Волки II. Дети ночи

Глава I. Благополучный городок

Июльские календы в консульство Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона, Филиппы, провинция Македония

Полная луна балансировала на самом краю черепичной крыши. Казалось, грязный желтовато-розовый диск вот-вот упадëт. Да и право слово — сейчас он был бесконечно далëк от придуманного Сафо образа женщины на сияющей серебристой колеснице, что ведëт за собой звëзды. Тут скорее уместно предположить шутку вечно пьяного медника Порфирия. Не иначе тот вырезал из листа меди диск, отбил его коряво, неровно, да запустил с крыши. А значит, он сейчас грохнется на мостовую, переполошив засыпающий город. Взорвутся лаем собаки, брызнут во все стороны перепуганные коты, сбежится на шум ночная стража. И будет это весьма некстати.

Теплая летняя ночь, словно мягкое одеяло, окутала город, погружая его в сладкий сон. Меж пушистых ветвей сосен лилась монотонная песня цикад, вдохновлённая Аполлоном. На одну половину жителей города, что происходили от тасосских и македонских колонистов, она действовала умиротворяюще. А другую, потомков ветеранов Двадцать Восьмого легиона Марка Антония, неизменно раздражала. Так уж повелось — римляне трескотню цикад не любят, эллины же боготворят.

Метробия по части отношения к сим «певицам полей, живым лирам», как звал их поэт Анакреонт, нельзя было причислить ни к первым, ни ко вторым. Разум его обычно был постоянно занят вещами, кои он почитал куда более важными и возвышенными, нежели стрёкот крылышек каких-то там древесных букашек. А нынешней ночью ему стократ было не до них. Но вот почему-то именно сейчас песня цикад звучала в его голове громче хора в театре и заслоняла собой все прочие звуки, отгоняла любые мысли.

Метробий осторожно притворил дверь, огляделся по сторонам. Сердце его билось так часто, что он всерьёз опасался, как бы оно не проломило грудь.

То, что молодой человек сейчас совершал, противилось его естеству категорически. Иные домашние рабы бывают столь наглы, а положение своё числят неизменным до такой степени, что крадут хозяйское добро направо и налево, совершенно не опасаясь последствий. Однако Метробий с малолетства был воспитан в примерном послушании, к тому же с совсем юного возраста счастливо погрузился в мир книг, недоступный многим свободнорожденным. А в этом мире преобладали поучения и наставления премудрых мужей, что пеклись о нравственности подрастающего поколения. Обычно тщетно.

Потому кожаный цилиндрический футляр, который Метробий прижимал к груди, казался ему раскалённой железной крицей.

Луна всё же соскользнула с края крыши, но не упала, зацепилась за крашенное тёмной вайдой покрывало, что Нюкта-Ночь набросила за небосвод. Половина улицы уже утонула в чернильных сумерках, на другой ещё можно различить мостовую, но Метробий туда не пошёл. Ощупывая рукой стену, он осторожно пробирался в темноте. И рад бы быстрее идти, поскорее избавиться от жгущего руки футляра, да так скорее лоб расшибёшь.

Тихо. Только пара котов на соседской крыше придумали выяснить отношения.

Метробий напряжённо вслушивался в ночь. Ему казалось, что вот-вот зацокают шляпки гвоздей на подошвах тяжёлых солдатских калиг «бодрствующих» и его, конечно же, немедленно разоблачат. Если бы боги наделили его хладнокровием, он бы в два счёта отбрехался от ночной стражи и доказал, что ничего предосудительного не совершает. Но он отчётливо сознавал, что на деле будет заикаться и невразумительно блеять, потому любой заподозрит его в преступлении. Как выражался один из приятелей Метробия, раб господина Антиноя: «Прихватит за задницу».

Молодой человек покрепче сжал зубы, дабы не отбивали замысловатую дробь и завернул за угол. Здесь было чуточку светлее. Метробий прошёл совсем немного, как вдруг замедлился. Испуганно прищурившись, он различил впереди неясный силуэт, человеческую фигуру.

Она неспешно приближалась. Ноги пронесли Метробия ещё с полдюжины шагов, прежде чем он остановился.

К нему, грациозно покачивая бёдрами, шла женщина.

Совершенно голая.

Первой мыслью было — он видит одну из «волчиц» из лупанария весёлой толстухи Филомелы по прозвищу Клепсидра. Но как-то поздновато завлекать проезжих.

Метробий стоял столбом и хлопал глазами, продолжая прижимать к груди футляр.

