Амундсен. Точка невозврата

Глава 5 Палатка на льду

В первые минуты после столкновения Нобиле лежал не шевелясь, в голове не было ни одной связной мысли. Он не видел, как искалеченный дирижабль медленно набрал высоту и скрылся на востоке, не видел разодранной снизу оболочки и болтающихся обломков гондолы. Нобиле ощущал, как сквозь одежду просачиваются холод и ледяная вода, и думал, что умирает. Вот и окончилась экспедиция, и каким же недолгим оказался их триумф над Северным полюсом!

Вокруг шевелились фигуры. Люди выбирались из-под снега, стонали, ощупывали головы, руки, ноги. Многие серьезно пострадали. Нобиле показалось, что он узнал Мальмгрена, бредущего к краю льдины. Глаза у шведа были широко раскрыты, взгляд устремлен в никуда, лицо перекосилось. Остальные в растерянности озирались или недоверчиво смотрели вслед исчезнувшему дирижаблю. Это был конец. Надеяться на спасение в такой ситуации не приходилось.

Заместитель начальника экспедиции Адальберто Мариано отделался несколькими царапинами. Подойдя к Нобиле, он увидел, что тот тяжело ранен — у него была сломана нога, разбито плечо, переломаны запястье и два ребра. Лицо генерала заливала кровь из глубокой раны на лбу. Но угрозы для жизни не было. Нобиле по-прежнему оставался начальником экспедиции. Мариано ждал, что он примет командование. Что им теперь делать? Несчастный Нобиле тупо уставился на итальянского офицера, и тому пришлось его встряхнуть.

На ледовом поле дул ветер, обдавая людей холодом, взметал снег. Они очутились на льдине среди больших торосов. Вокруг них во все стороны разбегались трещины. Туман серыми клочьями носился над чистой водой. Температура воздуха составляла 10–12 градусов, но ощущалась гораздо холоднее. Позже они нашли уцелевший термометр и смогли ее точно измерить. Но хуже всего было чувство полной изоляции, которое угрожало высосать из них все мужество.

Срочно нужен был план. Им следовало организоваться, пересчитать раненых и уцелевших. Мариано не сдавался, он сел на корточки рядом с Нобиле и забросал его вопросами. Нужно чем-то занять людей, чем-нибудь, что дает надежду. Нобиле, не говоря ни слова, смотрел на молодого офицера. Неужели Мариано верит, что из этих богом забытых мест можно спастись? Генерал попробовал встать. Судорога, пробежавшая по лицу, выдавала сильную боль. Взгляд его сделался осмысленным, он осмотрелся вокруг. По льду были разбросаны остатки гондолы. Возможно, кое-что может им пригодиться. За ними, там, где след от дирижабля был глубже всего, по снегу тянулась длинная красная полоса. Но это была не кровь, а анилиновая краска из раздавленных стеклянных флаконов, которые использовали для замеров высоты надо льдом.

Тем временем люди выбрались из-под снега и разбрелись кто куда. Кто-то пострадал больше, кто-то — меньше, но невредимых не было. Хуже всего пришлось старшему механику Чечони. Ему переломало обе ноги, встать он не мог. И все-таки мужество его не оставляло. Чешский ученый Бегоунек, на чью долю пришлись несколько ссадин на голове, принес найденное неподалеку одеяло и набросил его механику на плечи.

«Coraggio^[27]! — с улыбкой произнес аэронавт. — Мужайтесь! Уилкинс же приземлился в Гринхарборе. Он может нас спасти. Ему до нас три часа лету» {18}.

Когда Бегоунек, едва передвигая ноги, вернулся к Нобиле и передал ему обнадеживающие слова Чечони, тот ответил, что рад за них, — себя он по-прежнему считал смертельно раненным, а свое спасение — невозможным.

В этот полет, как и во все остальные экспедиции, Нобиле взял с собой свою Титину, йоркширского терьера. Во время столкновения со льдом собачка не пострадала. Она прыгала вокруг, тыкалась в людей мордой и звонко лаяла, радуясь, что у нее под лапами наконец надежная опора. Может быть, именно это наконец заставило начальника экспедиции собраться и стряхнуть с себя оцепенение. Собака — и небольшая статуя Мадонны, по воле Нобиле стоявшая на видном месте в гондоле дирижабля. Она, черная лоретская Мадонна^[28], разделила их судьбу — выпала на лед. Значит, она будет их хранить и молиться о спасении. Нобиле был человеком глубоко верующим.

Офицер Военно-морского флота Филиппо Дзаппи^[29] после аварии упал недалеко от Нобиле. Сначала он лежал без движения, но потом встал и неуверенно двинулся к начальнику экспедиции. Он держался за бок и жаловался на сломанное ребро. Нобиле спросил, больно ли ему делать вдох. Тот отрицательно покачал головой. Из всех аэронавтов только Дзаппи перед началом экспедиции успел освоить курс первой помощи. Нобиле попросил его воспользоваться этими знаниями и помочь остальным. Себя он, однако, осмотреть не дал.

