиле и норвежские, и итальянские, и шведские авиаторы.

Подтверждением рассказа Дзаппи посчитали найденные чуть в стороне обрывки тряпок, из которых была сложена фраза: HELP FOOD ZAPPI MARIANO. Пилоты об этом тексте в своих докладах не упоминали, им казалось, что они видели трех человек: двое стояли, а один лежал на льду. Все подробности устройства итальянского лагеря подверглись впоследствии бурному обсуждению. Итальянская сторона резко опровергала наблюдения, сделанные с советского аэроплана. В этой связи особое значение приобрели кинопленки и фотографии Блувштейна, позднее проявленные в Ленинграде.

Со спасенными итальянцами что-то явно было не так. Адольф Хуль смотрел на вещи трезво и разыгрывавшиеся на ледоколе сцены описывал сухо и объективно. Но даже он не смог обойтись без некоторых жутких подробностей. Дзаппи казался взвинченным. Он был тепло одет, но грязен, лицо почти целиком скрыто густой черной бородой. Глаза его лихорадочно блестели, он метался по льдине и что-то бессвязно бормотал. Мариано лежал в луже подтаявшей ледяной воды, едва одетый, с голыми лодыжками. Он был истощен и поначалу не говорил ни слова. Только таращился невидящим взглядом, с неподвижной гримасой на лице. Многие очевидцы впоследствии отмечали застывшую на его губах улыбку — жутковатый треугольник полуоткрытого рта. Идти он не мог, так что его перенесли на ледокол на носилках. Дзаппи, напротив, безо всякой помощи быстро вскарабкался на борт по пятиметровой веревочной лестнице.

Журналисты на судне сразу учуяли сенсацию, каких поискать, и принялись увиваться вокруг спасенных итальянцев. Но судовой доктор, Антон Владимирович Средневский, поспешил вмешаться. Мариано спустили в больничную каюту и запретили беспокоить. Дзаппи увели в кают-компанию, он по-прежнему волновался и странно себя вел. Доктор понимал, что в обычных обстоятельствах такое поведение совсем не подобает морскому офицеру, и запретил журналистам всякое общение с ним. Но это не помогло. Судя по всему, Дзаппи сам сгорал от желания поведать миру о своем походе через льды. Больше всего из него удалось вытянуть Джудичи, который был его соотечественником, прославленным репортером и, кроме того, умел располагать к себе людей. Но сам Дзаппи стремился пообщаться с Адольфом Хулем. Норвежский доцент казался ему лицом непредвзятым и способным отнестись к его истории справедливо.

Раз за разом Дзаппи рассказывал об испытаниях, через которые им довелось пройти, покинув лагерь Нобиле. Проблема — как для слушателей, так и для него самого — состояла в том, что он постоянно путался в объяснениях и приводил подробности, которые казались противоречивыми (что и подтвердилось позднее). Время от времени он стучал кулаком по столу и громко требовал еды и питья. Однако, пока он не прошел тщательный медицинский осмотр, доктор не разрешил ему ничего, кроме рюмки коньяку и чашки кофе.

Принимая во внимание странные обстоятельства спасения двух итальянцев, Средневский позаботился о подробной записи результатов осмотра, проведенного им в присутствии свидетелей. Первым осмотрели Мариано. У него был жар, и на одной из стоп от обморожения развилась гангрена^[65]. Кроме того, он был до крайности истощен и страдал от запора, возникшего, как выяснилось позже, из-за продолжительного голодания. Доктор разрешил ему только чай и несколько ложек растительного масла, а чуть позже — бульон. Когда через пару дней пищеварение итальянца пришло в норму, доктор взял пробу кала и внимательно исследовал ее в корабельной лаборатории. Средневский пришел к выводу, что Мариано ничего не ел почти две недели. По мнению врача, если бы ледокол пришел на 12 часов позже, Мариано едва ли застали бы в живых.

Изучение кала Дзаппи показало, что он ел всего за несколько часов до прихода «Красина». Физически он был в хорошей форме и не имел проблем с пищеварением. Поэтому сразу после осмотра ему разрешили принять немного нетяжелой пищи. С психическим состоянием Дзаппи дело обстояло хуже. Прошло несколько дней, прежде чем он смог успокоиться. Из-за этого он стал легкой добычей для журналистов, которые сыпали провокативными утверждениями, стремясь выудить из него побольше информации. К сожалению, его не надо было просить дважды.