Женщина улыбнулась. Или, скорее, оскалилась, глядя исподлобья.

— Радуйся, красавчик!

Метробий готов был поклясться, что произнесла она это свистящим шёпотом, вот только он почему-то смог услышать его за три десятка шагов.

Молодой человек попятился. Женщина всё так же неспешно приближалась. Она игриво высунула язык, потом приоткрыла рот.

Метробия прошиб холодный пот. Голову его железным обручем сжала тьма. Зрение внезапно обострилось так, как будто смотрел он в маленькую дырочку в заборе, ничего не видя вокруг себя, кроме белеющих в темноте зубов, которые сейчас легко мог пересчитать, хотя в ясный солнечный день на таком расстоянии не различил бы их вовсе.

Клыки женщины вытягивались на глазах.

Метробий, пятясь, споткнулся и задницей грохнулся на мостовую. Футляр выскользнул из рук и покатился по камням. Крышка отлетела в сторону.

— Давай полижемся? Ты, верно, сладкий.

Молодой человек вскочил и, позабыв про футляр, бросился бежать. Позади раздался негромкий смех.

Пробежал Метробий совсем немного. Неведомая сила сбила его с ног, обвила, облекла, будто опока восковую модель, предназначенную к отливке. Он ощутил, как к телу прижалась женская грудь, довольно большая, упругая и необычно высокая для такого размера.

Она была не теплее меха с водой, вынутого из студёного ручья.

И эта мысль стала последней для Метробия. Резкая боль рванула шею, и он полетел в глубокий колодец, стены которого сжимались с каждым мгновением всё больше, выдавливая из несчастного молодого человека жизнь.

Оглохшее, ослепшее сознание всхлипнуло последний раз, и послушный раб по имени Метробий перестал существовать.

Упырица-эмпуса выпустила обмякшее тело, и оно распласталось на мостовой. Женщина медленно опустилась на четвереньки, уставилась на тускло блестевшие в лунном свете гладкие камни. Замерла.

Из тени появилась ещё одна еле различимая фигура и спокойный голос уверенного в себе мужчины недовольным тоном произнёс:

— Дорогая, ты все сильнее уподобляешься конченному пропойце. Капля на дне кувшина — последний вздох. Это нектар и амброзия. Язык наилучшего любовника не доставил бы тебе и сотой доли наслаждения. А ты хлещешь в три горла, будто изжарилась в пустыне и еле доползла до тухлой лужи.

Эмпуса медленно повернула голову на голос. Глаза её закатились, а на измазанном кровью лице застыла странная маска — невыразимый словами восторг, разочарование, злость, всё одновременно. Не видя, он смотрела сквозь мужчину.

Тот вздохнул. Случайному свидетелю показалось бы, что наиграно.

Мужчина нагнулся и, не подбирая с мостовой футляр, вытащил из него наполовину выпавший свиток. Развернул.

В окружавшей их тьме решительно невозможно было разобрать ни строчки, но повисшая пауза ясно говорила — мужчина читал.

— Хм… Занятно.

Вновь зашуршал папирус — явно его развернули ещё сильнее.

— Поразительно… Невероятно!

Он присел на корточки рядом с эмпусой, что так и стояла на четвереньках, и ныне явно находилась где-то вне ткани бытия.

— Вот это нежданный улов, дорогая! Ты не представляешь! Прогулка себя стократно оправдала! Подумать только — такая дыра и какое хранила сокровище… И ведь случайно… Бывают ли такие случайности?

Он встал.

— Пожалуй, это будет лучшее развлечение за последние… лет пять. А то и десять.

Эмпуса наклонила голову набок, как делают собаки, внимающие хозяину. Взгляд её при этом так и не стал вновь осмысленным.

— Пойдём. Нужно уходить.

Она не шевелилась.

Он легонько пнул её

— Очнись, дура! Уходим! Я не хочу оставлять за спиной ещё несколько трупов.

Упырица не без труда поднялась и шатающейся походкой пьяницы двинулась прочь. Вслед за ней растворилась во тьме и мужская фигура.

* * *

— Гостилий! Открывай!

— Кто там буянит? — недовольно проворчал пожилой дочерна загорелый раб-привратник, — подите к воронам, мерзавцы! Придумают же барабанить в такую рань…

Стук в дверь прекратился.

— Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!

— Какое ещё?

— Не твоего ума оно.

— Вот ещё, — фыркнул старик, — тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.

— Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!

Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.

— Убийство, — повторил он привратнику, — пусть Гостилий поторопится.

Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.

Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.

