Амундсен. Точка невозврата

Глава 20 «Красин»

В начале июня итальянское правительство официально обратилось к Советскому Союзу с просьбой отправить на поиски «Италии» ледоколы. Ледокол «Красин» в это время находился в порту Ленинграда. Подготовка судна к отплытию заняла несколько дней, «Красин» вышел в открытое море только 16 июня, а пять дней спустя бросил якорь в бергенском порту. Отсюда корабль должен был отправиться прямиком на северное побережье Шпицбергена.

Норвежский ученый Адольф Хуль только что вернулся с проходившей в Берлине конференции, на которой присутствовал также Фритьоф Нансен. На конференции обсуждалась возможность отправить на спасение выживших итальянцев немецкий дирижабль. Позже от этого плана отказались: подготовка дирижабельной экспедиции заняла бы слишком много времени, к тому же итальянское правительство не проявило к этой идее заметного интереса.

Едва успев вернуться домой, доцент Хуль связался с норвежским премьер-министром Юханом Л. Мовинкелем и вновь повторил предложение, которое уже много раз делал в частных письмах и в своих интервью на страницах газет. Отто Свердруп был первым и неоспоримым кандидатом в руководители операции «Красина». Но с тех пор, как он вернулся из русской спасательной экспедиции в Карском море, прошло уже восемь лет. Свердрупу исполнилось 74 года, и он сам, вероятно, почитал свою кандидатуру неподходящей для такого тяжелого и ответственного поста. К тому же его приглашали на «Красин» лишь в качестве «консультанта». Адольф Хуль тут же предложил на это место себя и получил одобрение советских властей. Два дня спустя он поднялся на борт ледокола.

Наконец погрузка угля и продовольствия завершилась, и в ночь на воскресенье, 24 июня «Красин» покинул Берген, имея на борту 136 человек, из которых 20 были пассажирами^[61], а остальные — экипажем судна. Несмотря на полярный день, из-за сплошных облаков было темно. Палуба ледокола была занята дополнительными запасами угля. Моросил дождь, но на набережной все равно собралась толпа, а на рейде сновали многочисленные шлюпки и катера. По описанию Адольфа Хуля, настроение на борту ледокола царило особое. Из темноты до них доносились голоса, которые кричали: «Не забывайте про Амундсена! Спасите Амундсена!» {111} Ведомый тремя буксирами, «Красин» медленно отвалил от пристани и вышел в залив.

Радиограммы, отправлявшиеся с «Читта ди Милано» Рисер-Ларсену на «Браганцу», а также обитателям палатки, совершенно неверно отражали продвижение «Красина». Позже капитан Романья Манойя объяснял это тем, что из лучших побуждений не хотел провоцировать неоправданно оптимистических ожиданий относительно времени прибытия ледокола на северную сторону архипелага, равно как и не хотел отнимать у выживших надежду на спасение. Сидящие в палатке Вильери и Чечони быстро разоблачили эту странную тактику — они подробно отмечали маршрут ледокола на потертой и грязной карте.

В 1928 году Советский Союз, располагавший ледоколами, которые пробивали даже тяжелый многолетний лед, имел в Арктике большой авторитет. Советы считались сильнейшей полярной державой в мире. Ледокольный флот они использовали, чтобы поддерживать гавани северного побережья страны, а также северных рек Оби и Енисея открытыми для судоходства как можно дольше. Двенадцатилетний ледокол «Красин» был построен в 1916 году, в разгар Первой мировой войны, на верфи «Армстронг, Уитворт и Ко» в Ньюкасле^[62]. Корабль, названный «Святогором» в честь мифического русского богатыря, должен был внести существенный вклад в поддержание связи между портами России и союзных стран в Ледовитом океане. Его длина составляла 98,6 м, ширина — 21,7 м, высота — почти 13 м, а максимальная осадка — 9 м. На судне имелись три двигателя общей мощностью 10 000 лошадиных сил. Каждый двигатель приводил в движение винт из никелированной стали с четырьмя огромными лопастями. При полной моторной тяге он развивал максимальную скорость 15 узлов в час, а крейсерская скорость, при которой ежесуточно сжигалось 100 т угля, составляла 11 узлов в час. Ледокол мог принять на борт 3200 т угля, что обеспечивало ему продолжительность плаванья в 32 дня — при крейсерской скорости на чистой воде. На то время «Красин» был самым мощным ледоколом в мире.

