Волки II. Дети ночи

Глава XVIII. Jugula! Verbera! Uге!

В полдень театр немного опустел. Часть зрителей отправилась домой обедать, но некоторые остались, достали из корзинок и прямо на каменных скамьях разложили сырные запеканки, многослойные пироги с сыром и мёдом, медовые жаренные шарики из теста, вытащили фляги с вином и мульсом, и принялись угощаться, не прерывая бесед и громко чавкая.

Тех, кто не принёс своего, выручали циркулаторы, что ходили по рядам с деревянными подносами, на которых лежала похожая снедь. Зазывали приобщиться к пище богов за малый асс.

Ещё за две нундины до Игр на форуме появилась большая надпись, гласившая, что: «Гай Вибий Флор с неизменной щедростью выставит на Нептуналии пять пар гладиаторов». Объявление о щедрости Софроники при этом совсем затерялось.

В сих горделивых надписях, прославлявших всем известного дуумвира и мунерария Флора, никогда не уточнялось, что он, обычно, брал на себя расходы по привлечению гладиаторов из Амфиполя, а Помпонию обязаны были платить эдилы, что они и делали по очереди. Меценатство же Софроники оставалось не на слуху и не так уж способствовало популярности вдовы. Кто знал про него, шептались, будто она так делает, дабы её перестали считать сагой. Хочет горожанам понравиться. Но их, умных, не проведёшь.

Пока местная греко-македонская публика обсуждала Еврипида, римляне горячо предвкушали предстоящее зрелище, ими более любимое.

— А кто будет-то? Помпоний же плакался, дескать продал всех.

— Я слышал — у Креонта тоже шаром покати.

— Целер с Персеем выступят?

— Нет, говорят, Фронтон отзвенел Помпонию только за тиронов.

— Тю-у-у?! Новички?!

— Да уж. К гадалке не ходи — зрелище, верно, будет жалкое.

— Может, ну его? Пошли лучше, выпьем?

— Чем тебе здесь не пьётся? Марк, разливай.

— Ну, я имею в виду — по-настоящему. А потом к девкам!

— Нет уж, на девочек Клепсидры у меня нынче того…

— Не встанет? Сатирион пей. Имбирь ещё хорошо.

— Не, это херня. Я на рынке одного катамита видел, деревянными членами торгует…

— Это для матрон.

— Дурак, не перебивал бы ты! Они заговорённые! Будешь с собой носить, тебе сам Приап в нужную минуту хер подымет!

— Сам дурак. Я говорю, на девок Филомелы у меня сегодня не звенит ничего.

— В смысле, яйца не звенят?

Через некоторое время народ принялся возвращаться в театр. К обоим входам подъехали повозки с клетками, в которых сидели гладиаторы. С одной стороны бойцы Секста Юлия Креонта из Амфиполя, а с другой местные, мальчики Гая Помпония.

Народ повалил смотреть, кто ныне участвует в кровопускании, благо в Филиппах отдельного помещения для гладиаторов не имелось и те ждали выхода, сидя в клетках, у всех на виду.

Кто-то ворчал, дескать, это убивает всю интригу, но, справедливости ради, на форуме всегда писали имя самого знаменитого бойца, что будет драться на ближайших Играх. Правда, не в этот раз, что лишь подстегнуло ворчунов, предрекавших унылое пыряние неумех. Если кому и выпустят кишки, то без огонька.

Предчувствуя такой исход, несколько человек принесли в театр тухлые яйца и у многих зрителей от тяжёлого запаха глаза на лоб полезли. С одного края кавеи даже началась потасовка.

Палемон стоял возле клетки, сложив руки на груди. К нему, тряся подбородками присеменил Помпоний.

— Готов?

— Всегда, — ответил помощник доктора.

— Смотри! — погрозил пальцем ланиста.

Подошёл мрачный Ферокс, из-за какой-то мелочи облаял возчиков, обстрелял глазами бойцов и обложил семиэтажной бранью.

— Что случилось? — спросил Помпоний.

— Креонт привёз Феррата и Аякса.

— Не продал? Ах он пёсий сын! — побледнел ланиста, — и где теперь тот членоед, что втирал мне, будто будут одни тироны?

— Что-то случилось? — спросил Палемон.

