Амундсен. Точка невозврата

Глава 17 Никто ничего не слышал

Первый запрос о «Латаме» Рисер-Ларсен получил от губернатора 20 июня после полудня, когда находился на борту «Браганцы». Между строк телеграммы читалось сомнение. Бассё сообщал, что Руал Амундсен накануне вылетел из Тромсё в 3 часа^[51]. Осведомлен ли Рисер-Ларсен о планах Амундсена? Возможно ли, что «Латам» полетел прямиком к месту палаточного лагеря?

Все указывает на то, что сообщение губернатора явилось для Рисер-Ларсена полнейшей неожиданностью. Если он и вспоминал о трех ожидаемых самолетах дальнего действия, то только как о средстве достижения цели: когда самолеты прилетят, один из них вскоре обнаружит палаточный лагерь. Но, кому бы ни выпала эта честь, чужой триумф достойно увенчает его собственные долгие и тщательные поиски, и это Рисер-Ларсен мог только приветствовать.

За последние двое суток Рисер-Ларсен и Люцов-Хольм набрали рискованно много летных часов, и самолеты, которыми они располагали, заметно износились. В подробном рапорте, отправленном на «Читта ди Милано», Рисер-Ларсен сообщает о трех вылетах, совершенных из пролива Беверли 19 и 20 июня. «Браганца» предприняла несколько попыток пробиться дальше на восток, но ее всякий раз останавливали плотные льды, принесенные из Северного Ледовитого океана. Поэтому основная цель норвежских «Ганз» — остров Фойн — по-прежнему находилась на самом краю их радиуса действия. Норвежские пилоты могли себе позволить разведку лишь ближайших к острову районов. В рапорте для «Читта ди Милано» Рисер-Ларсен подробно останавливался на этой проблеме и настоятельно рекомендовал как можно скорее отправить на север самолеты дальнего действия, способные несколько часов осматривать районы вокруг переданных Нобиле координат.

Рисер-Ларсен также разъяснял, почему за последние дни положение обитателей лагеря сделалось критическим. Морской лед стремительно таял, на поверхности оставались только самые толстые льдины, они плавали среди крошева из рыхлого молодого льда. Выжившие оказались в ловушке — на быстро разрушающемся ледяном поле, покрытом лужами талой воды. Нобиле сообщал об этом в тревожных телеграммах. Из-за скверных бытовых условий и невозможности соблюдать гигиену болеть начали даже те, у кого не было тяжелых травм. У Бегоунека образовался большой гнойник на руке, Трояни так и лежал в жару все это время и не мог даже выйти из палатки. Нобиле и Чечони страдали от болей, несмотря на шины, наложенные на переломы. Они не выдержали бы перехода на сушу даже по крепкому и сплоченному льду, да и такого льда под ними уже не было.

В среду вечером, 20 июня, вернувшись на «Браганцу» и прочитав свежие телеграммы, Рисер-Ларсен ответил губернатору: «Планов Амундсена не знаю, если он не вернулся на побережье Норвегии, следует начинать розыски на летательных аппаратах Кингсбей Сёркап. Будьте добры запросить у Геофизического, Тромсё, подробную метеосводку за понедельник и вторник. Видел или слышал его остров Медвежий. Обменивалось ли с ним сообщениями „Ингёй-радио“ и о чем. Для поисков могут также потребоваться корабли» {91}.

Не теряя времени даром, Рисер-Ларсен сам отправил запрос в Тромсё, своему доброму другу Фрицу Цапффе. «Знаете ли Вы, что у Амундсена с провиантом, оружием и остальным снаряжением, как много человек на борту, а также на сколько часов полета бензин и какова дальность полета» {92}. Эта телеграмма ясно показывает, насколько независимо держался Руал Амундсен и как мало знал о его полете Рисер-Ларсен. Тот факт, что частная экспедиция Руала Амундсена не согласовывалась с другими спасательными операциями, должен был неприятно удивить Рисер-Ларсена.

Три дня спустя пришел ответ от Цапффе. Но едва ли он мог пролить свет на исчезновение Амундсена. Скорее, наоборот. «Запас еды неизвестен. Имеется все, что запросил Нобиле, в том числе оружие. Шесть человек. Дальность полета 2300 км. Здесь пополнили бак 1200 кг бензина» {93}.

