Волки II. Дети ночи

Глава XVII. Нептуналии

Этот день, самый жаркий, когда не только в Италии, но и здесь в Македонии, в городах и селениях возносились мольбы к Нептуну, дабы грозный морской бог сжалился, унял засуху, ниспослал дожди и наполнил реки и источники, Диоген ждал особенно. С тех пор, как Софроника сообщила ему, что произойдёт после утренних жертвоприношений на берегу Ганга, он потерял покой и сон. В предвкушении.

Нынешнее утро Луций встретил в самом отличном настроении. Наверное, сказывалась его эллинская кровь. Так он решил. Римское гражданство, служба в легионе, и латынь, на которой он даже частенько думал — всё это внешнее.

А истинным оказалось то, что Диоген собирался в театр, как на самый большой праздник. Его не покидало ощущение, что он участвует в чём-то особенном, почти священном. Представление в театре, это не просто зрелище, не обычное развлечение. Оно сродни мистерии, особенного сближения с богами.

Стоило ему узнать, что постановку трагедии оплачивает Софроника, как он тут же принялся помогать. Первым делом познакомился с главой местной катервы, Клеодаем. Римляне относились к актёрам так же, как к продажным женщинам, но в Греции и Македонии их весьма почитали, как в старые времена. В Филиппах Клеодай не просто возглавлял труппу, но и представлял интересы «Синода Дионисовых актёров» и даже регулярно ездил в Афины для обсуждения важных дел.

Клеодай с большим воодушевлением принял заказ Софроники. Знали они друг друга давно и при первой встрече с Луцием глава катервы не поскупился на славословия в адрес «этой удивительной женщины, которая прекрасна и образована, как лучшая из гетер, и при этом целомудренна, подобно римской весталке». Луций, однако, сразу понял, что Клеодай весьма не прочь оказаться тем, кто сие целомудрие преодолеет. Но исключительно из любви к искусству.

Глава актёров запросил пару свитков трагедии, предложенной Софроникой для постановки. Диоген сам вызвался переписать песни хора на отдельный лист. Потом Софроника поручила ему проверить смету на оплату изготовления костюмов и новой эоремы.

— Я, кажется, забыла её в трагедионе. Вчера заглядывала туда и, вероятно, там и оставила.

— Я сбегаю, — пообещал Луций.

«Трагедионом» Софроника называла часть своей библиотеки, хранилище свитков рядом с комнатой Миррины. Там все полки-скалары были заполнены свитками с комедиями и трагедиями, сатировскими драмами от Гомера и Гесиода до Аннея Сенеки. Было и ещё кое-что, глиняные таблички с непонятными значками.

— Что это? — спросил как-то Луций.

— «Луна, упавшая с неба», — ответила Софроника и с улыбкой добавила, — может, как-нибудь, расскажу.

Вынырнув из «трагедиона» со свитком сметы, Луций нечаянно так хлопнул дверью, что отворилась соседняя. Он подошёл закрыть её и замер.

В комнате одевалась Миррина. Вернее, она только начала одеваться.

Диоген отвернулся и покраснел. От того, что он успел увидеть, сердце забилось часто-часто. Девушка обернулась, ойкнула. Луций закрыл дверь и поспешно убежал. Весь день потом чувствовал, что у него пылают уши, будто первый раз в жизни девичьи прелести увидел.

Дела по подготовке шли весьма неплохо. Актёры включились в работу с воодушевлением и разучивали роли. Клеодай несколько раз приходил к Диогену в лавку навеселе с красным носом, хвалил Софронику и намекал, что на Вулканалии стоит повторить.

— Ещё эту не сыграли, — отвечал Диоген.

— Сё будт ф лучшм фиде! — обещал глава актёров заплетающимся языком.

Диоген только головой качал. Он вдруг осознал, сколько это стоит. А каковы доходы Софроники? Он прежде о том не задумывался. Внезапно оказалось — то, что он для неё заработал в лавке — капля в море, по сравнению с расходами.