— Случилось… — буркнул ланиста, — конец тебе, ты проиграл. Жаль только, с моими парнями.

— Там Аякс и Феррат, — объяснил Ферокс, — «Железный» из наших по плечу Персею. Если очень повезёт. Аякса может Урс вытянет.

— Так в чём же дело? — спросил Палемон, — не поздно переиграть.

— Поздно! — взвизгнул толстяк, — Фронтон дал денег на тиронов! Если выставлю опытных, что их потеря нанесёт мне чудовищный убыток. Кто же останется?

Палемон пожал плечами и посмотрел на сидящую в клетке пятёрку.

Дракон из даков. С ним всё ясно, свежее приобретение. Как его на самом деле зовут, Помпония не интересует, но у него наколка сажей на левом плече — волкоглавый дракон. Ланиста специально сделал парня гопломахом, чтобы наколку не закрывал от зрителей большой щит. У ретиариев её бы скрыл наплечник-галер. Так что гопломах.

Карбон — эфиоп. Или откуда-то дальше, пёс их разберёт, загорелых. Этот, как раз — ретиарий.

Пруденций. Этот из домашних рабов, за что-то провинился бедолага. Помпоний настоял, чтобы в пятёрке был «фракиец». Парень трусоват, хотя и весьма умён и сложён неплохо. Палемон выбрал его в надежде, что с головой тирона сможет разобраться, а двигался тот неплохо.

Книва, маркоманн, будет выступать, как секутор. Попался прошлой осенью, когда его соплеменники вырезали пару ветеранских усадеб в Паннонии, но нарвались на бравых парней из Второго Вспомогательного. Совсем молодой, подвижный.

И, наконец, пятый. Тоже германец. Тоже секутор.

Из назначенных ему тиронов, Палемон особо выделил именно его, Ретемера. Среди них он был самым великовозрастным, ему уже исполнилось двадцать девять лет и годами он превосходил даже весьма опытных Персея и Целера, которые ныне оказались сильнейшими гладиаторами Гая Помпония.

Ретемер происходил из племени хаттов, но при этом на латыни говорил едва ли не лучше Палемона. Он умел читать и писать, прекрасно считал и если бы не светлые волосы, едва ли кто-то заподозрил бы в нём германца.

Судьба ему выпала удивительная. За двадцать лет до его рождения, хатты в очередной раз насмерть схватились с соседями, гермундурами, за месторождения соли на реке, которую римляне называли Висугрис. Хатты считали себя свободными людьми, а гермундуров римскими подстилками, ибо те вкусили немало прелестей жизни в окружении кастеллов и лагерей легионов и уже давно не буянили против власти цезарей. Не удивительно, что римляне, напрямую не вмешиваясь в разборки варваров, всё же благоволили и оказывали некоторую помощь гермундурам. Тем в итоге соль и досталась.

Но разве можно просто так от неё отказаться? В варварских лесах соль куда ценнее золота, вот хатты и не смирились. Однако, обескровленные поражениями, они довольно долго копили силы, пока, наконец, не решились начать новую войну. Но на этот раз за них взялись уже римляне и легаты Домициана отодрали варваров в хвост и в гриву.

Ретемер оказался одним из многих младших сыновей вождей, отданных после этого разгрома в заложники. Ему тогда было всего пять лет.

Впрочем, детство мальчику досталось совсем неплохое. Он воспитывался в семье дуумвира Колонии Агриппины, Квинта Туллия Целера. Разумеется, не совсем, как родной сын, но и не как раб. Дуумвир и родных детей, и заложников растил в строгости, но образование и тем, и другим дал равное. Достойное. В шестнадцать Ретемер был в качестве контубернала легата зачислен в Первый легион Минервы, который стоял в Колонии. Командовал им в ту пору Квинт Сосий Сенецион, консул нынешнего года.

Жизнь текла своим чередом, всё у юного варвара было хорошо. На латыни он говорил лучше, чем на родном языке. О родных отце и матери не вспоминал. Обещали гражданство. Постоянно торчал на виду возле легата. Некоторые начальники уже заранее его стали в шутку звать Квинтом Туллием. Но тут он сам себе всё обговнял. Причём сделал это с большим удовольствием. Ретемер наградил двойней дочку одного из декурионов Колонии. Тот пришёл в ярость, поднял все связи, дабы мерзавца примерно наказали. Сенецион долго размышлял, что делать с блудливым засранцем, а того в легионе прозвали — Ретемер — Быстрый Хер. Что недвусмысленно указывало на когномен его воспитателя. Туллий тоже совсем не обрадовался этим новостям.

