Амундсен. Точка невозврата

Глава 27 Разные обличья скорби

Одна из крупнейших поисковых операций в истории была завершена. Поиски шестерых, унесенных оболочкой баллона «Италии», тоже завершились, не успев толком начаться. Для тех, кто пристально следил за ходом поисковой операции, такое решение стало шоком. Можно сказать, что этих шестерых официально объявили погибшими, даже не попытавшись установить их местонахождение. Судьба группы дирижабля висела на тонком волоске того немногого, что удалось выяснить об их возможном расположении относительно исходных координат лагеря Нобиле. Их жизни зависели от решения командующих советского ледокола.

Трое руководителей экспедиции на борту «Красина» были задеты, если не сказать оскорблены тем, что шведы поспешили забрать альпийского стрелка Сору и каюра ван Донгена с острова Фойн. Вечером 13 июля в воздух поднялись три аэроплана: «Ганзы» 255 и 257 и финский «Юнкерс Турку». Они сели на открытую воду в большом канале к востоку от острова Фойн и подняли на борт терпящих бедствие. Но улететь обратно так же просто не вышло. Сначала возникли проблемы с двигателем финского самолета. Когда его наконец удалось починить, приливом в полынью нагнало льда, что сделало взлет невозможным. Через несколько часов ледовая обстановка улучшилась, и они смогли взлететь. На берегу остались две собаки, выжившие в героической, но несколько безумной экспедиции Соры и ван Донгена. Шведские летчики пролетели сквозь густой туман и приземлились в Мурчисон-фьорде около 2 ночи.

Шведы очень радовались успеху этой спасательной операции. Они горевали по погибшему соотечественнику Финну Мальмгрену, но их утешало то, что задействованные ресурсы в виде двух судов, семи самолетов и пятнадцати человек не пропали даром. Две шведские спасательные операции прошли успешно, даже три, если считать возвращение Шиберга за Лундборгом, который застрял в лагере Нобиле на 11 дней.

Однако на борту советского ледокола эту радость не разделяли. Ведь это их пилот первым заметил тех двоих на острове Фойн. А раз так, то и честь их спасения должна была выпасть русским. Иностранные журналисты, которым посчастливилось попасть на один из экспедиционных кораблей, и в частности, американский кинооператор Джон Доред из компании «Парамаунт Ньюс», в очередной раз смогли увидеть, как мало стремились к сотрудничеству участвовавшие в поисковой операции страны.

Подобрав у мыса Платен Чухновского, его экипаж и неисправный «Юнкерс», Самойлович предложил отправить ледокол на восток, на поиски группы дирижабля. Капитану Манойе на борту «Читта ди Милано» послали запрос с просьбой выслать один из итальянских гидропланов для участия в поисках. Ведь унесенные с дирижаблем не могли находиться далеко от места, где спасли группу Вильери. Советский «Юнкерс» был так сильно поврежден, что его не удалось отремонтировать на борту.

Итальянский капитан ответил отказом. Он привел множество оправданий тому, что их самолеты не могут участвовать в поисках. Но Самойлович не сдался и послал запрос начальнику шведской экспедиции, капитану Торнбергу, с просьбой выделить аэроплан. Вскоре из Стокгольма также пришел отрицательный ответ. Вся шведская экспедиция должна была как можно скорее покинуть Шпицберген. Самолеты следовало демонтировать и поднять на борт «Тани» и грузового судна «Ингерто», которое в ближайшие дни отплывало из Лонгйира.

Без разведки с воздуха «Красин» не мог продолжать поиски группы дирижабля. Адольф Хуль писал, что команда ледокола просто не верила в происходящее и была возмущена таким развитием событий. Эти отказы лишили унесенных с дирижаблем последнего небольшого шанса на спасение. Даже если шестеро выжили при падении на лед, теперь их обрекали на верную гибель. Учитывая сильные повреждения винта и приводного вала, а также минимальные запасы угля, ледокол не мог в одиночку прорываться сквозь массу льдов к северу от Шпицбергена в последней отчаянной попытке их найти. Русским ничего не оставалось, кроме как повернуть на юг.

19 июня «Красин» вошел в Конгс-фьорд. Там уже стояла «Читта ди Милано». Гидропланы «Марина II» и «Савойя Маркетти S.55» тоже прибыли из Ню-Олесунна, чтобы сменить двигатели. Выжившие после крушения «Италии» уже находились на борту своего экспедиционного судна. Днем позже Мариано ампутировали пораженную гангреной ногу, и итальянский экспедиционный корабль покинул Шпицберген.

