Волки II. Дети ночи

Глава IX. Убить их всех

Били Бергея надсмотрщики основательно. Палками, ногами. С намерением не просто наказать, а непременно прикончить. Любому из несчастных доходяг для того, чтобы прервать эту бесконечную муку под неуместным на рудниках названием «жизнь» хватило бы и пары ударов. Кому-то и одного. Людобои были уверены, что лупят уже бездыханное тело, но не могли остановиться от злости, ибо сей скверный раб нанёс господам немалый убыток. Мало кого из невольников в шахте хватало надолго, их смерть не считалась значительным ущербом. Но вот «грызуны» ценились. Надсмотрщикам мерещилось наказание за недосмотр, вот и вымещали злобу и страх на юноше.

В полумраке подземелья, слабо освещённого лампами, что они принесли с собой, никто не проверял, жив ли ещё раб. Никому и в голову не пришло усомниться в том, что он в самом в начале избиения отбыл к своим варварским богам. Его бросили в каникуле. Скорее в назидание остальным. Трупы Аорса и Ыы вытащили из шахты.

Вместо убитых «грызунов» Фуфидий, злющий как сам крылатый погонщик, вручил кирки другим рабам, но, когда вечером подсчитали накрошенную породу, её оказалось куда меньше, чем обычно добывали Аорс и Ыы.

За это надсмотрщики сорвали злобу уже на всех рабах в каникуле. Ещё двоих забили до смерти. Утащили.

А Бергей всё там и лежал, где бросили.

Ушастый, человек в перенесении побоев многоопытный, отделался легче других, во время экзекуции смог затеряться во тьме и всего лишь раз получил палкой по спине. Позже он подполз к Бергею, пощупал биение жилки на шее, приложил ухо к груди покойника и удивлённо пробормотал:

— Да он дышит!

Никто на его слова не обратил внимания. Рабы стонали, тихонько подвывали, скулили.

Спустя какое-то время, может на следующий день, что точно определить было весьма непросто, в куникулу явился некий начальник повыше Фуфидия. Вольноотпущеник. Механизм добычи колотого сланца разладился, требовалось оценить масштаб бедствия для наладки.

Он велел убрать из забоя ещё троих доходяг, что готовились протянуть ноги от побоев и крайнего истощения. Они уже не могли работать. Лечить их, конечно, никто не собирался. Их убирали, чтобы не занимали место в цепи передававших корзины с породой, и не жрали кашу.

Вольноотпущеник поорал на Фуфидия за то, что тот загнобил столько рабов быстрее обычного и допустил смерть «грызунов». Потом пообещал доставить новых. Погрозил карами, если после этого каникула не заработает, как прежде в течение суток.

И, наконец, велел убрать «труп».

Бергея волокли за руки. Голова его безвольно болталась, а острые камни в кровь разодрали ноги. Юношу вытащили из подъёмника. Бросили на землю. Пинком перевернули на спину.

Здесь, наверху, светило солнце, и когда лучи его резанули юношу по глазам — он застонал.

Вот тут у надсмотрщиков случилась медвежья болезнь.

Людобои всполошились.

— Лемур… — прошептал один из них.

Другой полез за пазуху, вытащил висевший на шнурке медный фасцин, и, стуча зубами, зачастил:

— Лярва, уходи…

— Да не, — неуверенно пробормотал побледневший Фуфидий, — не может быть…

— Он же дохлым был! К кашеварам надо бежать! Бобы просить!

— Янус, защити от зла… Абрасакс…

— Не поможет! Время не то! Спасайтесь!

— Стоять! — рявкнул Фуфидий, — это не лемур! Просто вы, дармоеды, ничего не способны сделать, как надо! Не добили, ротозеи!

— Да не может быть! Отделали на совесть. Человек не вынесет такое! Это тварь Оркова…

Фуфидий присел на корточки рядом с Бергеем. У того дрогнули веки.