Мальмгрен явно был не в порядке. Он сидел на льдине возле Нобиле, подняв правое плечо почти до уха, и жаловался на боль. Но не это вызывало у Нобиле опасения. На перекошенном лице Мальмгрена читалось отчаяние.

— Надежды нет, — бормотал он, неотрывно глядя в туман, плавающий над краем льдины. — Лучше уж утопиться.

— Не говори так, — возразил Нобиле, а про себя подумал, что скоро им всем наступит конец. Такие мысли подсказывали ему его страдания — в первые минуты после катастрофы Нобиле не ощущал полученных повреждений, но теперь переломы в ноге и в запястье отзывались пульсирующей болью. Стоило ему шевельнуться, тело словно резали ножом.

Мальмгрен посмотрел на начальника экспедиции тяжелым, пустым взглядом — его лицо утратило свое обычное мягкое выражение, к которому все уже успели привыкнуть, и стало совершенно чужим.

— Это я во всем виноват, — глухо заговорил он. — Не стоило нам идти обратно в Кингсбей.

— За все, что происходит в экспедиции, отвечает руководитель. — Нобиле спокойно и твердо посмотрел ему в глаза. Мальмгрен не должен был взваливать на себя чужую вину. Возможно, он неправильно предсказал погоду в районе между Северным полюсом и Шпицбергеном. Может быть, им следовало принять то же решение, что и на борту «Норвегии» двумя годами ранее. Под командованием Амундсена долгих дискуссий о выборе маршрута не вели. Норвежский полярник быстро принимал решения сам, и с ним, как правило, никто не спорил. Хотя до Аляски было дальше, чем до Кингсбея, как только «Норвегия» миновала полюс, курс проложили через Ледовитый океан. Решающую роль сыграли погодные условия. Два года назад между Северным полюсом и Шпицбергеном свирепствовал северо-восточный ветер. В эту экспедицию все повторилось.

С Мальмгреном Нобиле старался говорить веско, напирая на каждое слово. Это он решил прислушаться к тому, что так настоятельно советовал швед-метеоролог, и вернуться в поселок Ню-Олесунн. Вся ответственность лежит на нем. А Мальмгрену он советовал не отчаиваться, а пойти помогать другим в поисках провианта и снаряжения, которые очень им пригодятся, пока не придет спасение. Через несколько минут Мальмгрен наконец внял его увещеваниям. Он встал и, придерживая больную руку, побрел по льду.

Пересчитались. Их оказалось девятеро — семеро итальянцев, Мальмгрен и Бегоунек. Все, кто был в гондоле, когда дирижабль столкнулся со льдом, выжили.

Внезапно они заметили на горизонте столб дыма. Разгорелся спор о том, что бы это могло значить. Самые неунывающие верили, что гондола разбилась так близко от берега, что какой-нибудь охотник, живущий в хижине на побережье Северо-Восточной Земли, мог их заметить и теперь подает сигналы. Но скоро все сошлись на единственном логичном, хотя и грустном объяснении: дирижабль разбился об лед, и начался пожар.

Бегоунек посмотрел на свои наручные часы. С момента их собственного крушения прошло примерно 20 минут. Его снова охватило отчаяние. Только Чечони по-прежнему не сдавался.

— Уилкинс! — кричал он. — Уилкинс может нас спасти. Не забывайте, мы всего в трех часах от Гринхарбора.

К несчастью для них, Чечони ошибался. Уилкинс и Эйельсон оставили Шпицберген за два дня до аварии. В этот момент английских полярных летчиков пышно чествовали в залитом теплыми солнечными лучами Осло.

Экспедиция «Италии» не испытывала недостатка в провизии и снаряжении, особенно в части экипировки на случай аварийной посадки на лед. Советами при сборах им помогали Отто Свердруп, Адольф Хуль и сам Фритьоф Нансен. Нобиле прислушался к их мнению и взял на борт почти все, что ему предлагали: каяки, компактные резиновые лодки, сани, лыжи и снегоступы, палатку и спальные мешки. Большая часть снаряжения была сложена на килевой ферме внутри дирижабля. Каждому аэронавту также полагалась личная экипировка, включавшая костюм из овчины мехом внутрь, шерстяное белье, ветрозащитные штаны, стеганую куртку, кожаные и шерстяные носки, ботинки из толстой кожи и запасную пару меховых мокасин. Но на дирижабле не все утеплялись как следует, а все сразу на себя не надевал никто.