Луций серьёзно призадумался, а не добывает ли она серебро колдовством. Доселе все эти сплетни он с негодованием отвергал, но теперь игнорировать их стало сложно.

Когда Софроника выходила в город, он пару раз заметил, как на неё смотрят обыватели. Искоса. Женщины шептались, мужчины провожали подозрительными взглядами.

При этом эдил Фронтон, который руководил всеобщей подготовкой к празднику, предложение вдовы принял с воодушевлением, очень благодарил. Ещё бы, она брала расходы на себя, а скажут потом что? «Эдил устроил».

В последний момент Софронику посетила идея, что неплохо бы приобщиться к столичной моде и начать раздавать зрителям угощение, как на Играх в Риме. Потому Диогену пришлось договариваться с торговцами, искать самые спелые яблоки.

Участие Фронтона свелось к тому, что он прислал из дома пятерых рабынь, которые должны были стоять с корзинами на входе в театр и раздавать яблоки зрителям.

У Диогена даже мысли не закралось, чтобы попросить Софронику об отдельной оплате за помощь. Теперь он чувствовал, что стал настоящим жителем этого города, если уж приобщился к театру.

Да ещё какую трагедию надумала ставить Софроника. Это «Паламед» Еврипида! Вот так, не какая-то там непристойная комедия! Не сатировский фарс, а Еврипид!

Диоген явился в театр рано, начали собираться только первые зрители, но Софронику не смог опередить. Она прохаживалась рядом с орхестрой. Увидела Диогена, подошла.

— Я так рад, что ты мне позволила в этом поучаствовать, — с улыбкой сказал Луций.

— Что ты, это мне повезло с помощником, — улыбнулась она в ответ.

На представление она нарядилась богато, и как настоящая эллинка. Шафрановый хитон, золотые украшения с бирюзой сверкали так, что были бы заметны с самых дальних рядов. Да и настроение у Софроники тоже было праздничным.

Она подмигнула Луцию и сказала:

— Мне досталось место внизу, в проэдрии. А ты садись вот сюда, поближе. Заодно послушаешь, что люди будут говорить о нашей трагедии!

Софроника уселась не на каменной скамье, что дугой огибали орхестру и лесенкой росли вверх, а в кресле, чуть ниже первого ряда. Кресло было роскошным, чуть поодаль стояло такое же, предназначенное для эдила. Диоген сел в нижний ряд, и стал внимательно присматриваться к публике.

Народ потихоньку собирался. Люди заходили, занимали места. Видные граждане рассаживались на нижних рядах театра, простолюдины на верхних. Диогену не пришлось прислушиваться, голоса неслись со всех сторон.

— Яблоки раздают! Ещё бы и вина наливали!

— Кто же это потратился? Фронтон?

— Он самый! Решил постараться, раз в магистратуру выбрали!

— Небось, думает, что за год на должности затраты оправдает!

— Да ну, он не таков, он за граждан, за город.

— Слыхали, в Риме лев из клетки выскочил и смотрителя загрыз!

— Да не одного, а дюжину человек!

— Сразу дюжину? Быть такого не может!

— Половину сразу загрыз, а половина потом от ран померла! Он бы ещё больше народу загубил, только наш Гектор, которого для Игр в Риме выкупили, ему одним махом голову срубил!

— Врёшь ты всё!

— Да когда я врал?

— Да только вчера, когда рассказывал, что к северу от Керкинея появился Кербер и людям головы откусывает!

— Да не Кербер, а ликантроп!

— Ликантроп? — переспросил заинтересовавшийся Диоген.

— Ага! Человек-волк! Он уже двадцать человек сожрал!

— Врёшь!

— А вот и нет! Это мне Архилох рассказывал, а он врать не будет!

— Ну, если Архилох говорил, значит, правда!