В результате приговор был и суров, и мягок одновременно. Никакого гражданства. Ретемера перевели в торментарию, в команду вольнонаёмных фабров, благо за годы службы контуберналом он нахватался много всякого и с какой стороны к машинам подходить имел понятие.

Двухкратный новоиспечённый дед таким решением не удовлетворился, но тут начались войны с даками, легион отправился на Данубий, а командование им принял Элий Адриан. Под его началом Ретемер обстреливал и Красную Скалу, и Сармизегетузу, но дальше вместо почестей случилась беда.

Он сам не сразу понял, что произошло, давным-давно позабыв о своём статусе заложника. Просто в один пасмурный день поздней осени его вытащили из палатки, скрутили, и без всяких разговоров запихнули в клетку на колёсах. Которая в конце концов приехала сюда, в Филиппы.

По ночам, ворочаясь на койке, он долго пытался понять, что произошло. За что с ним так? Несправедливо. Беззаконно. А дело, оказалось, совершенно банальным. Старший брат, который давно забыл о существовании младшего, пользуясь ослаблением германского лимеса, ограбил на реке большой караван лодок гермундуров с солью и при этом поубивал некоторое число римлян. Добросовестное начальство провинции не только обеспечило возмездие, но и сообщило об инциденте по инстанциям. Дошло и до Адриана. Тот раздумывал недолго. Подумаешь, парень воевал. Подумаешь, выступление на север на носу. Наказание должно быть неотвратимым даже для граждан, а он не гражданин. В таких случаях заложника ждала удавка, но Публий Элий проявил некоторое милосердие с учетом каких-никаких заслуг фабра.

Хотя, это с какой стороны посмотреть. С точки зрения римлян сделать человека живым мертвецом — это ужас ужасный. А тут ещё и законность шита белыми нитками. Когда-то из-за такого полыхнуло по всей Италии.

Но эти соображения, если и пришли Адриану в голову, то на его решение не повлияли. В ту пору он был очень зол, раздражён и на всех срывался.

И отдали несостоявшегося Квинта Туллия Ретемера в гладиаторы, а поскольку как раз тогда в канабе Апула крутился Гай Помпоний, он его и прибрал к рукам.

Здесь, в Филиппах, германец мигом нажил врага в лице Целера. А просто из-за имени. Ибо ланиста со смехом разболтал всю подноготную нового гладиатора доверенному рабу, а тот всей школе. Моментально понеслись шутки. Целеру не понравился ещё один Целер. Вернее, Недо-Целер.

Первое время германец, конечно же, был очень подавлен, но постепенно осмыслил своё новое положение, начал свыкаться с ним. По натуре он не был угрюм и замкнут. Напротив, весьма разговорчив. Ну а как же ещё убалтывать девушек подарить ему самое ценное, что у них имеется? Дочка декуриона ведь не была единственной, просто оказалась невезучей. То есть плодовитой.

В результате Палемон на четвёртый день знакомства с тиронами уже знал об одной прелюбопытной истории, что произошла в окрестностях Апула в прошлом декабре.

А когда узнал, то, придя домой, перепугал Дарсу, затискав его в объятиях. Весь вечер был чем-то очень возбуждён, говорил невпопад, выпил вина, а потом зачем-то долго втирал Ксенофонту, что тот дармоед и бездельник. Кот слушал очень внимательно.

Хатт, который в Апуле слышал много всякого, оказался для Палемона даром свыше, ибо избавил от необходимости… рассказывать сказки.

Вот тогда Ферокс и заметил, что навязавшийся помощник вечерами собирает пятёрку на кухне и вещает странное. Поварята донесли, что он рассуждает о ликантропах. Их повадках и особенностях. И как с ними бороться. И не только с ними. Ещё с разными другими… не людьми.

Ферокс сообщил хозяину. Помпоний аж лицом потемнел. Слухи в канабе Апула его, разумеется, не миновали. А как иначе? Там три легиона тряслись, не то, что всякие торгаши в канабе.