К счастью, снаряжение и припасы, подготовленные для большого эксперимента на полюсе, лежали прямо в гондоле. Именно эти вещи теперь спасали им жизнь. Первую находку совершил Мальмгрен — он подобрал небольшой бинокль. Следом за ним швед обнаружил револьвер и патроны. Неподалеку валялось несколько хронометров, почти все целые. Мальмгрен также нашел деревянный ящик с исправным секстантом, по крайней мере, на вид. Приборов было достаточно, чтобы наконец точно определить их местоположение. Но с этим делом пришлось подождать. Окутывавший льдину туман мешал сделать замер высоты солнца.

Находки Мальмгрена всех воодушевили. Вскоре были обнаружены коробки с пакетами пеммикана, молочными пастилками и шоколадом. Бегоунек отыскал спальник Нобиле, в который тот кутался, сидя в гондоле. Затем нашлись одеяло и большой тюк с палаткой и кое-какими вещами — все это предназначалось для экспериментов на полюсе.

Мариано позвал Бегоунека вместе осмотреть дальний край льдины, потому что там в снегу что-то чернело. По дороге им попались раскрошившиеся шоколадные плитки — ящик, в котором они были, развалился на куски.

— Каждый лишний грамм, — сказал Мариано, кладя несколько крошек в рот, — продлит нам жизнь на несколько часов.

Бегоунек тоже наклонился, поднял несколько кусочков и стал обреченно их рассматривать. Попробовав твердую массу на вкус, он не ощутил ни малейшего желания съесть еще. К тому же на шоколаде были странные ржаво-красные пятна. Мариано подскочил на месте и выбил обломки у него из рук.

— Это кровь. — Мариано стал оглядываться по сторонам.

Они подошли к груде обломков. Большой деревянный пропеллер рассыпался на кусочки. Щепки густо усеяли лед вокруг. Из снега торчали остатки моторной гондолы. Заглянув за торос, они увидели привалившуюся к нему человеческую фигуру. Это был моторист Винченцо Помелла. Мертвый Помелла сидел, подпирая рукой голову.

Бегоунек и Мариано стояли возле тела механика. Несколько часов назад он был жив, вместе с ними думал и чувствовал, вместе с ними мечтал вернуться на дирижабле в Кингсбей. Выжившие не знали, что сказать. Наконец Мариано склонил голову и глухо пробормотал: «Прощай».

Бегоунек и Мариано обшарили, как могли, довольно большой район вокруг места аварии. Когда они двинулись обратно к остальным, то увидели Бьяджи, стоящего на высокой льдине по другую сторону ледового канала. Он что-то кричал и подавал руками семафорные знаки. Поняв, что пытается сообщить маленький радист из Болоньи, Мариано пошел быстрее и стал по-итальянски что-то кричать в ответ. Бегоунек едва мог за ним угнаться — его мокасины насквозь промокли, а ноги окоченели.

Когда дирижабль напоролся на лед, Бьяджи успел схватиться за небольшой ящик из красного дерева, в котором лежала запасная портативная радиостанция. Изготовлена она была в Англии и весила всего 12 кг. Бьяджи отыскал ящик на льду, радиостанция каким-то чудом пережила аварию и осталась цела. Бьяджи также нашел где-то неподалеку несколько аккумуляторов, побитых, но исправных. И внезапно надежда на спасение из этой пустыни перестала казаться совсем уж безумной.

Все больше людей включалось в работу. Инженер Трояни, после катастрофы не сказавший ни слова, как будто его оглушило, притащил двухметровую деревянную жердь из каркаса дирижабля. Бьяджи обнаружил кусок антенны и длинную стальную заизолированную проволоку. Мало-помалу люди собрали все необходимое, чтобы установить штыревую антенну и наладить аварийную радиосвязь. По счастливой случайности в кармане у Бьяджи был вольтметр. Он измерил ток в аккумуляторе: 12 вольт. Осмотр запасных источников питания показал, что энергии хватит на 60 часов работы маленькой радиостанции.

Бьяджи, не тратя времени зря, тут же нацепил наушники, лежавшие в ящике с радиостанцией, и опустился на колени прямо в снег. Приемник мог принимать сигналы на волнах от 10 до 100 м, передатчик с мощностью сигнала в 5 Вт работал на волнах длиной 30 и 50 м. Покрутив переключатели и рычаги настройки, радист наконец был готов отослать со льдины первую радиограмму: «SOS Италия Генерал Нобиле». Бегоунек, привыкший замечать время, посмотрел на часы. Было немногим больше четырех часов пополудни гринвичского времени.

Бьяджи снова и снова посылал сигнал, меняя настройки приемника и время от времени подкручивая передатчик. В конце концов он снял наушники и с отчаянием посмотрел на столпившихся вокруг него людей: Si senta niente!^[30] Потом он нехотя поднялся и принялся помогать Мариано копаться в обломках.