Ледокольный пароход «Малыгин», меньший и более старый, был построен в 1912 году «Рид Нюфендлэнд Компани» и получил имя «Брюс». Приобретен Российской империей в 1915 году. Этот корабль также обладал замечательной способностью проходить сплоченные льды. Когда Италия наконец обратилась к Советскому Союзу за помощью в спасении выживших членов экипажа погибшего дирижабля, все уже было сделано. 10 июня подготовленный «Малыгин» вышел из Архангельска и взял курс на юго-восточную часть Шпицбергена.

Примерно в 15 морских милях от острова Надежды «Малыгин» столкнулся с непроходимыми льдами, нанесенными из Баренцева моря. Судно заклинило во льдах, и оно применило известный ледокольный маневр — стало таранить лед. Ледокол осторожно, чтобы крупные льдины сзади не повредили гребной винт, отходил назад, набирал скорость и врезался в лед, разбивая его на несколько метров вперед. Воду в балластных танкерах перекачивали с одной стороны на другую, раскачивая судно и разгоняя льдины. Снова назад, а потом на полном ходу вперед. Осколки скрипели и царапали борта, нос врезался в лед с грохотом пушечного залпа, моторы ревели, давая задний ход… Экипаж уже едва выносил шум, не стихавший ни днем, ни ночью. Запасы угля стремительно таяли. В конце концов капитан решил возвращаться к Земле Франца-Иосифа и оттуда вновь попытаться пройти, забрав дальше к северу.

Газеты и киножурналы пристально следили за продвижением двух русских ледоколов к северной части Шпицбергена. 28 июня «Красин» подошел к острову Медвежьему. Капитаном судна был 35-летний Карл Павлович Эгги, но план действий определял начальник экспедиции Рудольф Лазаревич Самойлович^[63]. Он отправил в Москву радиограмму, в которой запрашивал разрешение на поиски «Латама»: «Ввиду пропажи Амундсена буду искать его районе Медвежьего прошу разрешения» {112}.

Обследование острова Медвежьего состояло главным образом в наблюдении с мостика и палубы и потому много времени не заняло. Он был не особенно велик, его площадь составляла 178 км², а периметр — около 50 км. Работники шахты «Тунхейм» и сотрудники метеостанции на всякий случай уже обыскали остров и его многочисленные озера, но ничего не нашли. Амундсен же спрашивал через Дитриксона у Геофизического института о состоянии льда на озерах, так что искать здесь следовало непременно. Однако результат получился вполне предсказуемый — никаких следов «Латама» {113}.

У мыса Сёркап «Красин» встретил первые дрейфующие льды. К удивлению Хуля, капитан велел держать курс прямо на север. Между огромных и толстых льдин имелись широкие каналы. Ледокол расталкивал их в стороны, почти не снижая скорости. В своем отчете об этом плавании Хуль, не скрывая восхищения ледоколом, пишет, что норвежские угольщики и другие ледовые суда столкнулись бы с большими трудностями при попытке пройти этим путем.

Когда «Красин», держа курс в бухту Вирго, проходил мимо Ню-Олесунна, доцент Хуль находился на борту ледокола уже семь дней и вполне на нем освоился. Помимо экипажа, на корабле было 20 человек и довольно тесно. Хулю приходилось делить выгороженный в кают-компании угол с итальянским журналистом Давидом Джудичи. В качестве спальных мест им выделили по скамейке. От остального помещения их импровизированную «каюту» отделяла плотная занавеска, но от круглосуточного шума приходящих и уходящих из кают-компании людей она помогала мало. Особенно плохо спалось Джудичи. Гостей корабля кормили в офицерской кают-компании: завтрак, обед, полдник и ужин, чай, сколько угодно чая в любое время суток.