Надсмотрщик прикусил губу. На юноше действительно не было живого места, но он каким-то чудом категорически не желал умирать.

— В яму его? — спросил кто-то за спиной Фуфидия.

— Ты что? — возразил ему другой надсмотрщик, — а вдруг он и там не сдохнет?

— Тащите на крест, — распорядился Фуфидий.

Рабов здесь распинали совсем редко. Зачем такие излишества? Тут мало кому сил хватало бунтовать. Так что на кресте оказывались лишь те, кто пытался сопротивляться по прибытии на рудники. Некоторые бедолаги, понимая, что их ждёт, даже закованные в цепи бросались на охрану, намереваясь подороже продать свои жизни. Таких всегда были считанные единицы, ибо человек до последнего на что-то надеется.

При въезде на рудник располагался «рынок», где шла первичная сортировка рабов. Там и стояли три креста. Сейчас они пустовали. Устроены были так, чтобы можно их опустить на землю и снова поднять. Не ладить же каждый раз новый крест для очередного строптивого раба?

Пока Бергея тащили к месту казни, он балансировал на тонкой кромке сознания, то приходя в себя, то вновь проваливаясь в небытие. Все эти вспышки света и тьмы после убийства «грызунов» в его памяти не сохранились.

Когда его разложили на опущенном кресте и уже собирались продырявить запястья, раздался голос:

— За что это его?

Голос принадлежал Гнею Косконию, работорговцу. Тот только что доставил из Амфиполя три телеги с клетками, в каждой из которых сидело десять обречённых. Уже собирался в обратный путь, но необычная суета надсмотрщиков привлекла его внимание.

Те неплохо знали Коскония, он был постоянным поставщиком двуногого скота в здешние душегубки. Фуфидий поприветствовал его и рассказал, за что распинают раба.

— Убил двоих «грызунов»? — удивился работорговец, — интересно. На вид мальчишка совсем.

— Но жилист, — отметил его помощник-вольноотпущеник, тоже подошедший посмотреть, что происходит, — готов поспорить, что парень вынослив.

— Это верно, — подтвердил Фуфидий, — сукин сын невероятно живуч. Мои ребята отработали его на славу, а он всё ещё дышит.

— Интересно, — повторил Косконий, разглядывая Бергея.

К ладони юноши приставили большой гвоздь. Людобой с молотком примерился.

— Постой! — воскликнул работорговец.

— Что такое? — удивился Фуфидий.

— Ты знаешь, Фуфидий, что-то в этом парне просматривается… многообещающее, — проговорил работорговец, сложив руки на груди, — я бы у тебя его купил.

— Зачем он тебе?

— Перепродам Креонту.

— Ха! — воскликнул один из надсмотрщиков.

Фуфидий тоже скептически усмехнулся.

— Чего тебя так веселит? — поморщился Косконий.

— Да это просто кусок отбитого мяса. Он скоро уже загниёт. Ты не довезёшь его до Амфиполя.

— Вам тоже никакой выгоды с его смерти, — возразил работорговец.

— Ничего. Повисит немного, повоняет. В назидание дуракам.

— Фуфидий, ты хочешь отказаться от денег? Не заболел часом?

— Да я твои сберегаю, господин, — расплылся в улыбке надсмотрщик, — скверная сделка. Будешь потом нам пенять, за обман. А мы безо всякого обмана. Плохой раб, негодный.

— Сам рассказал, как вы все тут обосра… — Косконий запнулся, усмехнулся и поправился, — поразились его живучести. А что кусок мяса — так для мясника и покупаю. И даже то, что оно отбитое, Креонту поглянется. Он знает толк в отбивных. Сдохнет — значит сдохнет. А если отлежится и оклемается — кто знает, может далеко пойдёт.

— Пятьдесят денариев, — сориентировался Фуфидий.

— Богов побойся! — возмутился работорговец, — ему красная цена — десять.

— Сорок.