— Да они не только на севере! Вчера на возчиков напали, слышали? И говорят — серая такая тварь, мохнатая, башка волчья, но на задних лапах скачет и здоровый, будто Гектор.

— Ужас какой! Как уберечься?

— Дома сиди! По улицам ночью не шастай!

А ведь буквально накануне Луций обсуждал с одним из покупателей ликантропов. Тот зашёл спросить, нет ли среди собрания премудростей в этом почтенном заведении чего-нибудь о том, как уберечься от оборотня. И Диоген, немного подумав, припомнил, что в «Сатириконе» Петрония Арбитра рассказывалось, как один легионер-оборотень мочился на свою одежду, заклиная её так, чтобы никто не похитил, пока он бегает по лесу в облике волка.

— Вот и средство, — сообщил он покупателю, — надо у ликантропа одежду украсть, тогда его себе подчинишь.

— Так это легко сказать… — протянул тот, — а сделать-то как?

Луций вынужден был с ним согласиться.

Вот, оказывается, откуда сей интерес. Оказывается, весь город уже об оборотнях говорит.

Луций покрутил головой, высматривая, кто ещё тут обсуждает ликантропа и увидел Палемона. Здоровяк стоял на орхестре, облокотившись о бортик и тоже внимательно слушал. Они с утра не виделись, потому кивнули друг другу приветственно, после чего Палемон почти сразу ушёл. А тут и разговор о людях-волках съехал на другие темы.

— Египетский лён отчего подорожал, не слышали? Так я вам скажу — это нарочно на него цены взвинтили и не дают сбавлять. Говорят, цезарь хотел издать указ о защите морали, чтобы запретить носить на улице прозрачные ткани! Но потом передумал и тайно приказал держать цены повыше!

— Что делают, изверги.

— А вы слышали, как только Игры в Риме закончатся, цезарь запретит секту изиаков. Чтобы не развращали добропорядочных женщин.

— А ну это давно пора, развелось сект. Одни христиане чего стоят. Не зря говорят, что в Фессалоникее объявились ликантропы. Это вот всё из-за них, из-за иудеев.

— Христиане же не все иудеи.

— Как есть — все! Ублюдки обрезанные!

— Кто тебе сказал? Я слышал, сейчас в христиане любого берут и можно не обрезаться. Ихний самый главный жрец разрешил.

— Ну сейчас к ним набегут.

— А мне вот не понять, что там такого, чего бегут. Их же львами травят.

— Сходи, узнаешь.

— А слыхали, Филомела принесла жертвы в храм Диане, просила, чтобы богиня защитила её от эмпусы! Вот дура то, как бы не разгневалась на нас богиня, слыхано ли — из лупанария в храм Дианы! Не позор ли для честных людей!

— Позор, что и говорить! Не зря слухи про того парня загрызенного. Всю кровь из него выпили, ужас какой.

— Да ладно, из меня жена каждый день по котиле выпивает, и ничего.

— А может твоя жена и есть эмпуса?

— Иди ты, скажешь тоже.

— Эй, покричите там Калвентию! Эмпусу поймали!

— Захлопни-ка едало!

— А на-ка вот тебе в рыло!

Началась потасовка, соседи принялись растаскивать драчунов.

— Кровь-то выпили, а иринарх и не знает, как дело было. Нечего ему сказать!

— А потому что туп и ленив! Вот был бы я эдилом, я бы тогда…

— Ох ты, Скаеву принесло.

— Всё, не унять теперь.

— Да тихо вы, вон иринарх идёт, вместе с эдилами!

Калвентий Басс вместе с Фронтоном, Филадельфом и жёнами всех троих подошли к креслу Софроники. Жена эдила поздоровалась с ней и тут же отправилась на места для знатных женщин, выше рядов для мужчин.

— Приветствую тебя, Луций!

Калвентий подошёл к Диогену, и тут же обернулся назад, недовольно бормоча:

— Да где же они? Только что за мной шли, уже отстали. Вот так с жёнами куда-то ходить. Только и опаздываешь из-за них.