Стол был по-русски тяжелый и сытный — хлеб, масло, колбаса, сыр. В обед подавали три перемены блюд, часто из русских консервов, чье качество подчас оставляло желать лучшего. Хуль в своем отчете отмечает, что его еда вполне устраивала, а вот итальянский журналист часто мучился с желудком. Спиртного не давали, зато был компот. Раз в неделю делили на всех 10 пачек сигарет. На третьей неделе пребывания Хуля на борту раздавали шоколад, тоже всем поровну. Обращение на корабле со всеми, начиная от самого младшего матроса и до командира, было одинаковое. За справедливым распределением запасов следил специальный комитет.

Почти каждый вечер в кают-компании организовывали культурную программу — русские народные танцы под аккомпанемент балалаечного оркестра, доклады ученых. При коллективе в 136 человек (включая двух женщин) дисциплина была на высоте. На вечера все приходили в рабочей одежде: кочегары, повара, радисты, офицеры. Все члены экипажа жадно интересовались новостями — и тем, что делается на родине, и тем, что предстоит ледоколу. Чтобы держать всех в курсе, выпускали информационные бюллетени. Кроме того, на корабле разместили несколько досок объявлений и вывешивали на них новости и приказы. Вместе со знаменитым кинооператором «Ленфильма» Вильгельмом Блувштейном на борту насчитывалось восемь журналистов, каждый из которых все время держал связь со своей редакцией, так что в новостях недостатка не было.

Из радиограммы, переданной из Москвы через радиостанцию «Ингёй», видно, что советские власти не жалели сил на поиски:

Связь с «Читта ди Милано» была установлена, еще когда «Красин» проходил остров Медвежий. Базовый корабль итальянской экспедиции с Нобиле на борту теперь находился в бухте Вирго. Нобиле очень рвался на «Красин», рассчитывая принести пользу, но еще и по причине своего незавидного положения на «Читта ди Милано». В палаточном лагере Вильери также пытался выйти на связь с русскими, но слабые сигналы Бьяджи заглушало вещание более мощных радиостанций на борту «Читта ди Милано» и «Красина». Пятеро выживших были недовольны скудной связью со своим собственным экспедиционным кораблем. Не зная, что Нобиле в своей каюте фактически находится под домашним арестом, они ожидали, что их будут часто и подробно информировать о том, как готовится их спасение.

Капитан Романья Манойя предложил «Красину» зайти в Гринхарбор и взять на борт собачью упряжку, но Самойлович от этого предложения отказался. Он не хотел тратить время на бесполезные маневры, но не говорил об этом прямо. Начальство итальянской экспедиции также предложило «Красину» взять из Ню-Олесунна охотника Вальдемара Крэмера в качестве проводника, на что последовал еще один вежливый отказ. Однако поток итальянских предложений, удачных и не очень, не иссякал: «Мы не поняли нужен или не нужен вам лоцман» {115}.

Самойлович был неколебим: «Что касается лоцмана, то он был нам абсолютно не нужен. Среди нас было немало людей, знакомых с полярным льдом. Не подлежало сомнению, что в Норвегии имелись выдающиеся ледовые лоцманы, но ни один из них не был знаком с работой ледокола хотя бы потому, что у Норвегии не имелось ледоколов, между тем как на „Красине“ весь командный состав из моряков, много лет работавших именно на ледокольных пароходах» {116}. Когда «Красин» оставил позади вход в бухту Вирго, снова полились радиограммы: «Но вы не заходите сюда мы ждем вас в заливе Вирго» {117}.

Самойлович отвечал, что имеет приказ идти как можно быстрее к мысу Ли-Смит на северо-восточной оконечности архипелага и в данный момент находится на 80° с. ш. и 13° в. д.

Капитан Романья Манойя не сдавался: «RKK Самойловичу Генерал Нобиле хотел бы перейти на ваш корабль для дачи указаний» {118}.