Молчание «Латама» в радиоэфире было тревожным знаком, но не то чтобы совсем неожиданным. В своих прежних экспедициях Руал Амундсен всегда совершал непредсказуемые поступки. Да и пропадал он уже не один раз. Пока что особенных причин для беспокойства не было. Всего неделю назад Люцов-Хольма нашли целым и невредимым после того, как он пять дней считался пропавшим. Все оказалось в полном порядке. Ему просто немного не хватило бензина. А сам Рисер-Ларсен — летчик, отличившийся во время экспедиции Амундсена — Элсуорта на 88-й параллели? Они пропали на целых четыре недели. Правда, их жизнь тогда висела на волоске, хотя об этом не принято было говорить вслух. И все-таки они вернулись, вернулись из далеких пределов «ничейной земли». Если Рисер-Ларсен и переживал за Амундсена, то делал это про себя. Что толку сидеть и волноваться попусту, если не можешь помочь? Да и наверняка у дражайшего Амундсена был припрятан в рукаве какой-нибудь козырь.

Разочарование, охватившее палаточный лагерь, когда Маддалена 19 июня не увидел их с самолета, выплеснулось на «Читта ди Милано» в потоке длинных телеграмм. Нобиле еще не понимал, что для капитана Романьи Манойи он уже больше не начальник экспедиции «Италии».

20 июня вернулся на своей «Савойе» Маддалена, и на этот раз у него на борту была KB-радиостанция. Итальянцы последовали и другому совету Рисер-Ларсена. Чечони набрал алюминиевой фольги от шоколада и изготовил нечто вроде зеркала. Заметив «Савойю», шестеро остававшихся в лагере людей выползли из палатки, а Чечони уселся на скользкий грязный лед и стал раскачивать зеркало в разные стороны, добиваясь отблесков, которые мог увидеть экипаж самолета. Как оказалось, напрасно. Когда Бьяджи установил радиосвязь, гидроплан держал курс на север. Вильери следил за самолетом в бинокль и выкрикивал инструкции, которые радист передавал на борт: «направо», «налево», «летите прямо». Наконец Бьяджи отстучал «VVV» — условный сигнал, означавший, что самолет находится прямо над ними.

Вместо ожидаемых мгновений радости и торжества Нобиле пережил горькие минуты стыда и унижения. За те секунды, когда «Савойя» пронеслась над ними, он разглядел в одном из иллюминаторов фотографа Отелло Мартелли, который снимал их на большую камеру {94}. Нобиле понял, что изображения обитателей льдины разойдутся по киножурналам всего мира. Вот что смогут увидеть их родные и близкие — жалкие фигурки заросших и грязных людей, ползающих по крохотной льдине и отчаянно машущих руками. Спасаясь от безжалостного ока камеры, Нобиле уполз обратно в палатку. Поэтому он не видел, как Маддалена провел самолет над лагерем, как развернулся и — невероятное дело! — снова потерял их из виду. Отыскать маленький лагерь во второй раз помогли зайчики от самодельного зеркала Чечони.

Затем «Савойя» несколько раз прошла над палаткой, сбрасывая вниз провизию и снаряжение. Обитатели льдины с ужасом смотрели, как пакеты на маленьких желтых парашютах падают в полыньи или разбиваются об лед. Эта участь постигла бóльшую часть падавших «снарядов» — по счастью, ни один из них не попал в людей. Виной всему была большая скорость самолета (крейсерская скорость «Савойи» составляла 275 км/ч), передававшаяся сбрасываемым пакетам и ухудшавшая точность попадания. Однако жители лагеря смогли отыскать ружье, два спальника, небольшую надувную лодку, пакеты с шоколадом и норвежскими сухими хлебцами, а также несколько апельсинов и лимонов, добавленных для предотвращения цинги. Но больше всего они радовались кожаным сапогам. А полезнее всего оказались дымовые патроны, с помощью которых можно было дать наводку следующему самолету.

Кроме того, на лед сбросили несколько пакетов, содержимое которых Нобиле описывал словом «галеты», а Бегоунек — словом «сухари». Вероятно, это были традиционные хлебцы, называемые по-норвежски kavring, а по-шведски — skorpor.