Недовольство иринарха было недолгим. Отставшие быстро догоняли. Это оказался Тиберий с супругой. Он сам подошёл к иринарху, а про жену позабыл. Руфилла растерянно оглянулась по сторонам. Прямо над ней, в верхних рядах занимали места знатные женщины. Но в таком блестящем обществе ей раньше не приходилось сидеть.

Вон какие нарядные, с изящными причёсками. А она даже волос не уложила. Не привыкла в театр ходить. Тут на греческом поют, она хоть и понимала многое, да не всё. Одно дело на рынке по-гречески общаться с мясниками и зеленщиками, а тут другое. Высокий слог. Через слово не понять ничего.

Руфилла бы ещё раздумывала, но тут её окликнули:

— Руфилла! Девочка! Иди к нам!

Её позвала не кто-нибудь, а сама Ливия! Вот удача! Руфилла поспешила за ней, но от Ливии её тут же оттеснили другие поклонницы Исиды, которые оказывали супруге Гая Филокида почести сравнимые с египетской богиней.

Сам Филокид важно уселся в первом ряду, вместе с другим богачом, крупнейшим местным землевладельцем, Клавдианом Артемидором. На двоих в местной хоре им принадлежало почти всё. Одному недра, другому то, что над ними.

— А дуумвиров не будет? — спросил Филокид.

— После полудня будут, — пообещал Филадельф.

Руфилла вздохнула и заняла первое попавшееся место. Но рядом с ней сидела жена Филадельфа, Марция. Она недовольно скривилась от соседства с какой-то там мельничихой.

Внизу, на местах для мужчин царили иные нравы. Диоген вежливо поздоровался с Тиберием, представился.

— Ты должно быть меня не помнишь, мы виделись в прошлые Сатурналии.

— Нет, я как раз тебя запомнил. Ты ведь из контуберния Балабола?

— Так точно!

— Потому и запомнил. Балабол всегда к себе внимание приковывал. И к тому, кто поблизости. Рад видеть тебя здесь, в Филиппах! — Тиберий покосился на искусственную руку Луция, — при прошлой нашей встрече ты был целее, сочувствую.

— Это моя награда за дело при Поролиссе, — невесело усмехнулся Луций, — но я не жалею!

— Вот, это по-нашему! — хлопнул его по плечу Калвентий, — так и пристало отвечать ветерану!

Диоген смутился, наклонился ближе к Тиберию и шепнул:

— Сейчас бы продолжал там на северах тягать фурку, да махать долаброй. И не занесло бы меня в сей прекрасный город!

Тиберий понимающе заулыбался. Он не врал, действительно вспомнил его, этого гречонка, на которым вечно подтрунивали другие легионеры. Потому улыбнулся как можно вежливее.

— Радуйся, моя милая Софроника! — раздался голос за спиной Диогена.

Моя. Милая. Софроника.

Луций обернулся. К ним подошёл тот самый молодой человек, что приносил подарок и надменно разговаривал с ним в лавке — Юлий Антиной.

Он был в белом гиматии и тонкой шерсти с вышитым красным меандром по краю. Высок, строен, мускулист, хотя и не массивен, подобно Палемону. Гладко выбрит. Пожалуй, с Антиноя можно было ваять Аполлона.

За его спиной стояло ещё двое богато одетых молодых людей, среди которых Диоген узнал тех самых, что за глаза посмеивались над Антиноем возле книжной лавки, а потом тыкали пальцев в него, Луция. Один толстый, другой худой.

Антиной слегка поклонился Софронике. Та ответила ему сдержанным кивком.

— Великолепна, как всегда! Тебе очень идёт этот цвет!

Антиной был чем-то надушен. Луцию захотелось чихнуть.

— Я весь в предвкушении. Уверен, ты приготовила нам удивительное зрелище и сегодня Клеодай затмит прошлогоднюю постановку «Антигоны».