Русский профессор отвечал с убийственным сарказмом: «Приветствуем намерение генерала Нобиле… Нельзя ли Читта ди Милано подойти к нам» {119}.

Итальянское кабельное судно подойти к ним, разумеется, не могло. Оно ведь было рассчитано на работу в Средиземном море, а не на борьбу со льдами. И в бухту Вирго итальянцы рискнули зайти только потому, что лед там был разреженным, изъеденным морской водой и хрупким. А против плотного многолетнего льда, плававшего к северу от Шпицбергена, у них не было никаких шансов.

Возле северо-западной оконечности острова Шпицберген, к северу от острова Амстердам, «Красин» вошел в полосу сплоченного льда, и его скорость заметно упала. Даже от такого титана, как «Красин», чья мощность равнялась 10 000 лошадиных сил, преодоление местного многолетнего льда требовало предельного напряжения всех сил. На борта ледокола напирал голубой лед толщиной в несколько метров. Торосные гряды высотой с дом невозможно было форсировать. Протиснувшись через лабиринт узких трещин, «Красин» за несколько дней достиг мыса Нордкап. Вдали виднелся силуэт другого судна. Им оказалась «Браганца», застрявшая среди тех же ледовых полей.

Вскоре после того, как красинцы заметили другой корабль, Самойловичу пришла радиограмма от Рисер-Ларсена, который все еще находился на борту норвежской промысловой шхуны: «Мы находимся к юго-востоку от вас и к востоку от Нордкапа тчк Чистая вода между нами и Нордкапом и отсюда до Кап Платена тонкий лед легко проходимый для вас тчк Желаем удачи» {120}.

Руководящий состав «Красина» — капитан Эгги, профессор Самойлович и его заместитель и комиссар экспедиции Пауль Орас — ясно осознавал, что судьба пятерых обитателей льдины зависит от того, успеет ли к ним вовремя прийти ледокол. К тому же политическая миссия ледокола состояла в том, чтобы продемонстрировать всему миру, что мускульная сила Советского Союза позволяет ему дотянуться до любой точки Северного Ледовитого океана. Не обращая внимания на стремительно тающие запасы угля, ледокол с боем медленно продвигался на восток.

Шведская экспедиция в поисках группы Мальмгрена и «Латама» продолжала совершать вылеты со своей базы в Мурчисон-фьорде. После того как Шиберг вернул на базу Лундборга, шведы отказались от плана приземления на льдину, хотя вслух об этом не говорили. Норвежцы на борту «Браганцы» готовились оставить этот район и присоединиться к франко-норвежской экспедиции, получавшей приказы со «Страсбурга». Обе норвежские «Ганзы» уже убрали в грузовой отсек. Итальянские самолеты дальнего радиуса действия по-прежнему совершали вылеты из бухты Вирго, где оставался «Читта ди Милано», но приземляться рядом с палаткой не планировали. Второй русский ледокол, «Малыгин», пробивавшийся к ледовому лагерю с востока, намертво застрял во льдах к югу от острова Большой.

И у «Красина», и у «Малыгина» имелись на борту самолеты и летные группы. В грузовом отсеке «Красина» ждал своего часа «Юнкерс G23» («Красный медведь»), а на палубе «Малыгина» стоял «Юнкерс F.13» с опознавательными знаками RR-DAS, оба на поплавках. Летчик Михаил Бабушкин уже неделю вел воздушную разведку в районе к западу от острова Надежды, но так и не обнаружил там следов человеческого присутствия. Правда, при таком расположении базы радиус действия «Юнкерса» не позволял долететь до самого острова Фойн. По плану предполагалось заложить топливный склад на Земле Короля Карла. Поплавки «Юнкерса» снизу были плоскими, чтобы корабль мог садиться и на ровные участки суши, и на лед, и на воду, — эта особенность имела большое значение для главного этапа спасательной операции — эвакуации итальянцев со льдины.