— Что случилось, Луций?

— Убийство, — мрачно повторил декурион.

— И что? Пускай Инсумений разбирает.

Басс всплеснул руками.

— Да вы совсем стыд потеряли, мерзавцы! Был я у него, он меня к тебе послал!

— Это на каком основании? — сдвинул брови Гостилий, — а сам что?

— Скорбит телесно. Животом занемог. Видать, полдома засрал уже.

— А не врёт? Мы вчера одно и тоже с ним у Артемидора ели.

— Не знаю, я не проверял.

— Понятно, — вздохнул Гостилий, — у нас тут почтенным господам принято верить на слово.

— Публий, — недобро прищурился декурион, — если и ты сейчас будешь упираться, я всё расскажу Скаеве, он поднимет такой вой — не отмоешься потом. Оно тебе надо?

Филадельф вздохнул, повернулся к привратнику и грустно сказал:

— Свистни там на кухне. Пусть воды поднесут. Всё, что в спальне было я выпил уже.

Он повернулся к декуриону:

— Дай хоть позавтракать.

— Ты вчера плотно поужинал, — злобно прошипел тот, — даже чересчур. Пошли уже, началась твоя магистратура. Не того ли добивался, эдил Гостилий?

Филадельф снова вздохнул и крикнул в глубину дома:

— Эй, подайте тогу!

* * *

Дом Гостилия располагался неподалёку от театра, на первой террасе, которая возвышалась над Эгнатиевой дорогой, что рассекала Филиппы на две части с запада на восток. Эдил и декурион спустились по лестнице к дороге и некоторое время шли по ней. За квартал до форума Басс потащил Гостилия в южную часть города и вскоре они достигли перекрёстка, возле которого над распластанным на мостовой телом стояли трое вигилов, «бодрствующих» из ночной стражи, и толпилось десятка два зевак.

Филадельф ещё издали отметил, что лица у всех собравшихся донельзя испуганные. Такие злодейства в благополучных и богатых Филиппах были чем-то из ряда вон выходящим. Чай не Рим, где не протолкнуться от бедноты, порождающей воров и душегубов. Хотя, благодаря Эгнатиевой дороге, в Филиппах круглогодично останавливалось множество проезжего и прохожего люда, после учреждения в Риме Августом службы «бодрствующих», колония его имени постаралась от столицы в этом деле не отстать. Так что здесь по ночам было вполне спокойно и безопасно. Благодаря куда меньшим размерам, в этом деле Филиппы превзошли Рим.

Подойдя ближе, Гостилий понял, что перепугало горожан не редкое злодейство само по себе, а нечто куда более загадочное.

— Кто это? — спросил он, — что-то не узнаю.

— Это Метробий, — сказал Басс, — раб Софроники.

— А, припоминаю. Довольно безобидный малый. И вроде не таскался с деньгами.

— Ну да, — кивнул Калвентий, — всё больше со свитками или табличками. Но его и не грабили.

Он присел на корточки рядом с телом.

— Смотри, Публий, что скажешь?

Декурион указал на шею покойника. Филадельф нахмурился. Шея несчастного разорвана зубами, явно звериными.

— У нас тут завелась бешеная псина?

— Сказал бы я, что похоже на то, — мрачно усмехнулся Басс, — если бы не одно «но».

— Какое?

— Где кровь, Гостилий?

Филадельф приблизился. Хотел было тоже присесть рядом с трупом, дабы осмотреть поближе, но брезгливо поморщился и просто наклонился над ним, немного подобрав тогу. Однако он совершенно напрасно опасался испачкать её — лужица крови возле головы убитого действительно оказалась совсем небольшой, с ладонь в поперечнике.

— Вот же, — ткнул он у неё пальцем.

— Да? — усмехнулся декурион, — сразу видно, не служил ты в легионах, Публий. И даже на бойне, поди, ни разу не был. Не знаешь, сколько крови в человеке? Или хотя бы в свинье?

Филадельф поджал губы. Его не первый раз задевали напоминанием, что он не служил. Филиппы были старой ветеранской колонией. Таковые поставляли в легионы младших командиров — центурионов, декурионов конницы — сыновей, внуков и даже правнуков бывших легионеров Цезаря, Антония, Октавиана и последующих принцепсов.