Шведский «Юнкерс Уппланд», пилотируемый гражданским летчиком Виктором Нильссоном, сел на воду Конгс-фьорда у Ню-Олесунна ночью 19 июня. Почти сразу за ним прилетел итальянский гидроплан «Марина II», за штурвалом которого находился Пьерлуиджи Пенцо. Через несколько часов «Уппланд» взлетел снова и направился в бухту Вирго. На место он прибыл 20 июня в 02.30 утра. Разбуженный шумом мотора, экипаж «Тани» высыпал на палубу. При виде Виктора Нильссона и других членов его команды, залитых ярким светом полярного дня, корабль охватило ликование.

Не меньшую радость принесла телеграмма с «Читта ди Милано», сообщавшая, что Маддалена наконец-то нашел лагерь Нобиле. Если шведы и были расстроены тем, что не они первыми обнаружили Нобиле, то виду не показывали — к ужину в честь успеха подали портвейн и шампанское. К тому же их основной задачей было спасение Мальмгрена. А шансы найти его значительно повышались оттого, что теперь они знали, где именно трое ушедших оставили лагерь.

Правда, некоторые факты, сообщавшиеся в телеграмме, заставляли задуматься. Палаточный лагерь нашелся вовсе не там, где он должен был быть по координатам, которые передавал Нобиле. Следовательно, нельзя было доверять и остальным замерам, сделанным на льдине. Счислимое место лагеря в момент ухода Мальмгрена и двух итальянских офицеров, известное по телеграмме Нобиле, вероятно, также содержало ошибку.

На следующий день в 7 часов «Уппланд» и шведские «Ганзы» 256 и 257 вылетели на поиски Мальмгрена. Искали главным образом между островом Фойн и палаточным лагерем. Спустя несколько часов шведские пилоты вернулись на базу, так и не найдя на льду следов человеческого присутствия.

Вечером 21 июня Рисер-Ларсен получил от норвежского Министерства обороны следующий официальный приказ: «Вам и Люцов-Хольму надлежит как можно быстрее обыскать Западный Шпицберген на предмет обнаружения „Латама“. Подыщите себе подходящий на роль базы корабль» {95}.

В министерстве рассуждали вполне логично. Местоположение палаточного лагеря Нобиле установлено. Всем было ясно, что в эвакуации итальянцев «Ганзы» участвовать не могут. К тому же норвежцам требовались самолеты, чтобы искать Амундсена. В первые дни после исчезновения «Латама» многие верили, что летающая лодка могла совершить аварийную посадку в одном из фьордов на северо-востоке Шпицбергена.

Таким образом, для норвежцев поиски выживших после крушения «Италии» подошли к концу. Дальше эстафету принимали четыре самолета дальнего радиуса действия из Швеции и Италии и две шведские «Ганзы». Из Италии пришла благодарственная телеграмма, подписанная секретарем Министерства Военно-морского флота Сирианни и всемогущим министром авиации Бальбо, — оба воздавали должное вкладу норвежцев в успех Маддалены: «Результат, достигнутый Маддаленой, стал возможен благодаря вашему благородству и мужеству ваших действий, которые мы никогда не забудем и никогда не перестанем ценить. Выражаем нашу общую признательность. Сирианни — Бальбо» {96}.

Однако Рисер-Ларсен все откладывал завершение норвежской спасательной экспедиции. Лагерь Нобиле нашли, но о группе Мальмгрена по-прежнему не было известий. И почти совсем не уделялось внимания поискам самого дирижабля «Италия» и тех шестерых, что унесло вместе с ним. Может быть, из этой группы тоже кто-то выжил?

По просьбе Рисер-Ларсена поиски «Латама» на западном побережье Шпицбергена взял на себя капитан Торнберг. Уже спустя сутки начальник шведской экспедиции смог отчитаться, что один из шведских самолетов задание выполнил, но следов французского самолета не обнаружил. Кроме того, провели небольшой осмотр восточного побережья по другую сторону мыса Сёркап, и тоже безрезультатно.