— Двадцать.

— По рукам! — заулыбался Фуфидий, — сегодня же выпьем за твоё здоровье, почтенный Косконий!

Работорговец повернулся к помощнику:

— Парня — в клетку. И деньги принеси.

— Рискуешь, господин, — покачал головой тот.

— Ты забыл, что лучших мальчиков Креонта я привёз ему тоже весьма помятыми.

— Но не до такой степени.

— Посмотрим.

Косконий присел на корточки рядом с Бергеем, который всё ещё лежал на кресте. Юноша открыл глаза.

— Посмотрим, — повторил работорговец.

Бергея бросили в деревянную клетку на колëсах и вскоре под их мерный скрип он опять провалился в забытье.

Когда вновь пришёл в себя, оказалось, что из отрогов Пангейона они уже выбрались и повозки Коскония катились по ровной дороге мимо оливковых рощ и фаланг кипарисов.

— Пить… — прохрипел Бергей.

Два человека, сидевших на козлах, обернулись. В одном из них юноша узнал работорговца. Другой был, верно, возницей.

Косконий просунул в клетку небольшой мех с водой. Бергей не без труда вытащил пробку и начал жадно пить.

Глядя на его дрожащие руки, возница покачал головой и пробормотал:

— Столько денег на ветер…

— Не на то ты смотришь, — возразил работорговец, — гляди — он сидит, пьëт. А утром был трупом. Много времени прошло?

Возница пожал плечами:

— Тебе виднее, господин.

Вскоре Бергей пришёл в себя настолько, что смог осознать — его везут по той же дороге обратно. И даже усмехнулся — в обе стороны прокатился избитым до полусмерти.

О том, что ждëт его в конце пути он и не пытался гадать. Подумал только, что хуже мучения, верно, сложно измыслить.

Он просто лежал и смотрел, как за решëткой плыли облака. Вечером, когда встали на ночлег, не отказался от каши. Он понял, что умирать, похоже, в ближайшее время совсем не обязательно, а значит потребуются силы.

Юноша потянулся, покрутил головой, разминая затëкшие мышцы. Не видел, как внимательно следит за ним Косконий.

На следующий день, не доехав до большого моста повозки работорговца повернули налево, на юг. Вскоре впереди показался город.

Две телеги Коскония поехали к воротам, но он сам, обменявшись парой слов со своими людьми, свернул в сторону виллы, что стояла недалеко от дороги.

Их без разговоров впустили внутрь. Бергей огляделся. Встречали прибывших несколько крепких мужчин в стëганных безрукавках. Они поигрывали палками и плëтками.

Косконий сошëл на землю. Навстречу ему вышел худой немолодой мужчина с внушительным хищным орлиным профилем, одетый в коричневую тунику. Короткие седые волосы, залысина.

— Хо, Косконий! — воскликнул «Клюв», как мгновенно окрестил его про себя Бергей, — я не ждал тебя так рано. Думал, ты посетишь меня уже после Нептуналий.

— Я в общем-то и не собирался заезжать, — кивнул работорговец, — но в Скаптесиле купил с оказией интересного раба. Подумал, что тебе, дорогой Секст, он тоже приглянется.

Хозяин виллы по имени Секст подошëл к клетке и посмотрел на Бергея. Прищурился.

— Этот? Какой-то он помятый. Как будто его кто-то пожевал и выплюнул.

— Так и есть! — усмехнулся Косконий, — гора его выплюнула! Не смогла переварить. Ты не смотри, что он такой заморенный. Парень невероятно живуч. Ты бы видел, как его отделали парни Фуфидия. Живого места не было. А сейчас, смотри, заживает, как на собаке! И прошло всего два дня! Думаю, он тебе подойдëт.

— Достаньте его, — велел Секст своим людям, посмотрел на Коскония и уточнил, — ты ведь позволишь?

— Конечно, — улыбнулся тот.