— Он постарается, — улыбнулась Софроника.

— Да, почтеннейшие, — Антиной будто только сейчас обнаружил вокруг себя множество людей, — пользуясь случаем, напоминаю вам о завтрашнем симпосионе. Надеюсь, мои рабы не проявили лености и все приглашения достигли адресатов?

— Я не смогу прийти, — сказал Фронтон, — увы, но перед тем, как идти сюда, я получил сообщение от вилика. Некое дело требует моего срочного присутствия. Сегодня я вынужден быть здесь, но уже вечером отбуду на виллу.

— Может не стоит добираться затемно? — забеспокоился Антиной, — сейчас на дорогах небезопасно. Болтают, знаешь ли, всякое.

— Скорее всего обычные глупости досужих людей, — вставил Филадельф.

— Кто знает, — покачал головой Антиной.

Калвентий наклонился к Фронтону и прошептал на ухо:

— Что случилось?

— Одного из рабов нашли мёртвым.

— Домашних?

— Нет, он работал в поле.

— Возьми охрану, — посоветовал иринарх.

Он повернулся к Антиною и сказал:

— Любезный Юлий, я тут подумал — раз наш дорогой Инсумений посетить симпосион не сможет, не стоит ли заменить его кем-то? Дабы не пустовало ложе.

— И у тебя, полагаю, есть кандидат? — улыбнулся Антиной.

— Вот этот доблестный воин, храбро сражавшийся во славу Рима с дикими варварами в Дакии.

Диоген с удивлением обнаружил, что Калвентий указывает на него. Антиной встретился взглядом с бывшим легионером и Луцию показалось, что сын одного из богатейших здешних граждан удивлён так, словно перед ним даже не статуя ожила, а бронзовый треножник.

Антиной, однако, быстро совладал с собой.

— Что ж, это весьма интересно. Мы с удовольствием послушаем свежие военные байки. Не обижайся, но твои, дорогой Калвентий, изрядно поросли мхом.

Двое молодых людей за спиной Юлия засмеялись. Их примеру последовал Филадельф. Калвентий беззлобно улыбнулся. Фронтон остался серьёзен.

Антиной ещё раз поклонился Софронике и удалился занимать своё место в первом ряду.

— Что это сейчас было? — повернулся Диоген к иринарху.

— Язык у тебя хорошо подвешен, парень, — ответил тот, — хочу внимательно посмотреть на этих золочёных жаб в их родном болоте. Но без тебя они примутся подшучивать надо мной. Я же легионер, центурион, в их понимании тупее деревенщины. А ты послужишь щитом. Уверен — ещё и сам будешь колоть.

— Так уже было? — спросил Диоген.

Калвентий поморщился и махнул рукой, дескать: «Не бери в голову».

Наконец все расселись, Фронтон произнёс короткую речь и началась трагедия. Запели флейты.

Напрасно всё, троянец

Ещё надеется на чудо

И бессмертных милость.

Но усилья бесполезны.

И мужей троянских храбрость,

— И слёзы жён, и кровь на алтарях, и жертвы, — тихо, но старательно продекламировал Диоген.

— Отец мой, Зевс, — раздался весёлый голос Софроники, — Диоген, все в Филиппах убедились, что ты образованный человек и знаешь Еврипида наизусть. Дай людям послушать!

При помощи эоремы перед зрителями появились актёры, которые изображали Афину и Аполлона. На лицах яркие маски, на ногах высокие котурны.

Афина произнесла:

Отец мой, Зевс,

Давно решенье принял.

Погибнет вскоре Троя.

Её судьбу не изменить.

А на рядах для прекрасного пола все ещё не разместились. Разговаривали и не могли усесться. Руфилла решила завести благопристойную беседу со знатной соседкой:

— Хорошая сегодня погода, не правда ли? Не жарко и ветра нет. Как раз всё будет отлично слышно.