Шведские «Ганзы», 255 и 257, выгрузили в Тромсё 24 июля. Им предстояло лететь обратно на родину. Прибытие в Стокгольм намечалось днем позже. Остальные члены экспедиции и оборудование отправились домой поездом из Нарвика. 28 июля, когда все участники спасательной операции вернулись в Стокгольм, им устроили официальный прием. Собралась большая толпа во главе с членами семей, политиками, адмиралами и генералами. Летчиков чествовали как героев, в их адрес сыпались хвалебные речи. За все это время шведские пилоты пролетели вокруг Шпицбергена в совокупности 22 500 км и провели в воздухе 142 часа.

Тем временем, в ночь на 26 июля, в Нарвик прибыла «Читта ди Милано». Контраст со встречей шведской экспедиции был разительным. Несмотря на позднее прибытие, в темноте на пристани корабль поджидала толпа народу. Выживших итальянцев встретило гнетущее, враждебное молчание. На и без того измотанного физически и морально Нобиле, которому не преминули сообщить обо всех негативных заголовках в прессе, это произвело, должно быть, пугающее впечатление. Словно бы люди хотели привлечь его к суду за исчезновение Амундсена. В течение следующих суток толпа любопытных в Нарвике смогла лишь мельком увидеть экипаж «Италии». Ему предстояло вернуться домой по железной дороге — через Швецию, Данию и Германию с конечной остановкой в Милане. По личному приказу Муссолини вагон опечатали, чтобы ни Нобиле, ни другие не давали интервью и вообще никак не контактировали с гражданами стран, через которые проезжал поезд. Экспедиция на дирижабле запятнала честь Италии.

В спешке был сооружен специальный помост, чтобы итальянцы перешли с корабля прямо в вагоны, не ступая на норвежскую землю. В течение всего пути с выжившими обращались как с заключенными, при этом они еще и созерцали постыдные сцены за окнами вагонов. Особенно эмоциональный прием оказали им жители Дании и Германии. Причиной тому были слухи о каннибализме во время экспедиции, подробности которых на все лады смаковали местные газеты. Люди бежали за поездом, корчили гримасы и скалили зубы. На станциях поезд встречали плакаты с гротескными изображениями и ругательствами.

Только в Швеции итальянский поезд приняли с пониманием, даже дружелюбно. Один из самых светлых моментов, случившихся в это трудное время с бедным, всеми поносимым Нобиле, имел место как раз на одном шведском полустанке. К окну, у которого он стоял, подбежала маленькая девочка и протянула ему букет цветов. Шведы с достоинством переживали национальную скорбь по погибшему во льдах Финну Мальмгрену.

Приказ Муссолини об изоляции членов экспедиции в Швеции немного смягчили, так что Дзаппи вместе с послом Италии в Швеции смог навестить мать Мальмгрена, жившую в окрестностях Уппсалы. На встрече присутствовал и зять Мальмгрена, доктор А. Фэгерстен. Именно он сообщил прессе о подробностях этого визита. Дзаппи начал свой рассказ с описания близкой дружбы между ним и Мальмгреном. Для итальянского офицера последний якобы был как брат. Затем он поведал о последних часах жизни шведа. Со слезами на глазах восхвалял Дзаппи героическое самопожертвование Мальмгрена, который отдал жизнь ради того, чтобы двое других получили шанс достичь суши и остаться в живых, а также смогли раздобыть помощь для палаточного лагеря. После этого Дзаппи вручил матери карманный компас сына {172}. По заверениям и Фэгерстена, и самой матери Мальмгрена, рассказ Дзаппи произвел на них неизгладимое впечатление своей искренностью.

После крушения «Италии», исчезновения «Латама» и всех многочисленных экспедиций на Шпицберген летом и осенью того года норвежские власти задумались о создании комиссии по расследованию случившегося. Норвегия, как обладатель суверенитета над архипелагом, имела на это полное право, но в первые годы после заключения Шпицбергенского трактата еще не знала наверняка, как реализовать это право на практике. В конце концов было решено не проводить внутринационального расследования. Если бы его все же предприняли, итальянские власти, возможно, были бы более осторожны с выводами собственной комиссии {173}. Позднее все-таки был создан международный комитет, в состав которого вошел в качестве эксперта Адольф Хуль. Но этот комитет уже не мог изменить сложившегося убеждения, что вина в аварии «Италии» лежит на Умберто Нобиле.