Собачья упряжка из Гринхарбора, ушедшая к острову Фойн с капитаном Сорой, Вармингом и ван Донгеном, до сих пор не вернулась на «Браганцу». Рисер-Ларсен считал, что шхуна не может уйти без упряжки. Пока ждали возвращения людей, Рисер-Ларсен снова отправил в поход Тандберга и Нёиса с собаками. Им следовало искать четверых ушедших к Нордкапу альпийских стрелков — их следы засек на льду Люцов-Хольм. Вероятно, Рисер-Ларсену непросто было сложить с себя обязанности по координированию международных спасательных работ на севере Шпицбергена — на него градом сыпались телеграммы с вопросами о погоде и ледовых условиях. Пожалуй, неудивительно, что, утопая в этом потоке обращений, Рисер-Ларсен постепенно начал отсеивать сообщения, казавшиеся ему менее важными. К сожалению, в данную категорию попало большинство срочных телеграмм из Гринхарбора. Известия, передававшиеся этой станцией и пропущенные Рисер-Ларсеном, возможно, были самыми важными сообщениями, отправленными в первые дни после пропажи «Латама».

К тому же Рисер-Ларсен получил плохие новости: с «Браганцей» придется расстаться, таков прямой приказ Министерства обороны. Стараясь как можно полнее использовать наблюдения, сделанные им и Люцов-Хольмом с самолетов, он направил корабль в сторону того, что они оба приняли за широкие сквозные каналы, ведущие на северо-восток. И просчитался. Вместо каналов там оказались плотные ледяные поля, принесенные из Северного Ледовитого океана, в которых приливные течения проламывали временные трещины. «Браганца» уткнулась в непроходимый лед, трещины закрылись, а когда судно развернулось, чтобы идти обратно на запад, оказалось, что и в этом направлении лед уже сплотился. Торосящийся лед держал «Браганцу» железной хваткой, угрожая раздавить корпус судна. Время выматывающего все нервы ожидания Рисер-Ларсен потратил на то, чтобы собрать техническую информацию о «Латаме». Сделать это оказалось очень непросто.

Прежде всего его интересовали расход бензина и крейсерская скорость — а также количество топлива, имевшегося на «Латаме» при отбытии из Тромсё. «Латам 47-П» был вторым прототипом, созданным нормандской самолетостроительной фирмой «Сосьете Латам и Шие» (Societe Latham & Chiè), и допускал различные варианты компоновки. По заявлениям производителя, крейсерская скорость самолета составляла 145 км/ч. А максимальная скорость равнялась 170 км/ч. По сравнению с «Уппландом», развивавшим 245 км/ч, и «Савойей» с ее невероятными 279 км/ч «Латам» казался черепахой.

И Рисер-Ларсен, и Люцов-Хольм присланным из Франции цифрам не доверяли. Скорее всего, расход топлива — 90 л/ч — был существенно занижен и тем более не учитывал большой загруженности или борьбы со встречным ветром. А крейсерскую скорость, наоборот, завысили.

14 июня 1928 года, когда Руалу Амундсену предложили самолет, он как раз проходил летные испытания, рассчитанные на трансатлантические перелеты. Поэтому бензобаки, установленные к тому моменту на борту, должны были обеспечивать наибольшую дальность полета. Нет оснований полагать, что в конфигурацию бензобаков перед полетом в Арктику вносили изменения. Перелет на Шпицберген через Берген и Тромсё тоже требовал большой дальности.

Из собственных технических руководств самолета и двух моторов фирмы «Фарман» следует, что бензобаки были размещены за кокпитом внутри фюзеляжа симметрично относительно продольной оси. Имелись баки объемом 600, 500 и 250 л. То, что известно о загрузке бензина в Бергене и Тромсё, указывает, что «Латам» располагал шестью баками общим объемом 3200 л.

В Тромсё в баки залили 1224 кг бензина, то есть приблизительно 1748 л^[52]. А в Бергене до этого заливали 1428 кг (2040 л). И есть основания полагать, что в Бергене перед заливкой в баках еще что-то оставалось. Перелет из Бергена в Тромсё занял около девяти часов. Если средний расход бензина принять равным 130 л/ч, то «Латам» прибыл в Тромсё, преодолев 1305 км и потратив 1170 л бензина. Цифры говорят о том, что Амундсен летел на север преимущественно вдоль побережья, — по прямой расстояние между двумя городами составляет 1208 км. В телеграмме Рисер-Ларсену Фриц Цапффе указывал, что дальность полета «Латама» при вылете из Тромсё составляла 2300 км. Эта цифра почти наверняка занижена. Позже от французских властей поступили официальные справки, в которых дальность полета была существенно больше.