Марция поглядела на неё, словно на мышь, но потом слегка обернулась на шумную компанию культисток Исиды. Марция считала, что настоящий аристократизм, это такое, что ни за какие деньги не купить. Потому заговорила погромче:

— Я настояла, чтобы муж убедил Фронтона выбрать именно еврипидовского «Паламеда». Хоть это вторая трагедия, но ничего, там всё понятно, даже для тех, кто всех трёх не читал. В первой, о том, как родители признали Париса. Чудо, как хороши речи Кассандры. Но нет такого напряжения, нет действия. Третья трагедия, о пленных троянках, божественна! Но слишком тяжела, все будут плакать! А вторая будет в самый раз. Я особенно люблю, как хор в ней поёт: «О, как я тоскую по берегам Итаки милой»! Из-за этого хора я на ней остановилась!

Руфилла закрыла рот и не пыталась больше заговаривать с соседкой. И молча следила за представлением.

Богов сменили люди. Перед зрителями появились Одиссей и Диомед. Одиссей принялся жаловаться, что вся эта Троянская война ему вовсе не нужна. Он хотел бы сейчас жить на родной Итаке, заниматься делами семьи и царства. А вместо этого торчит под Троей.

И виной всему проходимец Паламед. Он заставил его отправиться в поход на Трою, не дал прикинуться сумасшедшим, положил маленького сына прямо под плуг. А когда Одиссей пытался договориться с троянцами, всякий раз срывал переговоры. Причиной всему непомерное тщеславие Паламеда. Ему эта война нужна, чтобы возвысится над остальными правителями.

Даже теперь, когда и троянцы, и ахейцы устали от затяжной осады, Паламед не даёт Одиссею решить дело миром.

Но пришёл час расплаты! Сегодня царь Итаки отомстит Паламеду!

Диоген сообразил, что его соседи, Тиберий и Калвентий Басс — настоящие квириты, потому могут не знать предысторию этой пронзительной истории. И принялся их просвещать:

— Эту трагедию Еврипид сочинил во время войны Афин со Спартой. Как раз афиняне устроили знатную резню на Мелосе, а потом собрались в поход на Сицилию. Только Еврипид сразу сообразил, что дело тухлое. Потому написал три трагедии. Эта вторая. И в первой части, про Париса, и во второй про гибель Трои, речь об одном и том же. Не надо было на Сицилию соваться. Только афиняне его не послушали, а потом продули вчистую и в собственной кровище чуть не потонули!

Соседи вежливо покивали. Диоген приободрился и продолжил:

— А я вот думаю, Еврипид не с Алкивиада ли Паламеда списал? Такой же самодовольный и тщеславный тип.

Софроника выглянула из-за спинки кресла:

— Я тоже так думаю! Один в один! Очень похож на Алкивиада!

Диоген довольно усмехнулся. Ему было лестно то, что Софроника по достоинству оценила его знания и внимательно прислушивалась к словам.

Тем временем хор запел прекрасную мелодию о том, как хорошо жить в мире, в родном краю, на берегах Итаки милой. Великий трагик написал стихи, которые должны были удержать соотечественников от неразумного похода. Но тогда их никто не услышал. Однако, затаив дыхание, слушали сейчас.

Наконец, хор покинул орхестру. Наступила небольшая пауза. Диоген вдруг осознал, что услышал нечто новое для себя в давно известном тексте трагедии. Он повернулся к Софронике:

— А я одного не пойму, почему Диомед называл Одиссея другом троянцев? Откуда это взялось?

— Давняя история, — усмехнулась Софроника, — как-нибудь дам тебе почитать, что писали о временах Троянской войны египтяне. О том, когда на земле был золотой век и цари говорили с богами.

Тиберий смотрел вполглаза, погруженный в свои мысли. Не давали покоя подслушанные сплетни о загадочных убийствах.