Бергея вытащили из клетки. Он не упирался. Заметил, что на ногах стоит уже довольно твëрдо. Эта способность быстро приходить в себя его давно не удивляла.

Секст приблизился и бесцеремонно раскрыл юноше рот. Тот и теперь не сопротивлялся, но, когда «Клюв» убрал руки, скривился злобно и насмешливо, глядя на римлянина исподлобья.

Секст посмотрел на Коскония.

— Изрядно наглая рожа для этакого сопливца. И, говоришь, живуч? Сколько ты за него отдал?

— Пятьдесят денариев.

— Мне-то не ври, дружище. Я готов поверить, что за того пафлагонца ты и верно заплатил двести сестерциев. Но этот щенок стоит не больше сотни.

Косконий скривился. Барыш в пять денариев его не слишком вдохновлял.

— А вдруг это будет второй Гектор? Кстати, не слышно, как он там?

— Не знаю. Надеюсь, сдохнет. Попил он моей крови изрядно.

— Ну вот, а парень его превзойдёт и отплатишь Помпонию сполна.

— Да с чего ты взял? Это бабушка надвое сказала. Пока я вижу заморенного дрища.

— Просто ты, Секст, не ездишь в Скаптесилу и не видишь, какие они там, эти доходяги. Вспомни, ты мне жаловался на того непослушного сирийца. Скариф огулял его палкой. А когда я приехал снова через пару нундин, тот всё ещё не встал! А этот мальчишка уже через два дня стоит на ногах! Или ты мне не веришь?

— Верю. Но он не стоит пятидесяти. К тому же Гектор попал к Помпонию в семнадцать. А этому же лет пятнадцать. Не меньше года откармливать. Если не все два. Сплошные расходы.

— Сорок.

— Чего сорок?

— Денариев.

— Тридцать, — отрезал Секст.

— Тридцать пять.

— По рукам.

— Ты не теряешь хватку, — одобрил Косконий.

— Да не. По правде сказать — размяк и обленился. А времена ныне непростые. С одной стороны — цезарь проявил невероятную щедрость. Но с другой — у меня тут сейчас убранное поле. Чуть ли не сначала придётся начинать.

— У Помпония дела не лучше.

— Только тем и утешаюсь. Останешься на обед?

— Когда отказывался от твоих восхитительных разносолов? Конечно останусь. Кстати, как там тот пафлагонец? Уехал в Рим?

— Нет, придурок позволил себе пустить кровь на Луперкалиях.

— А-а… Ну вот увидишь, этот парень не таков.

Бергея увели со двора и втолкнули в тесную каморку с маленьким окошком почти под потолком, крепкой дверью и лежанкой с набитым соломой тюфяком. Довершало скудную обстановку вонючее ведро.

Когда стража удалилась, он внимательно осмотрел дверь, попробовал толкать. Засов, похоже, был крепким.

Бергей доковылял до кровати, лёг на кровать и закрыл глаза.

Вспомнили про него под вечер. Солнце ещё не зашло, но двор, в который юношу вывели, уже погрузился в полумрак. Только черепичная крыша отливала медью.

Охранник подвëл Бергея к двум мужчинам. Одним из них был «Клюв». Второй, широкоплечий и мускулистый, практически квадратный, стриженный коротко, почти наголо, похлопывал палкой по ладони.

Он шагнул к Бергею, упëр палку ему в грудь.

— Ты из этих косматых говноедов-даков?

Бергей не ответил.

— Не стоит с этого начинать, — оценил его молчание здоровяк.

Удара палкой Бергей не увидел. Скривился, но скорее не от боли. Его весьма уязвило само это неуловимое движение.

— Стало быть, быстро поднимался? — спросил здоровяк.

Бергей не ответил.

— В общем так. Как тебя звали прежде, нас не интересует, — спокойно заявил доктор, — пока будешь Стабиула. И если окажешься не бесполезным куском говна, в чём я сильно сомневаюсь, то может быть, заслужишь погоняло поприличнее.