Команду «Красина» возмутило и взбудоражило то, что они наблюдали на льдине, в кают-компании и в лазарете. Они немедленно пересказывали увиденное тем, кто сам не присутствовал при спасении итальянцев. Слухи и предположения заполнили все закоулки ледокола. Когда доктор раздел Дзаппи для осмотра, обнаружилось, что на нем, помимо собственной одежды, были надеты вещи, принадлежавшие Мальмгрену и Мариано. У него нашли трое наручных часов и компас Мальмгрена. На Мариано одежды было так мало, что вернее было бы назвать его полуголым. Спасатели видели, что на льдине он лежал без сапог, изорванные брюки обнажали его икры, а шерстяные чулки были настолько дырявыми, что он фактически был бос.

Доктор Средневский старался дать объективный и правдивый отчет об увиденном. Он составил список вещей, которые имели на себе итальянские офицеры на момент их обнаружения.

На Дзаппи:

Шапка меховая.

Рубашка брезентовая с капюшоном.

Рубашка меховая.

Рубашка вязаная поморская.

Брюки брезентовые.

Брюки меховые.

Брюки суконные.

Тюленьи мокасины. 2 пары.

Теплые носки 2 пары.

Теплое белье комбине.

На Мариано:

Рубашка меховая.

Рубашка вязаная.

Брюки суконные.

Носки теплые 1 пара.

Теплое белье комбине {129}.

Адольф Хуль понимал, что его описание произошедшего на льдине будет иметь для норвежских властей первостепенное значение. Читая его отчет, нельзя не заметить, как необходимость соблюсти дипломатическую осторожность боролась в нем со стремлением достоверно описать то, что ему в действительности довелось увидеть. Ни Хуль, ни позднее Гуннар Ховденак не осуждали Мариано, Дзаппи или Мальмгрена за их попытку добраться до суши. Не критиковали они и Нобиле за то, что он позволил разделить группу выживших и дал этим троим оставить лагерь. Ховденак подчеркивал, что на момент выдвижения группы Мальмгрена ситуация в лагере была весьма сложной. Доводы в пользу попытки сильнейших из них выйти навстречу поисковым группам или связаться с охотниками на суше могли звучать вполне разумно. В то время Бьяджи еще не удалось установить двустороннюю радиосвязь с внешним миром. Невозможно было предсказать, услышит ли их кто-нибудь вообще.

Решение о разделении группы давалось так непросто еще и потому, что снаряжения, которое им посчастливилось подобрать среди обломков гондолы, на обе группы не хватало. Поэтому Мариано, Дзаппи и Мальмгрену пришлось отправиться через льды без оружия, без палатки, только в том, что на них было надето, и с весьма скудным набором навигационных приборов, состоявшим из нескольких карт, секстанта, трех наручных часов и карманного компаса Мальмгрена. Просто чудо, что двоим из них все же удалось выжить.

Вторая серьезная проблема заключалась в физическом состоянии Мальмгрена. Его нельзя было назвать здоровяком, проблемы со здоровьем начались у него еще в юности. И все же Амундсен взял шведа на борт «Мод» в плавание по Северо-Восточному проходу. Все четыре года экспедиции соратники Мальмгрена, помня про его приобретенный порок сердца, старались не нагружать его тяжелой физической работой. Вероятно, Нобиле об этом не знал. Немного странным кажется и тот факт, что все потенциальные участники экспедиции 1928 года, прежде чем войти в ее состав, прошли тщательный медицинский осмотр, — все, кроме Мальмгрена. Возможно, Нобиле не видел необходимости в проверке столь опытного полярника. Кроме всего прочего, Мальмгрен во время падения дирижабля повредил плечо. Как и остальные, он пребывал в состоянии шока. Но можно предположить, что, помимо этого, снедавшее его чувство вины за неверное решение о пути назад вылилось в депрессию и мысли о самоубийстве.

Если вспомнить, как медленно пробирались среди торосов, луж и проталин трое мужчин, то разрешение Нобиле им уйти кажется грубой ошибкой. В дрейфе лед мог за сутки преодолеть расстояние, значительно превышавшее то, которое за то же время удавалось пройти группе Мальмгрена. Но ни Ховденак, ни Хуль не стали предъявлять Нобиле этих претензий, хорошо зная цену догадкам, сделанным задним числом.