Ланиста вызвал Палемона на разговор, но тот не получился.

— У нас уговор, — напомнил Палемон, — если эти пятеро переживут Нептуналии, я буду делать с ними всё, что хочу. Разумеется, со всем почтением к твоей собственности, дорогой Помпоний.

— А что ты хочешь? — раздражённо барабанил пальцами по столу ланиста.

— А вот это только моё дело.

— Я раньше думал, что ты намерен кого-нибудь ограбить. Но теперь вижу, что ошибся. Ты безумен. Неужели и правда собираешься охотиться на ликантропа?

— Не забивай этим себе голову, — посоветовал помощник доктора, — а то станешь ещё пухлее.

— И где здесь у нас ликантропы? Или ты в Апул собрался? Тогда огорчу. Мы договаривались, что гладиаторы поступают в твоё распоряжение в пределах провинции.

— Я помню.

— Помнит он…

Ланиста вдруг похолодел. А что, если не безумен? Ведь там, в Дакии, никому и в голову не пришло усомниться. Десятки свидетелей нашлись. Он тогда уже из Апула уехал, но задержался в Колонии Ульпии и сплетни догнали. Потом до самой Дробеты от страха трясся и озирался по сторонам.

Неужели здесь, в Македонии, тоже?

— Я свободен? — спросил Палемон.

— Нет! — взвизгнул Помпоний, — не отпускаю! Признавайся! Это правда?

Здоровяк демонстративно сложил руки на груди и замер, всем своим видом показывая, что продолжения не будет. Пришлось ланисте его отпустить, но сам он с той минуты потерял покой и сон. Дураком Гай Помпоний не был, вот и здесь сумел сложить два и два — загадочное убийство, с которым всё ещё носится угрюмый Калвентий Басс, пережитое в Дакии, и загадочное поведение помощника доктора.

И тогда Гай Помпоний велел достать из подвальчика виллы амфору самого крепкого вина, к которой немедленно и приложился.

От страха.

Кавея набилась до отказа, чего не наблюдалось на «Паламеде». Публика уже начала скандировать: «Начинайте!»

Палемон посмотрел на своих бойцов и сказал:

— Спокойно, парни. Вы всё сможете.

Прибежал помощник эдила и велел гладиаторам строиться для помпы. Касты вывели всех из клетки и повели к проходу на орхестру. Запели трубы, зрители загудели в предвкушении.

Ланиста ушёл занимать своё место, с Палемоном остался Ферокс, Урс и Персей. Последние не сидели в клетке, а могли перемещаться свободно. Оружия, правда, у них не было.

— Щедростью достойнейшего Гая Вибия Флора… — с орхестры, которая ныне служила ареной, хотя и не была посыпана песком, донёсся голос эдила Инсумения Фронтона.

Славословия в честь мунерария потонули в нетерпеливом рёве толпы.

Помпа длилась недолго. Кто-то ворчал, что смотреть особо и нечего. Гладиаторы, обойдя орхестру по кругу, вернулись в клетку.

Их место перед зрителями заняли тироны Помпония из числа тех, кто вообще ещё ничего не умеет. Они вышли без щитов, с деревянными мечами и началась прелюдия. На эту бескровную беготню никто смотреть не хотел, кавея раздражённо гудела.

Наконец, предварительные ласки публики закончились, она достаточно завелась, и Фронтон вышел вперёд объявлять первый бой.

–… наш гость, великолепный Секст Юлий Креонт, представляет…

Рёв тысячи глоток.

–… Против него выйдет стремительный Дракон! Гопломах!

Дракон ушёл в сопровождении Ферокса. Палемон ещё раз бросил взгляд в сторону оставшихся и отправился следом.

На первые два боя эдил выставил новичков. Гопломах от Помпония и мирмиллон от Креонта.

Дракон, вооружённый маленьким круглым щитом и кинжалом, которые держал вместе в левой руке, а также копьём в правой, изображал греческого воина, хотя и совершенно непохоже, ибо римляне не видали таковых уже несколько веков. Тем не менее, обыватели греки, коих в Филиппах всегда была ровно половина, его немедленно освистали.

Помпоний прекрасно знал, что гопломахи популярны лишь в Италии, но эдилы требовали разнообразия.

— Начинайте!