Бергей выдержал его взгляд, а затем демонстративно осмотрелся по сторонам. Во дворе, посыпанном песком, обнаружилось несколько странных деревянных сооружений, назначения коих он не понял. Одну из стен лениво подпирали, сложив руки на груди, двое мускулистых парней. Они что-то вполголоса обсуждали, поглядывая на юношу и скаля зубы.

— На меня смотри, — угрожающе прошипел здоровяк.

Бергей снова сцепился с ним взглядом.

— Ты понял, куда попал?

Юноша медленно помотал головой. Он действительно до сих пор не мог сообразить, что это за место.

— Ты, отродье шлюхи, теперь собственность почтенного Секста Юлия Креонта, владельца лучшей школы гладиаторов в Македонии. Здесь из подобного тебе говна лепят мужчин, титанов, богов арены. И если в тебе, дрисня ты жидкая, найдётся толика стали, то может твоя никчёмная жизнь обретёт смысл. Будешь убивать людей, есть досыта, пить допьяна и трахать лучших «волчиц». Ну или быстро кончишься. Моё имя Скариф. Но ты будешь звать меня Наставником. Всё уяснил?

— Достаточно, — ответил Бергей, — ты оскорбил мою мать. Я тебя убью.

Вновь свистнула палка. На сей раз Бергей ждал удара и смог уклониться, но успех оказался кратким. Скариф нисколько не смутился промахом и кистевым вращением достал юношу. А потом ещё раз. И ещё.

— Может и убьёшь. Лет через пять. Но скорее раньше сдохнешь.

Удары сыпались градом. Бергей упал на колено, прикрывая голову.

— Достаточно, — подал голос ланиста, — Скариф, ты бьёшь его, будто он взрослый.

— Сопля чрезвычайно дерзкая для такого дрища, господин, — ответил доктор.

— Ну так надо откормить его. Завтра посмотрим, из какого он теста.

Сказав это, Креонт удалился.

— Вставай, убивец, — велел Скариф тоном совсем не злобным, а даже, странное дело, каким-то участливым, заботливым, — сейчас пойдёшь на ужин, а потом спать. Завтра трудный день. Парни всё дерьмо из тебя выбьют. Ступай вон за тем малолеткой.

Он указал палкой на мальчишку лет десяти, ожидавшего поодаль.

Тот отвёл Бергея в небольшой тёмный зал со столами и лавками. Зажёг лампу. Поставил перед юношей большую миску ячменной каши, щедро сдобренной салом. Принёс кружку кислого вина и лепёшку. И сел напротив.

Бергей покосился на него исподлобья. Мальчишка был довольно смугл, черноглаз. Ещё во дворе, в последних лучах заходящего солнца Бергей обратил внимание, что густые всклокоченные волосы провожатого горят рыжим пламенем.

Мальчишка прямо-таки источал любопытство.

— Тебя ведь не для кухни купили? — спросил он дружелюбным тоном.

— Похоже, что нет, — буркнул Бергей, сунув ложку в рот, — а ты кухонный раб?

— Я буду гладиатором, — насупился мальчишка, — самым великим из всех. Мой отец был воином. И я стану.

— А откуда твой отец?

— Он из галатов, — сказал рыжий с гордостью.

Бергей, будучи отпрыском благородного рода, был образован, как подобает тарабосту и, конечно, имел некоторые познания о многих народах, живущих вокруг Дакии и даже не очень близко к ней. Разумеется, был наслышан и о галатах, родичах соседей даков, теврисков и скордисков. Эти высокие, светлокожие и светловолосые или рыжие усачи некогда огнём и мечом прошлись по Элладе, разорили Дельфы, а потом переправились через узкое море и основали сильное царство.

— Из галатов? Ты, вообще-то, не похож на галата, — хмыкнул Бергей, — темноват.

— Здесь света мало.