В ходе столь сложного путешествия, которое Нобиле спланировал провести летом 1928 года — с целями как научными, так и политическими, просчетов было никак не избежать. Получить объективную оценку экспедиции в целом не представлялось возможным. Мнение зависело от опыта членов комиссии, но также от политической ситуации, в которой они находились. В итальянскую комиссии по расследованию обстоятельств крушения «Италии» вошли приверженцы Муссолини и министра авиации Итало Бальбо {174}. Многие из них были активными фашистами. Нобиле поступил недальновидно, обрушившись с резкой критикой на итальянскую часть спасательной операции, в особенности на капитана Манойю как ее начальника. Итальянская спасательная команда подчинялась непосредственно военному министерству, и то, что многие участники спасательной операции на Шпицбергене также считали, что командование капитана Манойи никуда не годилось, положения не меняло. Особое негодование у Рисер-Ларсена, капитана Торнберга, профессора Самойловича, контр-адмирала Герра и Гуннара Ховденака вызывали нерешительность руководства, непредсказуемая радиосвязь и отказ от поисков группы дирижабля.

Адольфа Хуля вызвали в качестве свидетеля в итальянском расследовании, начатом по возвращении Нобиле в Рим. Его желали видеть в итальянской столице в период между 7 и 16 января 1929 года. Немного подумав, норвежский полярный исследователь согласился дать показания, но прежде обсудил с Фритьофом Нансеном кое-какие вопросы, которые, как предполагалось, могла задать итальянская комиссия. Таким образом, Хуль собирался представить итальянским следователям не столько свой личный взгляд на крушение «Италии», сколько общую официальную точку зрения, выработанную под влиянием крупного норвежского политика и знатока Арктики. Мертвых было уже не вернуть. Норвежские власти поставили себе целью укрепить и расширить роль Норвегии на Шпицбергене, а по возможности и в Арктике в целом.

Все время после крушения «Италии» и в ходе освещения в прессе связанных с этим событий Фритьоф Нансен держался в стороне, и эта отстраненность бросалась в глаза. Еще в самом начале поисков он согласился возглавить экспедицию на немецком дирижабле, управляемом Хуго Экенером, главным соперником Умберто Нобиле {175}. Но от этой идеи быстро отказались как от практически неосуществимой. Поиски на дирижабле имели много преимуществ, но требовали больших ресурсов. Лететь планировали на «Графе Цеппелине», который по размеру превосходил «Италию» вдвое и имел совершенно другую конструкцию. Ангар и причальная мачта в Ню-Олесунне были ему малы. Также невозможно было быстро доставить в Кингсбей необходимое количество бутылок с водородом. Путь из Германии на Шпицберген следовало оговорить и подготовить сильно загодя. Так что немецкий дирижабль не имел никакой возможности прибыть на архипелаг летом 1928 года.

Фритьоф Нансен был почти на 11 лет старше Руала Амундсена. В отношениях с последним он всегда выступал в качестве советчика и защитника. Но в 1928 году именно Нансен оказался носителем идей, которые впоследствии способствовали развитию международного сотрудничества в области полярных исследований. Славная эпоха героических личностей и эпических экспедиций подходила к концу. Вышли из моды методы Амундсена. Осталась в прошлом и фиксация Амундсена на личных достижениях. В самой известной и почитаемой речи в норвежской полярной истории, «В память о Руале Амундсене», Нансен нашел место для осторожной критики экспедиций Амундсена, последовавших за плаванием на «Мод»:

Оставшаяся часть речи представляет собой буйство возвышенной поэзии. Нансен любил цитировать лирику англичанина Роберта В. Сервиса, а в этой речи возвел его пассажи в ранг надгробной речи. Гибель Амундсена он назвал окончательным уходом, закрывшейся дверью в прошлое.

Эта прекрасная речь никого не могла оставить безучастным. Никто не сомневался в искренности Нансена. Но его слова преследовали и другую цель. Что бы до этого ни говорили об Амундсене, за глаза или в открытую, настало время успокоить скорбь и негодование, которые обуревали норвежский народ, примирить враждующие стороны, построить мост к полярным исследованиям нового времени.

В Италии же предпочли действовать иначе. Муссолини и министр авиации Бальбо были людьми гордыми и чрезвычайно озабоченными вопросами собственной и национальной чести. Многие посчитали экспедицию на «Италии» провальной, хотя позднее немало исследователей опровергло это мнение. Освещение экспедиции в международной прессе итальянская диктатура восприняла как катастрофу. Требовалось срочно найти виновника крушения дирижабля и последовавших за этим скандалов. Нобиле был первым, кто приходил на ум. По непонятным для всех, кто следил за ходом спасательной операции, причинам комиссия по расследованию аварии также подвергла критике действия юного офицера Вильери, который с большим мужеством поддерживал присутствие духа в палаточном лагере, радиста Бьяджи и чешского исследователя Бегоунека после отлета Нобиле. Мариано и Дзаппи, в ходе расследования давшие показания против Нобиле, напротив, получили весьма позитивную оценку и похвалу за свое геройское поведение.