«Так ведь не дождётся она тебя…»

«Схарчат тебя к весне, декурион. Не доведётся больше с бабой полежать, лучше сейчас девку свою попользуй…»

Боги… Неужели эта тварь следует за ним по пятам? И она уже здесь, в Македонии… Боги, за что караете?

— Калвентий! Как ты думаешь, может надо написать в официум проконсула? Узнать, насколько верны эти слухи? Вдруг, люди не врут.

— Ты о чём сейчас? — рассеянно спросил иринарх.

— О ликантропе.

— Да ну, быть того не может, — отмахнулся Калвентий, — это народ привирает, за те несколько дней, что к нам новости дошли, их десятикратно преувеличили. А там, небось, кого-то разбойники ограбили и больше ничего.

— Ты думаешь, я тебе привирал про то дело в Дакии? — обиделся бывший декурион.

Калвентий повернулся к нему.

— Я тебе верю. Разослал, знаешь ли, пару писем. В Эск и Дробету. Знакомцам. Подтвердили — разговоров было много. Разговоров, Тиберий.

— Думаешь, трём легионам привиделся морок? Расскажи-ка это тем парням, которых собирали по частям. Рука здесь, нога там, голова вообще хер знает где.

— Я не оспариваю правдивость этих рассказов, — резко ответил Калвентий, — но это земли варваров. Всем известно, что где-то там живут и киноцефалы, и скиаподы, гиганты и всякие там гипербореи. Я служил в Германии, там тоже было много рассказов про людей-волков и неубиваемых безумных варваров, что обжирались мухоморами. Но никто из тех людей, коим я доверяю, ничего такого не видал. Эти мрачные чудеса, Тиберий — они где-то там. А здесь разве что саги, что за сестерций приворожат к тебе жену соседа. Или, наоборот.

— Мёртвых ещё поднимают, — заявил Филадельф, который одним ухом слушал трагедию, а другим их разговор, — а те потом пророчествуют.

Иринарх хмыкнул.

— Правду говорю! — возмутился Филадельф, — если ты забыл, то есть указ — преследовать и искоренять тех, кто знает будущее!

Тиберий смотрел на скену, а видел там жуткую морду. И её торжествующий рык:

«Ты!!!»

Бывшего декуриона передёрнуло. Ему стало отчаянно жаль себя, совсем как Одиссею, который в очередной раз принялся страдать о том, что мечтает попасть домой.

Страдания не помешали Одиссею сплести хитроумную интригу. Сейчас она начала вовсю действовать. Троянцы согласились объявить перемирие сроком на три дня для священного праздника и жертвоприношениям Афине. Передали вместе с Паламедом письмо и ценные дары для жертвы. Он не знал, что это был коварный замысел Одиссея.

Только Паламед вернулся от троянцев и объявил о перемирии, как тут же Одиссей обвинил его в предательстве и сговоре с врагом. Сын Лаэрта произнёс речь, в которой прямо заявлял, что Паламед продался врагам. Его тут же поддержал Диомед:

Он перемирие устроил,

Чтоб дать троянцам укрепиться,

И снова с нами воевать.

Теперь нет веры Паламеду!

Пока на скене бушевали страсти, в верхних рядах было не менее интересно. Руфилла почувствовала, что соседка выше похлопывает ей по плечу:

— Эй! Передай вон той женщине в жёлтом хитоне!

И окликнула приятельницу:

— Каллидора! Держи! Это тебе!

Женщина в жёлтом хитоне обернулась. В руки Руфилле сунули свёрток из вышитой ткани. Она передала его Каллидоре. Та его развернула, внутри кусочек папируса. Каллидора охнула, послала подруге воздушный поцелуй и принялась читать.

— Надо же, — хмыкнула Марция, — Каллидора решила отомстить муженьку.

— За что? — спросила Руфилла.

— Потратил уйму денег на гетер, — снизошла до объяснения Марция, — а теперь и жена назло ему решила завести любовника.