Бергей взял в руку лампу, поднёс ближе к лицу мальчика. Усмехнулся.

— Всё равно темноват.

— Это потому, что моя мать сирийка, — смущённо буркнул тот.

Бергей подумал, что сирийцем парнишка быть явно не жаждал. Хотел в галаты.

— Как тебя зовут?

— Фламма, — ответил мальчик.

Пламя. Мать сирийка, отец галат, а прозвище римское.

— Тебя эти так зовут?

— Нет, — сердито ответил мальчик, — это я сам себе придумал. Когда стану великим гладиатором, весь Рим будет моё имя выкрикивать!

— Ясно. А эти как зовут?

— Минут, — буркнул мальчик, и добавил, — иногда ещё Скатон.

Бергей некоторое время ел молча. После рудничного прогорклого варева эта трапеза казалась пищей богов.

— А почему ты хочешь стать гладиатором? — спросил юноша.

— Потому что их все обожают. И подарки дарят. И едят они от пуза. И слава знаешь, какая? Когда кого убьют, то иногда даже статуи им ставят.

Гладиаторы.

Бергей пытался припомнить, что рассказывали друзья отца об этом обычае красношеих. По правде сказать — немного. Дескать, любят римляне кровавые зрелища. Норовят стравить друг с другом своих пленников и собираются большими толпами смотреть, как эти бедолаги режутся насмерть.

«Когда кого убьют».

«Когда». Не «если».

— Так их ведь убивают, — заметил Бергей, — на потеху красношеим.

— Кому? — не понял Фламма.

— Римлянам.

— Ну и что. Все умирают. Лучше так, чем до старости на кухне торчать, как старый Сальс.

Бергей вспомнил рабов-поварят в родительском доме. Он никогда не задумывался, довольны ли они своей долей. Сам бы он такой не желал. Но Фламма ведь, похоже, раб с рождения, другой жизни и не знал.

А мальчишка ещё добавил гирьку на весы, что измеряли преимущества бытия гладиаторов:

— И женщин им приводят красивых.

— Тебе рановато о женщинах думать, — фыркнул Бергей.

Фламма надулся. Смотрел, как Бергей куском лепёшки вычищает миску.

— Тебя, наверное, ретиарием сделают.

— Кто такой ретиарий?

— Это рыбак. У него трезубец и сеть. А я, когда вырасту, непременно стану секутором.

— А это кто такой?

— У него щит большой, как у легионера, меч, и шлем красивый. И он с ретиариями дерётся. А ещё лучше мирмиллоном, у него ещё красивше шлем.

— Значит, я стану ретиарием, а ты меня убивать будешь?

Фламма замялся. Не ответил.

Бергей отодвинул миску и подумал, что не представился. Называть своё имя римлянам он не собирался, да те уже дали понять, что им наплевать. Но к этому парнишке он почувствовал симпатию.

— Меня Бергей зовут.

На кухню заглянул стражник.

— Эй, новенький, ты закончил? Пошли.

Он отвёл Бергея обратно в камеру и запер.

От невероятно сытного ужина веки юноши налились свинцом, неудержимо клонило в сон. Он чувствовал, что сил ещё очень мало. Но мышцы почти не болели и кости не ломило, хотя кожа щедро расписана скверного вида кровоподтёками.

Борясь со сном, он обдумывал слова Фламмы.

Гладиаторы бьются насмерть.

И не голыми руками — оружием. Вот это, пожалуй, самое важное.

Эта внезапная перемена, новая напасть, Бергея совсем не напугала. Наоборот, он вновь увидел потерянный путь к спасению для себя и брата.

Из подземелья не было выхода, там его захлестнуло отчаяние, он хотел умереть. Но теперь совсем другое дело. Пусть они будут бить его, истязать. Наплевать. Он вынесет всё ради Дарсы. Эти дураки сами дадут ему в руки оружие.

И тогда он убьёт их всех.