Адольфу Хулю было что сказать в защиту тех, на кого взвалили вину за провал экспедиции. Но, вероятно, толку из этого бы не вышло. Хуль предпочел более прагматичный подход: он сказал, что думал, но явно не все, что думал. Новый директор Института норвежских исследований Шпицбергена и Северного Ледовитого океана конфликтам предпочитал сотрудничество. Он отправился в Рим в качестве дипломата, дабы защитить интересы молодого Норвежского государства с большими амбициями в Арктике.

Даже самая охочая до сенсаций часть норвежской прессы в конце концов устала поносить итальянского, на тот момент уже разжалованного, генерала. Постепенно страсти поутихли, и в газетах стали появляться и обратные мнения. И все же лишь в 2002 году, с выходом книги Стейнара Оса «Трагедия Умберто Нобиле», большинство норвежцев наконец осознало, насколько подлыми и безосновательными были многие обвинения в адрес Умберто Нобиле как начальника экспедиции {177}.

Еще в 1905 году, в эпоху восстановления национальной независимости, фигура Руала Амундсена стала для норвежского народа объединяющим символом. Норвежцы издревле считали себя покорителями Севера. Это укорененное в культуре убеждение еще больше укрепили предпринятые на рубеже XIX–XX веков экспедиции Фритьофа Нансена, а также его литературное творчество. И дело было не только в географической близости к Северу и Арктике, но и в личных качествах, выработанных в течение тысячелетий, в созвучности природы человека окружающему ландшафту. Благородные деяния, о которых говорил и писал Нансен, воплотились в жизнь благодаря многочисленным победам Амундсена. И пусть последний не обладал ни писательским талантом Нансена, ни даром оратора, но когда Амундсен говорил, то делал это от всего сердца. Амундсеном восхищались, даже его замкнутость этому не мешала.

Можно подумать, что последняя экспедиция Амундсена на «Латаме» летом 1928 года имела целью восстановить его ореол героя, который он получил после покорения Южного полюса. Возможно, он желал также в последний раз ощутить ту массовую, праздничную эйфорию, что последовала за экспедицией на N24/N25. Кажется, его ошеломила критика, которая обрушилась на вышедшую годом ранее автобиографию «Моя жизнь». Он не понимал, что в глазах обычных людей ему больше не требовалось ничего доказывать. Амундсен всю жизнь жаждал получать искреннюю любовь и уважение своего народа. В 1928 году он не видел, что уже добился этого.

Народное возмущение по поводу гибели Амундсена обрушилось на все, что попалось под руку, особенно в Норвегии. Говорили, что он не получил никакой поддержки в своей героической попытке прийти на выручку Нобиле. Почему именно ему — из всех, кто отправился на Шпицберген, — нужно было выпрашивать помощь? Неужели немецкий завод «Дорнье» не мог просто взять и выделить ему аэроплан? Все прекрасно знали, что у Амундсена не было денег и что он часто отправлялся в свои экспедиции с нерешенными финансовыми проблемами. Все могло сложиться иначе, будь у него надежный самолет. Этот французский гидроплан, который ему подсунули в спешке, был прототипом, то есть еще не до конца испытанной машиной. Что, если «Латам» не годился для полетов в арктических районах?

В Норвегии многие считали, что самой большой трагедией после крушения «Италии» стало то, что Руал Амундсен отдал свою жизнь ради спасения начальника итальянской экспедиции, который еще во время похода на «Норвегии» оказался его соперником.

Крушение Италии и крупномасштабные международные поиски выживших забрали жизни 17 человек: шестерых итальянцев, унесенных баллоном дирижабля; машиниста Помеллы в момент крушения и Финна Мальмгрена при попытке добраться до суши; двух норвежцев и четверых французов на борту «Латама». И еще одна трагедия разыгралась в самом конце. По пути со Шпицбергена домой «Дорнье Валь» «Марина II» зацепил электрический кабель в долине Роны во Франции. Пилот Пьерлуиджи Пенцо, второй пилот Туллио Крозио и радист Джузеппе Делла Гатта погибли. Много семей потеряли своих сыновей, братьев и мужей, и горе их наверняка было велико, но на страницах норвежских газет об этом практически не писали. Родные и друзья Руала Амундсена также тяжело переживали его гибель. Он занимал большое и важное место в их жизни. Для них он не ушел в одночасье, растворившись в «бескрайнем белом безмолвии». Он еще долго жил в их мыслях.

Для простых норвежцев — рудокопов в шахтах Шпицбергена, рыбаков Северной и Западной Норвегии, полярников и ученых — исчезновение «Латама» по-прежнему оставалось загадкой. И ее следовало разгадать. Как Руал Амундсен, самый крупный в мире эксперт по полярным путешествиям, мог пропасть в этих краях? Слишком рано опускать руки. Он и остальной экипаж еще живы где-то там, на просторах Арктики.