Дракон принялся кружить вокруг мирмиллона. Перемещался легко, хотя его изрядно сковывали толстые стёганные обмотки-фасции на каждой ноге от ступни до паха. Однако и на плохо гнущихся ногах, практически на пальцах он порхал, как бабочка. Ещё бы и жалил, как пчела, вот только мирмиллон заученно прикрывался своей «дверью» и не предпринимал никаких активных действий. И правда — новичок.

Так они некоторое время покружили, подзуживаемые нетерпеливой толпой, которая постепенно начинала гудеть, недовольная пассивностью бойцов.

Мирмиллон не атаковал, однако и не подставлял копью дака никакой добычи. Кроме, разве что лица, закрытого решетчатой маской.

Его Дракон и прощупал, но мирмиллон не держал подбородок на кромке щита, как сей вид «ячменников» наставляли для борьбы с «фракийцами». Потому резко дернул щит вверх и спасся.

Вот только закрыл себе обзор и Дракон, выпустив из рук маленький, практически кулачный щит, оставил в кулаке кинжал, нырнул мирмиллону в ноги и полоснул. Тот заорал, хотя зрителей перекричать было невозможно.

Дракон, не теряя ни секунды, уронил противника на каменные плиты, наступил коленом на руку с мечом и сунул под шлем кинжал.

После чего повернулся к дуумвирам, сидевшим в первом ряду.

Вибий Флор и Валерий Валенс переглянулись, потом обернулись к толпе. Та, ещё не слишком перевозбуждённая видом крови, явила благосклонность.

Флор встал, вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами.

Толпа притихла.

Пальцы дуумвира сжались в кулак.

Меч в ножны!

Дракон поднялся с колен и отошёл в сторону. Мирмиллон медленно встал на четвереньки.

Не сегодня.

— Выдохнул? — повернулся Помпоний к Палемону.

Тот лишь улыбнулся уголком рта.

Следующий бой вышел совсем простым. Карбон совершенно доминировал над бойцом Креонта. Тот двигался столь неуверенно, что чёрный обнаглел и даже начал обращаться к зрителям, принимая горделивые позы и потрясая трезубцем.

— Режь! Бей! Жги! — скандировала толпа, бранилась, требуя крови, а не театра.

Мирмиллон Креонта несколько раз порывался атаковать, но подвижный ретиарий танцевал вокруг него что-то варварское и разве что задницу не показывал.

А потом первым же броском сети зацепил ею гребень шлема, уронил бедолагу и приставил трезубец к горлу.

И снова меч в ножнах, хотя зрители явно остались недовольны.

В перерывах между боями на орхестру выбегали мимы и акробаты. Гибкая девушка в коротенькой эксомиде, обнажавшей правую грудь, жонглировала яблоками, которые затем пронзил метательными ножами её партнёр, молодой человек, сложённый, как Аполлон.

Фронтон наблюдал за этим представлением, прислонившись к ограждению орхестры подле своего коллеги.

— Как-то пока без огонька, — отметил Филадельф.

— Зато не так дорого, — возразил Фронтон.

— Скаева будет орать, что ты оскорбил народ своей неслыханной жадностью.

— Да? А где бы он нашёл сейчас других гладиаторов?

— Кого это волнует? Главное орать погромче.

— Да плевал я на него, — отмахнулся Фронтон.

— Не скажи. От таких как он беды больше, чем от разбойных и всяких там эмпус.

Фронтон снова махнул рукой, дескать: «Оставь».

Тем временем акробаты закончили представление.

Эдил вышел в центр орхестры и провозгласил:

— А теперь первый из двух главных боёв!

— Ага, уж такой главный! Всего-то третий! — раздался чей-то возглас.

— Позор эдилам! — послышался вопль Муция Скаевы.

Фронтон поморщился, но продолжил:

— …украшение сегодняшнего дня! Кто вы думаете?

— Чё так мало!

— Это Аякс-великан — оплот и защита ахейцев! Вот он сам, со щитом необорным своим семикожным, дышащий бурною славой!

— Аякс!

— Порви его!

–… против «фракийца» Пруденция!

Ферокс открыл клетку.

— Выходи, парень.

Пруденций, бледный, спрыгнул на землю.