Молчаливые и мрачные люди продолжали собирать уцелевшее снаряжение. Поначалу они не замечали пронизывающего ветра, но постепенно холод стал пробирать их до костей. Бегоунек боялся отморозить ноги и не отставал от Мариано с просьбами найти новые сапоги или мокасины. Нобиле и Чечони, которые не могли двигаться, тоже отчаянно мерзли. Надо было ставить палатку, но не так-то просто отыскать на льдине подходящее место, свободное от торосов и луж талой воды. В конце концов они обнаружили сравнительно сухой пятачок на некотором расстоянии от места крушения.

Стенки палатки состояли из двух слоев шелковой светло-голубой ткани^[31]. По форме она представляла собой пирамиду, и Трояни заполз внутрь, чтобы установить в центре опорный шест. Снаружи Дзаппи и Вильери прикрепили ко льду растяжки с помощью длинных железных колышков, прилагавшихся к палатке. Выпрямиться в полный рост можно было только в центре палатки, где высота от пола до потолка составляла около 2 м. В основании палатка имела примерно 4 кв. м, но дна не предусматривалось. Девятерым в ней было не развернуться.

В первую ночь на льдине об удобствах говорить не приходилось, но люди засыпали несмотря ни на что, до такой степени они были измотаны. Нобиле и Чечони лежали на одном спальном мешке. Остальные спали, сидя в снегу или кое-как притулившись у стенок палатки. Титина никак не могла найти себе свободный пятачок. Она прыгала по палатке и топталась по людям, мешая спать. В конце концов Бегоунек сгреб ее в охапку и уложил к себе под бок. Там она наконец успокоилась и уснула, уткнувшись мордой ему в ладонь.

На следующее утро первым выбрался из палатки Мариано. Он занялся учетом всех найденных на месте аварии вещей. Наибольшую ценность представляла еда. В общей сложности они собрали почти 200 кг разной провизии — пеммикан, шоколад, масло и сахар. Не зная точного количества имеющихся продуктов, Нобиле постановил, что размер суточного пайка каждому члену экипажа будет составлять 300 г. Таким образом, имеющихся запасов должно было хватить примерно на 70 дней. Накануне вечером они съели по плитке шоколада и по несколько молочных пастилок. Но поскольку запасы состояли в основном из пеммикана, требовалось придумать такой способ его приготовления, чтобы есть его смогли все. Мариано обыскал льдину в поисках чего-нибудь похожего на кастрюлю и наконец нашел пустую канистру из-под бензина. Ему пришлось повозиться, чтобы маленьким перочинным ножиком срезать ее верх. Затем он окрутил импровизированную кастрюлю проволокой и приделал ей ручку из металлического цилиндра. Топлива хватало — в костер шли обломки разбитого пропеллера, лежащие вокруг мертвого Помеллы. К тому же они нашли полные канистры с бензином и короб со спичками — 100 коробков. Все уже понимали, как им повезло с грузом, выпавшим из командирской гондолы. Пока что у них было достаточно топлива, чтобы разводить костер для каждого приема пищи. Крышка от разбитого термоса служила черпаком и миской для всех, ели по очереди. Термос они нашли только один.

Можно заметить некоторую иронию в том, что труднее всего дело обстояло с водой. Льдину усеивали ямки с талой водой, но она была соленой. Мальмгрен, уже сталкивавшийся с такой проблемой во время плавания на «Мод», стряхнул с себя оцепенение и обошел льдину, собирая снег и лед с верхушек торосов. Из них можно было получить пресную воду.

Бьяджи перенес радиоприемник в палатку, но передатчик должен был находиться поблизости от антенны, которую закрепили на растяжках в отдалении от палатки. В первое утро на льдине радист быстро выполз из палатки, чтобы снова и снова посылать свое сообщение в условленное с «Читта ди Милано» время — пять последних минут каждого часа. Скоро он вернулся в палатку и уселся с наушниками возле приемника. Лицо его выражало крайнюю сосредоточенность. Все было зря.

Нобиле и Чечони оставались в палатке. Мальмгрен, который за всю ночь так и не сомкнул глаз, вернулся в палатку и скорчился в углу, глядя прямо перед собой. Нобиле и Бегоунек пробовали с ним заговорить, но ответа так и не дождались. Остальные потихоньку тоже выползали из палатки и щурили опухшие глаза на яркий полярный свет. Вид раскинувшейся во все стороны пустой однообразной равнины убивал всякую надежду на спасение. Воспоминание о давно исчезнувшей струйке дыма сидело в памяти, как заноза. А высившаяся недалеко от палатки снежная насыпь над ненадежной могилой Помеллы напоминала о том, что с каждым может случиться непоправимое.