В случае же с Калвентием дела обстояли ещё обиднее. Бывший центурион и вовсе происходил ex castris, «из лагеря», то есть родился в канабе и законным сыном своего отца был признан только после того, как тот вышел в отставку. После окончания собственной службы, Калвентию полагалась земля где-нибудь в болотах Германии. Там стоял его родной Одиннадцатый Клавдиев. Потому то, что в итоге он оказался в тёплых Филиппах, декурионом, иринархом и жрецом, говорило о его немалой предприимчивости. Басс не плыл беспомощно по течению реки под названием «Судьба», а усиленно работал вёслами. В совет декурионов он попал ещё семь лет назад после годичной магистратуры эдила, той самой, на которую накануне заступил его более молодой коллега Публий Гостилий. А избрался тогда без существенных денежных затрат, проявив себя в охране правопорядка.

Все эти годы Калвентий весьма небезуспешно боролся с преступностью, по большей части проезжей. За что и получил прозвище Ринэлат — «Нюхач». Причём слово это было греческим, ибо сограждане, римляне, относились к деятельности Басса исключительно положительно, и недолюбливали его именно местные эллины и македоняне.

— Про кровь я знаю, — раздражённо ответил Гостилий, — просто не подумал.

— А зря. Важно примечать мелочи. А это, кстати, совсем не мелочь. Бешеная псина могла бы загрызть беднягу и шею своими зубищами вот так рвануть. Но не выпила же она всю кровь?

Филадельф сглотнул. Выпрямился и огляделся по сторонам.

Мрачные вигилы, ночная стража и пожарные в одном лице. Пара женщин с бледными лицами. Шепчутся, прикрыв рты. Рабы-водоносы, тащившие полные амфоры от фонтанов на форуме по домам. Метельщик. Несколько случайных зевак неопределённого рода занятий.

Среди лиц, по большей части незнакомых, Гостилий выхватил одно, хорошо ему известное. Этот человек в добротной одежде, довольно молодой и по всему видать — ухоженный — стоял чуть в стороне от основной толпы. Задумчиво поглаживал пальцами аккуратно подстриженную бородку.

Эвримах, сын Херемона. Около двадцати пяти лет. Родовит, но беден. Гражданства римского не имеет. Красив, красноречив, неглуп. Гостилий знал его, как одного из заводил среди местной «золотой молодёжи» наряду с Юлием Антиноем. Эти потомки старой македонской знати держались наособицу по отношению с нынешними хозяевами города. Гражданством обладали лишь немногие из них, например тот же Антиной, их негласный предводитель, чей предок получил имя от самого Августа.

На денежки своего отца, Гая Юлия Филокида, одного из богатейших здешних купцов, Антиной регулярно устраивал симпосионы, где молодёжь предавалась философским диспутам, упивалась до поросячего визга, после чего вповалку трахала флейтисток, которые развлекали их в отсутствие дорогих гетер. Такое времяпрепровождение молодые люди ставили себе в достоинство, почитали признаком большого ума, и свысока взирали на «тупых солдафонов» римлян.

Гостилий не был вхож в сей круг. Однако немало общался с отцами этих людей, господами куда более практичными. Не случайно вчера, в день вступления в должность эдила он, вместе с коллегой, Публием Инсумением Фронтоном, вторым новоиспечённым эдилом города Филиппы, посетил торжественный ужин, данный в их честь никем иным, как Клавдианом Артемидором, пожалуй, самый богатым человеком во всей здешней хоре. Именно потому ныне страдал от похмелья.

Что принесло сюда Эвримаха в такую рань? Почему вообще зацепила эта мысль? Гостилий сам себе удивился — тут есть, над чем крепко поразмыслить и без гаданий о похождениях красавчика. Может до самого утра тешил свой приап в одной из девочек Филомелы. И, кстати, её весёлый дом тут тоже неподалёку.

— Боги, какой молоденький-то… — запричитала одна из женщин. Её товарка принялась что-то ей говорить.

Рабы перешёптывались. Глаза у них распахнуты от ужаса. Вот эти точно растащат слухи по всему городу ещё до полудня. А к вечеру они опишут уже пару кругов от Кренидских до Неапольских ворот, видоизменившись до неузнаваемости. Чего доброго, к закату выяснится, что всю кровь из несчастного Метробия высосала эмпуза. Или стрикс.

Филадельф снова посмотрел на покойника. На белом, как лучшее полотно лице Метробия застыла маска неизбывного ужаса.

— А ну-ка расходитесь, — велел эдил зевакам, — давайте, нечего тут толпошиться!

Он посмотрел на «бодрствующих» и приказал:

— Займитесь делом. Труп пока несите в крипту. Хозяйку его уже уведомили?