— Спокойно, — добавил Палемон, положив руку на плечо гладиатору, — бодрее двигайся. Аяксом не назвали бы подвижного бойца. Он силён неподъёмным щитом семикожным, который там славят, а не скоростью.

Пруденций надел бронзовый шлем с грифоном на гребне.

На орхестру-арену первым вышел мирмиллон Креонта. Действительно, невероятно здоров. Щит у него, правда, был не таков, какой воспевал Гомер. Обычный легионерский скутум.

Появление Пруденция толпа встретила свистом — многоопытные в зрелищах обыватели раскусили «фракийца» в одно мгновение. Боится.

По рядам зрителей покатилась волна негодования.

— Откуда такого вытащили?

— Смотри-смотри, это не лужа под ним?

Пруденций вступал на каменные плиты так, будто к каждой его ноге привязали гирю весом в талант. Шаркающей походкой, едва не на полусогнутых.

Мирмиллон ожидал расслабленно. Тяжеловес, настоящий откормленный «ячменник». Да уж, явно не тирон, тот бы просто не успел наесть столько сала на пузе.

Пруденций приблизился.

— Начинайте! — взмахнул рукой Фронтон.

Вальяжный мирмиллон, однако, не стал красоваться далее и положил подбородок шлема на верхнюю кромку щита. Тот прикрыл всё его массивное тело до коротких понож.

Пруденций приближался очень осторожно. Он попытался отдалить от себя мирмиллона наложением щита. Со скутумом у него получилось бы успешнее, чем с более короткой пармулой.

Аякс бросился вперёд, едва не сбив фракийца с ног. Меч змеёй метнулся в ноги Пруденцию, скользнул по поношу, вспорол обмотку на ноге. «Фракиец» спасся, проворно отскочив. Мирмиллон продолжил напирать, как взбесившийся слон, уколол в шею, Пруденций отбил клинок щитом, после чего разорвал дистанцию, отпрыгнув на три шага.

Толпа разочарованно загудела.

— Убей труса! Рази его!

Пруденций побежал вокруг мирмиллона, зрителям это ещё меньше понравилось, в него полетели огрызки яблок, а одно из тухлых яиц смачно разбилось о шлем.

Театр взорвался хохотом и принялся рукоплескать бросавшему.

А на обмотке левой ноги «фракийца» проявилось багровое пятно. Он начал прихрамывать.

Мирмиллон приближался.

Пруденций, несмотря на рану, вдруг принялся «раскачивать» противника. Он перемещался перед ним непредсказуемыми скачками, рывками.

— Давай, «грифон»! — раздался чей-то неожиданный возглас.

Мирмиллон разозлился, вытянул вперёд щит горизонтально, пару раз толкнул Пруденция кромкой, вынуждая отступить. Попытался снова пройти в ноги. Неудачно.

Толпа совсем завелась и требовала более активных действий от обоих.

Мирмиллон давил, «фракиец» пятился. Кровь капала на плиты орхестры.

Палемон сжал зубы. Ферокс сплюнул и выдал свой вердикт:

— Покойник.

Аякс, зарычав, ударил кромкой щита в голову «фракийца», попал прямо в грифона. Пруденций покатился в одну сторону, а слетевший шлем в другую.

— Убей труса! — скандировали добрые обыватели, лавочники, ремесленники.

— Убей! Убей!

Пруденций поднялся, затравленно огляделся.

Мирмиллон неумолимо приближался.

«Фракиец» стиснул зубы. И тут Палемон отметил, что взгляд его гладиатора стал более сосредоточенным, осмысленным. Хотя от лица вся кровь отхлынула.

Пруденций вновь побежал вокруг Аякса посолонь, тот разворачивался вслед и рычал.

«Фракиец» резко бросился в противоположную сторону, почти сразу прыгнул влево и, пока тяжеловес поворачивался, вновь вправо и своей сикой таки достал противника. В обвод щита. В спину. Кривая фракийская сика прямо-таки создана для подобных уколов. Мирмиллон выгнулся от боли, взвыл. Неловко махнул мечом с разворота. Это было уже бесполезно. Проворный Пруденций подрезал ему голень, а потом ударил снова. Опять в спину.

— Получил! — орали в восторге зрители, даже те, кто совсем недавно жаждал крови «фракийца», — и ещё!

Аякс рухнул на колени и завалился набок.