Но Рисер-Ларсену, запертому на борту «Браганцы» и нетерпеливо ожидающему любых новостей об исчезновении Амундсена, большинство этих цифр оставалось неизвестно. Тем временем из Министерства обороны продолжали приходить телеграммы. Не может ли он сам подыскать подходящее судно на замену «Браганце», связанной контрактом с итальянцами? Рисер-Ларсен снова связался с владельцами «Хобби» и был приятно удивлен ответом Луизы Бойд, согласившейся уступить шхуну норвежским властям. Оказывается, она много лет была горячей почитательницей Руала Амундсена.

«Латам 47» должен был попасть в Конгс-фьорд спустя три часа после Маддалены с его «Савойей Маркетти». Итальянец вылетел на несколько часов раньше Амундсена (в 12.30 из Вадсё), но около 4 часов пополудни совершил посадку на южной оконечности острова Медвежьего. Механик поменял свечи зажигания в обоих моторах. Через час самолет снова поднялся в воздух и без приключений долетел до Конгс-фьорда, где и приземлился около 8 часов вечера.

Ни сам Маддалена, ни его экипаж «Латама» не видели. Они летели над морем, прошли через несколько полос тумана, который, однако, на подступах к Шпицбергену полностью рассеялся. Они видели метеостанцию на острове и научно-исследовательское судно «Микаэль Саре». «Микаэль Саре» также сообщал о тихой и ясной погоде.

Когда «Латам» так и не появился в Кингсбее, первой естественной реакцией было искать его на западном побережье Шпицбергена, по всем рукавам многочисленных фьордов и в открытом море на льду. В первые сутки люди были не столько встревожены, сколько удивлены. Поисковые вылеты совершили и «Уппланд», и «Марина II», но никаких следов «Латама» они не обнаружили.

Незадолго до 7 часов вечера Геофизический институт Тромсё засек, как радист Валетт вызывал на связь радиостанцию Кингсбея, и после этого никто больше не слышал их в эфире. Но если летающая лодка села на воду где-то между островом Медвежьим и южной оконечностью Шпицбергена, то должно быть какое-то объяснение тому факту, что «Латам» об этой посадке не сообщил. Предполагая самое простое — что произошла авария, люди подсознательно начали готовиться к худшему.

Рисер-Ларсен направил Фрицу Цапффе новую телеграмму. Если кто и мог знать, куда Амундсен думал направиться из Тромсё, то только его старый и верный друг. К сожалению, фармацевт дал неопределенный ответ: «Не знаю. По некоторым указаниям, он мог полететь напрямик. Хочу надеяться, что он отправился за теми, кого унес дирижабль» {97}.

Геофизический институт Тромсё, получивший такой же вопрос, ответил более содержательно. Амундсен несколько раз запрашивал сведения относительно ледовой обстановки вокруг Кингсбея. Сводками из других мест не интересовался. Все сотрудники института единодушно полагали, что «Латам» летит в Конгс-фьорд. Единственная небольшая странность состояла в том, что и Гильбо, и Дитриксон уклончиво отвечали на прямые вопросы о том, не хотят ли они лететь вместе со шведским гидропланом, что было бы гораздо безопаснее, чем полет в одиночку. Кроме того, Амундсен засобирался быстрее, когда услышал, что Маддалена на своей скоростной «Савойе Маркетти» уже вылетел из Вадсё. Но экипаж «Юнкерс Уппланда», узнав, что «Латам» стартовал из пролива Тромсёсуннет, поступил точно так же.

Ясно, что три летных группы видели друг в друге конкурентов, хотя вслух никто в этом не признавался. Атмосфера была накалена, газеты подливали масла в огонь. Чей самолет первым прилетит на Шпицберген из Норвегии? Кто первым найдет лагерь Нобиле? Где Мальмгрен? Сумеет ли кто-нибудь обнаружить злосчастный дирижабль, унесший шестерых итальянцев?

Внезапно пропадает еще один самолет. Знаменитый на весь мир полярник Руал Амундсен просто взял и растворился в воздухе. Конечно, тут же нашлись свидетели. Редакции газет затопил поток писем с подсказками, советами, домыслами и фантазиями. Но не мог же такой большой самолет, как «Латам», в самом деле исчезнуть без следа?