— Сейчас её нет в городе, — сказал Калвентий, поднявшись, — она в отъезде.

— Ясно. В крипту позовите Мофия Эвхемера, пусть осмотрит тело.

Когда вигилы отогнали зевак он осмотрелся, сходил поближе к перекрёстку и подобрал с земли футляр для свитка.

— Что там? — спросил Гостилий.

— Пуст, — ответил декурион, — интересно.

— Что ты думаешь, Луций? Это же не собака? И не волк.

— Ножом такую рваную рану сделать — это очень постараться нужно. Хотя, конечно, при должной сноровке всякое бывает. Однако, похоже всё-таки именно на собачьи клыки. Если бы не кровь, которую из него как будто действительно выпили. Ну или специально ведро подставили, чтобы стекла, да забрали. Вот только зачем? Ну и знаешь, Публий, тут бы всё забрызгано было кровью. Артерия же разорвана. А выходит так, будто кто-то порвал, да сразу присосался.

«Будто действительно выпили…»

Гостилия передёрнуло.

— Стрикс?

Кто это сказал? Вернее, кто это сказал первым? Он, или Басс?

У дураков мысли сходятся? Н-да… Хорошо быть умным, да всё объяснить безо всяких там злобных гоэсов, коварных венефик и чудовищных порождений Орка. Эвримах и его начитанные дружки, особенно Ктесипп-книжник, наверняка бы объяснили.

Декурион покачал головой.

— Вот сколько душегубств видел, ещё когда среди рыжих варваров жопу свою морозил в тамошней слякоти, а такого не встречал.

— Что делать? — спросил Гостилий, безоговорочно подчиняясь опыту старого сыскаря.

— Вот ума не приложу… Хотя… Ты помнишь, что болтал этот приезжий парень, ветеран, муженёк Руфиллы? Будто в Дакии довелось ему схватиться с ликантропом?

— Да, что-то слышал краем уха.

— Может его позвать? Вдруг подскажет чего?

Эдил почесал бритый подбородок.

— Пожалуй. Зови.

* * *

Тиберий взял пёрышко зелёного лука, макнул в соль и сунул в рот. Закончил с одним, принялся за другой и так увлёкся, что и не заметил, как неодобрительно смотрит на него Руфилла.

Завтракали они свежими пшеничными лепёшками, только из печи, солёными оливками и сыром. Тиберий съел всё, что на столе было, похрустел зеленью и с тоской поглядел на опустевшие тарелки. Руфилла смотрела на супруга со странным выражением. Навсикая, старая рабыня-кухарка, что ни день, с круглыми глазами докладывала ей, сколько и чего господин сегодня съел. Бывший декурион целыми днями пасся возле кладовых, заглядывал в горшки на огне и норовил сожрать что-нибудь ещё не готовое.

Руфилла велела себе не удивляться — известное дело, как на военной службе кормят. Едят, что придётся, живы, тому и рады. Сколько месяцев прошло, как они сказали друг другу: «Где ты Гай, там я Гайя», а никак супруг не отъестся. Приехал худущий. И дёрганный. Не раз по ночам вскрикивал и вскакивал. Она слышала от товарок, что с ветеранами такое бывает, да только Тиберий, похоже, вовсе не варваров во сне пугался.

Отставник заметил взгляд жены.

— Что?

— Да всё вспоминаю, чего ты мне в письмах писал. Сердце кровью обливается, — вздохнула Руфилла и выпрямилась, как обычно позаботившись, чтобы складки столы изящно обтянули грудь.

Тиберий кивнул. В письмах из Дакии он безбожно врал, расписывая собственные подвиги и рассказывая об ужасах ледяной зимы в варварской стране. Там и вино в чашах замерзает, и птицы на лету от холода падают, но отважным воителям всё нипочём. Они храбро идут вперёд и скоро вместе с императором завоюют для Рима новую провинцию.

Уж очень хотелось Тиберию, чтобы старый Домиций не изменил своего завещания за время оставшейся службы декуриона. Предполагалось ведь ещё три года торчать под Орлом. Однако всё сложилось наилучшим образом. Август даровал миссию хонесту до срока. Старый мельник не изменил завещания, и, хотя помер, не дождавшись приезда будущего зятя, его дочь, молодая вдова Домиция Руфилла стала законной женой Тиберия Клавдия Максима.