Театр затих. А потом взорвался от восторга.

— Сукин сын! — верещал Креонт, — членоед жоподраный! Ты что натворил?!

Помпоний, сияя, утирал пот со лба. Повернулся к доктору и с видом знатока заявил:

— А правильно, что назвали благоразумным! С этой горой так и надо было. Осторожно и по-умному.

Ферокс хмурился. Палемон дёрнул уголком рта.

На орхестру вышел, вдохновенно хлопая, Инсумений Фронтон. Он что-то говорил. Пруденций этого не слышал. Он стоял на коленях, жадно глотал воздух, как рыба на берегу. Голову ему будто в тисках сдавили.

Победителю помогли подняться и уйти. Персей и врач тут же отстегнули понож, сняли обмотку. Врач осмотрел рану.

— Ну ты даёшь, парень! — уважительно цокнул языком Персей, — это же надо, Аякса ушатал! Ты сам-то понял, что сделал?

Но это было ещё не всё. Игры по мнению большинства горожан вышли нищебродскими и всем ответственным лицам предстояло как-то спасать репутацию. Филиппы — далеко не Рим. Даже во фракийском Тримонтии амфитеатр есть. А в Филиппах нет. Здесь, в общем-то, Игры с пятью парами гладиаторов на празднике — обыденность. Но публику это устраивает, только если бойцы опытные. Которые друг от друга не бегают и при этом способны дать зрелище — долгое, с красивыми размашистыми ударами, а не быструю поножовщину. Дабы толпа восхищённо рукоплескала.

Помпоний пожадничал. Креонт оказался щедрее. Он сейчас себе в убыток выручал Фронтона, спасал от завтрашних воплей Скаевы на форуме.

Секст Юлий, безутешно рыдающий над трупом Аякса, выставил на Игры своего лучшего бойца, Феррата.

«Железному» было двадцать семь лет, канун заката для гладиатора. Сражался с семнадцати. Владел любым оружием, но чаще выступал, как гопломах или ретиарий.

Он был аукторатом, свободу получил ещё четыре года назад, но, как и многие в его положении, не смог покинуть арену.

Феррат стоил дорого. Оба эдила не могли себе его позволить даже вскладчину. «Железному» платил мунерарий Флор.

Участие Фронтона здесь сводилось к обсуждению, как лучше завершить праздник, имея такой шикарный инструмент.

И Фронтон предложил оппугнацию. Штурм помоста. С ретиарием Ферратом в качестве защитника, и двумя секуторами Помпония — нападающими.

Ими стали Книва и Ретемер.

Рабы быстро возвели на орхестре помост из заранее приготовленных деталей.

— Великий, непревзойдённый Феррат против братьев-германцев! — провозгласил Инсумений Фронтон.

Филадельф скривился. Придумка коллеги с «братьями» показалась ему пошлой. Очевидно же, что это не так. Даже не зная об их происхождении — за милю видать, совершенно непохожи.

Ретемер — истинный германец, высокий, белокурый, широкоплечий. Книва ниже на голову, рыжий, скорее жилистый, нежели массивный. Хотя мышцы и у того, и другого выделялись весьма рельефно.

Феррат, рассылая воздушные поцелуи публике, взошёл на помост. Зрители визжали от восторга, особенно женщины на верхних рядах. Тут было, от чего возбудиться. Ретиарии сражались без шлемов, а «Железный» весьма хорош собой и побывал в постелях многих матрон по всей Македонии, пока их мужья пеклись о благосостоянии городов в Советах декурионов. За его пот после боя иной раз даже случалась драка с визгом и вырыванием волос.

Секуторы подошли к краю помоста. Их вооружение было подобно тому, что использовали мирмиллоны. Отличались шлемы. У мирмиллонов они с решетчатой маской, с широкими полями. У секуторов гладкие, с круглыми отверстиями для глаз, и без полей. Всё для того, чтобы в маске не мог застрять трезубец.

— Сказано же было — пять пар, — ворчал кто-то недовольный.

— Ах, не нуди! Так интереснее.

Феррат принимал горделивые позы, потрясал трезубцем. На двух секуторов смотрел сверху вниз, как на говно. И даже крикнул:

— Почему их только двое? Несите ещё столько же!