Когда Мариано и Дзаппи оказались в безопасности на борту «Красина», сразу возник вопрос, ответ на который журналистам хотелось получить больше всего. Что стало с Мальмгреном? Где и когда он погиб? И почему? После трагического крушения «Италии» Швеция выслала на поиски самую крупную экспедицию. Два корабля, семь самолетов и множество людей день и ночь лихорадочно искали гражданина Швеции Мальмгрена. Найти его было их главной целью, хотя они и сочетали это с поисками лагеря Нобиле и тех шестерых, унесенных дирижаблем.

Первые сведения о гибели Мальмгрена, полученные от Дзаппи, были противоречивыми и бессвязными, но командование судна и Адольф Хуль в конце концов смогли добиться от него описания случившегося. Дзаппи настаивал на том, что идея похода в сторону суши принадлежала Мальмгрену. Позднее в своем отчете Хуль заключил, что это утверждение неверно, поскольку противоречит свидетельствам других очевидцев из лагеря Нобиле — в особенности словам самого Нобиле и Франтишека Бегоунека, но также показаниям Вильери, Бьяджи и Чечони. Все они сходились на том, что инициатива отправиться за помощью к земле принадлежала Дзаппи и Мариано.

Дзаппи винил Мальмгрена в том, что им не хватало снаряжения, и в том, что тот находился в неважной физической форме. Отправляясь в путь, они взяли с собой месячную норму провианта. Всего через два дня после начала похода Мальмгрен совсем ослаб и не раз падал в обморок. По словам Дзаппи, Мальмгрен сам не захотел вернуться в лагерь. Сказал, что им уже никогда не найти обратной дороги.

Через две с половиной недели после выхода из лагеря Мальмгрен упал на лед и больше не смог подняться. Дзаппи рассказывал — и это позднее подтвердил Мариано, — что Мальмгрен самолично настоял на том, чтобы они взяли остатки еды и снаряжения и продолжили путь без него. Дзаппи вырыл в снегу углубение и положил туда Мальмгрена. Он засыпал больного шведа снегом и собрался уходить. Все это было сделано, как утверждал Дзаппи, по настоянию самого Мальмгрена (показания Мариано все подтверждают). Затем итальянские офицеры отошли подальше — Дзаппи говорил, примерно на сотню метров — и переночевали там. Утром Мальмгрен увидел их, приподнялся и замахал, чтобы они шли дальше. Последнее, что видели итальянцы, была его поднятая в прощальном жесте рука.

Так описал это Хуль в своем отчете. В его изложении рассказ Дзаппи был аккуратно сокращен и отредактирован. Дзаппи не стал скрывать, что прежде, чем покинуть Мальмгрена, он снял с него большую часть одежды, так что тот остался на льду почти голым. Позднее Дзаппи также рассказал, что швед отдал ему свой компас и попросил вручить его матери в Швеции. Но еще перед уходом из лагеря Мальмгрен на глазах у свидетелей передал компас Мариано, поскольку из них троих тот лучше всего ориентировался на местности.

Дзаппи предполагал, что Мальмгрен умер вскоре после их ухода, приблизительно 18 июня. На тот момент Мариано заболел снежной слепотой, почти ничего не видел и сильно ослаб. На двоих у них имелась только пара очков, в которых выпало одно из стекол, и их носил Дзаппи. Они попытались добраться до суши, но в итоге разбили лагерь на льдине, на которой их и обнаружили летчики с «Красина». Мариано был не в состоянии идти дальше, хотя благодаря ледовому дрейфу они временами оказывались очень близко к острову Брока, возможно, всего в каких-то паре сотен метров. В следующие дни их носило туда-сюда между островами Брока, Фойн и мысом Ли-Смит. В этот момент Мариано попросил Дзаппи оставить его и в одиночку идти к суше, что последний и попытался сделать. Но из-за активно ломающегося льда эта попытка провалилась.

По словам Дзаппи, когда подоспела помощь с «Красина», они уже 10 дней стояли на одном месте и 13 дней обходились без еды. Свой рассказ он закончил вопросом, обращенным к Хулю: «Вы, с вашим опытом путешествий в арктических широтах, что бы вы сделали на нашем месте? Вы бы оставили Мальмгрена?» {130} Хуль тактично ответил, что в таком деле судить сложно.

К несчастью для себя самого, для Мариано и для репутации всей экспедиции «Италии», на борту ледокола Дзаппи также дал интервью Джудичи и другим журналистам. И почти во всех странах западного мира люди, начитавшись броских газетных заголовков и ошеломляющих подробностей из галлюцинаций двух офицеров, поспешили их осудить.