Через два дня, когда «Малыгин» в поисках лучшего пути на север вернулся к Земле Франца-Иосифа, Бабушкин осуществил еще один вылет, на этот раз с механиком Грошевым и кинооператором Валлентеем. Они приземлились на острове возле мыса Алтман и заложили в склад 5 т топлива. Пока они там находились, самолетом заинтересовалось сразу несколько белых медведей. Тянуть с вылетом было нельзя, но поплавки накрепко примерзли ко льду. Пилотам все-таки удалось вовремя их освободить, но взлетели они буквально в последний момент. На обратном пути к кораблю они попали в густой туман и вынуждены были совершить аварийную посадку на морской лед. Через сутки туман достаточно рассеялся, чтобы можно было взлететь, и на этот раз самолет благополучно приземлился возле ледокола.

Если посчитать все самолеты, которые успешно взлетали и садились, а если и пропадали, то потом целые и невредимые возвращались на базу, то может показаться, что, действуя в Арктике, ни летчики, ни тем более корабли ничем не рисковали. Однако на деле все обстояло не так. Всего за одну неделю, пришедшуюся на конец июня — начало июля, «Браганца» в попытке освободиться ото льда сломала лебедку, а «Красин» повредил гребной винт левого двигателя и потому не мог идти полным ходом. «Малыгин» в это время беспомощно дрейфовал, увязнув в многолетнем льду и ежесекундно рискуя быть им раздавленным. Бабушкин предпринял еще один вылет и снова не вернулся в расчетное время. На третьи сутки после его пропажи начальник экспедиции Владимир Визе дал радиограмму на «Красин» Самойловичу, прося в случае необходимости оказать помощь летчику {121}.

Однако положение самого «Красина» оставляло желать лучшего. К востоку от мыса Платен корабль встретил непроходимый многолетний лед большой сплоченности. Могучие двигатели заглушили. Руководящий состав совещался, решая, как выходить из трудного положения, вызванного поломкой винта. Не ревели двигатели, не трещал ломающийся лед, не стучали, ударяясь друг о друга, торосы. Непривычная тишина давила на уши и вызывала головокружение. Чтобы поддержать в людях боевой дух, всем разрешили спуститься на лед и погулять. Членам экипажа раздали лыжи и палки, но управляться с ними умели не все. Вечером лед вокруг ледокола был густо усеян сломанными лыжами и палками.

Кроме того, всем выдали по дополнительной порции вкусной еды. И впервые с тех пор, как корабль достиг арктических широт, разлили водку — по 50 г на человека в маленький медицинский пузырек коричневого стекла. Зазвучали тосты, зазвенела посуда, а вечером в кают-компании состоялся большой концерт. Палубная и машинная команды собрали из балалаек и мандолин внушительный оркестр. А заместитель начальника экспедиции Пауль Орас под звуки старинных песен исполнял народные танцы.

Весь следующий день, 5 июля, ледокол простоял на месте. Осмотреть поврежденный винт отправили водолаза. Неполадки оказались гораздо серьезнее, чем предполагалось вначале. Сломалась одна из четырех лопастей винта, кроме того, треснул ограничитель в рулевом аппарате^[64]. Капитан Эгги отправил в Москву радиограмму, в которой предлагал вернуться в Ис-фьорд, чтобы в Лонгйире произвести ремонт. В тот вечер профессор Самойлович сам выступил с докладом о Шпицбергене и об их экспедиции. Кают-компания была набита битком.

На следующий день из Москвы пришел четкий и недвусмысленный ответ. «Возвращение не одобряем. Найдите достаточно ровное ледовое поле, с которого аэроплан может взлетать и садиться без особого риска. Летчику Чухновскому дается разрешение попробовать спасти группу Вильери самолетом. Продолжайте активные спасательные работы до тех пор, пока на борту не останется всего 1000 т угля, необходимые на обратный путь» {122}.

Истинного положения дел в Москве не знали. На борту «Красина» к тому времени имелось всего 1700 т угля, из которых 1000 т надо было сохранить на обратный путь. Свобода его передвижения в тяжелых льдах была заметно ограничена.