Публика билась в экстазе. Неравный, на первый взгляд, бой, ретиария совершенно не беспокоил. Многие знали, что он и не на такое способен.

Эдил поднял руку. Под ногами Феррата на помосте лежали две горки каменных ядер, каждое с крупное яблоко размером. Подспорье ему, ведь он практически без защиты должен противостоять двум тяжеловооружённым воинам.

Эдил приготовился подать знак. Феррат взял и сеть, и трезубец в левую руку, нагнулся и подобрал два камня. Один и без того перегруженной левой прижал к груди, второй играючи подбросил и поймал.

Ретемер и Книва положили подбородки шлемов на кромки своих щитов.

— Начинайте!

Ретемер взлетел по крутому пандусу почти на самый верх и тут его щит вздрогнул от могучего удара. То был первый камень «рыбака». А второй через мгновение прилетел хатту в голову. Оглушенный секутор свалился с помоста.

Помпоний аж вспотел.

Феррат стремительно повернулся к второму противнику и своевременно остановил его, ударив трезубцем в щит в опасной близости от горла Книвы, хотя и прикрытого подбородком шлема.

Книва попытался рубануть по древку, но трезубец исчез, чтобы через мгновение скользнуть по маске секутора в опасной близости от глазниц.

Маркоманн отмахнулся мечом, но его опять постигла неудача. «Железный» захватил клинок трезубцем и, используя мощный рычаг, легко и непринуждённо вывернул из пальцев Книвы. Кувыркаясь, меч улетел в сторону проскения. А «рыбак» в прыжке ногой ударил в щит и столкнул с помоста обезоруженного противника.

Оба германца растянулись на плитах орхестры, а Феррат под восторженный рёв толпы снова принял горделивую позу победителя и вскинул руки.

Книва поднялся первым, но озадаченно остановился. Завертел головой по сторонам в поисках улетевшего меча. «Железный» издевательски подвигал тазом, изображая совокупление.

Дамы визжали громче всех.

Очухался Ретемер, поднялся на ноги. Вопли толпы он слышал плохо, голова гудела, в ушах шумело. Однако, собравшись, он снова полез на помост.

Феррат вновь метнул в него камень, но секутор на сей раз подставил щит под углом. Чего «рыбак» и ждал. Он сделал стремительный выпад в открывшийся живот противника. Ретемер отпрянул, но трезубец всё же оставил ему кровавые отметины, проникнув, правда, неглубоко. Менее, чем на ноготь.

Хатт удрал с помоста.

Тем временем прибежал маркоманн, который нашёл меч и вернулся. «Рыбак» вновь отогнал его, не давая взойти и на середину пандуса.

Ретемер вспомнил наставления Палемона, что действовать надо слаженно, напасть одновременно, но претворять в жизнь сию очевидную премудрость бросился с опозданием и ретиарий успел отбиться от Книвы, после чего с разворота метнул сеть в хатта. Того накрыло с головой, свинцовые грузики закрутились вокруг тела и запутавшийся секутор спрыгнул с помоста сам, спасаясь от трезубца.

Феррат не замирал ни на мгновение, он уже снова отгонял Книву, метнул в него камень, а потом, недолго думая, прыгнул вниз, добить Ретемера.

— Разве это допустимо? — спросил Филадельф, — они должны биться на помосте.

— А кто ему сейчас запретит? — возразил Фронтон.

Помост опустел, а Феррат подлетел к лежащему Ретемеру. Ударил. Спелёнутый хатт чудом успел качнуться в сторону. Трезубец высек искры из камней, а Ретемер в следующее мгновение перекатился назад, лёжа извернулся, как акробат, махнул ногой и подсёк колени «рыбака».

Феррат упал на задницу, а через мгновение к нему подскочил Книва и всадил сзади меч под ключицу. Выдернул и ударил снова, более прицельно.

В театре воцарилась гробовая тишина.

Хатт выпутался из сети. Маркоманн помог ему встать и оба германца поднялись (вернее, вползли) на помост.

— А-а-а-а! — возопил Гай Помпоний, а следом за ним и весь театр.

Солировал в этом тысячеголосом хоре волчий вой Секста Креонта.

Палемон, не отрывавший напряжённый взгляд от кончиков мечей своих подопечных, расслабленно выпрямился, сложил руки на груди и улыбнулся.