Руфилла с интересом поглядела на изменщицу. Непонятно, почему подруга не передала это письмо тайно. Решила показать, что Каллидоре наплевать на мужа и она крутит любовь в открытую?

Трагедия потеряла привлекательность для Руфиллы, теперь она следила за более интересным действием.

Каллидора прочитала письмо, глубоко вздохнула, приложила его к губам. А потом любовно разглаживала папирус, улыбаясь своим мыслям. Пока порыв ветра не подхватил листок. Каллидора попыталась удержать его, но не смогла. Листок сдуло с её коленей и понесло вниз по рядам. К мужчинам. Чем вызвал переполох у хозяйки и её соседок.

Волнения добавил Агамемнон. До него дошли вести о предательстве Паламеда, и великий царь потребовал разбирательства.

— Письмо! Письмо из Трои принесите! — гневно провозгласил Агамемнон.

Письмо принесли хозяйке. Поймавший его молодой человек оказался довольно вежливым и не стал вчитываться. Просто подошёл и отдал папирус. Каллидора тут же начала с ним заигрывать. Пока окружающие зрители не попросили их прекратить безобразие и не мешать смотреть.

Паламед произнёс речь, где по всем правилам ораторского искусства опроверг обвинения в измене. Но разозлённым ахейцам уже не хотелось искать правды. Они жаждали свалить вину за затяжную осаду хоть на кого-нибудь.

Воины и вожди ахейцев удалились для голосования, на котором должна была решиться судьба Паламеда. Паузу вновь занял хор. В театре зазвучала печальная и пугающая мелодия о страданиях и ужасах войны.

И даже смерть спасенья не несёт.

Тела непогребённые повсюду.

И смрад от них стоит до неба.

Их ждёт гниение и тлен, а душа

На земле страдать без утешения навеки.

Ночной порой, в полночной тьме

Пить кровь у одиноких путников

На перекрёстках,

Моля лишь только о забвении…

Тиберий вздрогнул и пробормотал:

— Этот грек прав, — он указал на скену, — теперь вся эта мерзость придёт к нам. Тела непогребённые без утешения пьют кровь у одиноких путников. Мы в полной заднице, Калвентий.

Иринарх угрюмо поскрёб отросшую седую щетину на подбородке.

— Возможно, ты тоже сейчас прав. Меня угнетает это незавершённое дело. Ктесиппа отпустили, а кто же истинный убийца? Гуляет на свободе?

Его неожиданно услышала Софроника. Она выглянула из-за спинки кресла и сказала иринарху:

— Вот я и о том же!

Собрание ахейцев вынесло единодушный приговор Паламеду. Его предательство считалось доказанным. Повинен смерти. На эккиклеме выкатили мёртвое тело Паламеда.

Трагедия на этом не закончилась. Тут же перед зрителями появился вестник, который объявил, что в ахейском лагере назревает смута. Недовольные казнью Паламеда готовы были взбунтоваться против несправедливого решения.

Но Троянская война не могла завершиться так бесславно. Тут же в вышину, при помощи эоремы, подняли Афину. Богиня провозгласила речь, в которой примирила всех ахейцев. Объявила, что они должны забыть распри и объединиться перед врагом ради общего дела. А Одиссею не следует противиться воле богов. Если суждено ему разрушить Трою, то ничто не помешает исполниться предначертанному.

На явлении богини из машины представление закончилось. Возможно, зрители испытали то чувство, которое называли катарсисом. Приобщились к великому через страдания героев, очистились душой. Но это не точно. Во время трагедии нередко стояла такая тишина, что было слышно, как зрители хрустят подаренными яблоками.

По крайней мере обыватели просто хорошо провели время.

Софроника позвала Диогена. Он подал руку, помог ей встать. Она подмигнула Луцию:

— А счастье для людей поступать так, как желают того боги! Хорошо мы всё устроили?

— Хорошо есть и хорошо весьма! — улыбнулся Диоген.