Дом, мельница, несколько рабов и прочее имущество остались в семье, поскольку покойный муж Руфиллы и первый зять Марка Домиция приходился Максиму старшим братом. Виделись они редко, Тиберий давно покинул отчий дом. Так, до смерти и не встретились. Умер брат после первой войны Траяна с даками, всего лишь год прожив с молодой женой. Сей брак был для него вторым. Первая жена скончалась раньше. Детей не родилось ни от неё, ни от Руфиллы. Согласно закону Вокония, а вдобавок ещё и Юлиеву, бездетная вдова не получала ничего, кроме своего приданого. Была она единственной дочерью мельника Марка Домиция. Старик не дождался внуков, и наследников у него не имелось вообще, окромя очень далёких родичей, которых он терпеть не мог. Однако они всё же существовали, и имущество не осталось бы «лежачим». Вот только вдовушке почти ничего бы не досталось.

Предвидя такое, старый мельник обратил внимание на декуриона, что приехал в дарованный начальством отпуск, дабы разобраться с делами покойного брата. Тиберий ему приглянулся своей практичностью и Домиций велел дочери активно покрутить перед ним хвостом. А той двадцать два, в самом соку. Короче, уговаривать не пришлось.

Тиберий посмотрел на неё, прикинул, что задница у вдовушки очень даже ничего, а водяная мельница за городом так и ещё лучше. И ударил с мельником по рукам. Ему предстояло получить всё наследство старого Домиция по завещанию при условии, что декурион сочетается законным браком с Руфиллой. Ради такого ей предстояло шесть лет пробыть конкубиной, но боги сжалились — скостили до трёх.

Воспоминания об округлостях будущей жёнушки не давали декуриону спокойно спать все эти годы. Фигура — огонь! Куда там эллинским мраморным Афродитам Каллипигам до неё. Как из Македонии в дакийские горы пешком, короче говоря. Волосы рыжие, вьются без всяких щипцов и завивки. В общем — красотка. Что плохо — так только то, что сослуживцы не увидят, как повезло бывшему декуриону Второй Паннонской алы. Хоть Бессу бы похвастать. Ну и Титу. Хотя нет, Тит не впечатлится, у него там свои странные заскоки.

Ну и дело не только в сладких женских местах под тонкой шерстью туники и столы. Главная награда за многолетние лишения — дом. Основательное такое строение, настоящий domus, в каком и положено жить приличному человеку. Да не один, а два. Один, в городе — достался от брата. Другой, в городской хоре, возле мельницы — наследство молодой жены. На вилле декурион пока что редко бывал. Там заправлял старый вилик Домиция. А вот городским домом хотелось заняться всерьёз, отделать его изнутри, как водится у людей уважаемых. Тогда можно будет считать, что для Тиберия началась счастливая новая жизнь.

Но не тут-то было. Именно переделка дома стала такой огромной задачей, с которой Тиберий уже не знал, как справляться.

— Я думаю, надо нам всё-таки на чём-то остановиться, — сказал Тиберий, закончив завтрак, — в конце концов, мастеру надоест слушать наши пререкания, и он уйдёт к другим заказчикам.

— А чего думать, ведь мы всё уже решили, — промурлыкала Руфилла, — в атрии сделаем «нильские берега», а для триклиния подойдёт «грязный пол».

Тиберий нахмурился. Речь шла о мозаиках, которыми они собирались украсить полы. Договорились с мастером, он пришёл к ним домой, осмотрелся и показал раскрашенные папирусы с образцами мозаик. Вот тут у них глаза разбежались! Всё было красивым и модным. И, конечно же, очень дорогим.

Больше всего Тиберию понравились мозаики с изображением моря, множеством рыб и кораблей. А Руфилла выбрала картинки с великолепным видом Египта, где по берегам Нила рос богатый урожай, цвели лотосы, гуляли роскошно одетые женщины, все сплошь в золоте и царских нарядах.

Ладно, хоть и дорого выглядел Египет, но по крайней мере ярко и богато. Но вот зачем супруга решила на полу триклиния изобразить замусоренный пол, Тиберий не имел ни малейшего понятия. Это же надо такие деньги отдать за то, чтобы на полу в камне выложили обглоданные кости, гнилые фрукты и мышей! Ничего себе, мода пошла! Только и делал, что ворчал:

— Дорогая, нет никакого смысла заказывать мозаику. Просто не следи за рабами, и на полу после обеда всякий раз будет оставаться куча мусора. Ну, как вчера! Причём, совершенно бесплатно.

Руфилла на такое дулась. Замечание было справедливым, но кто бы согласился это признать?

— Такой пол сейчас во всех богатых домах. Приличные люди, с состоянием, уже давно подобное себе сделали. И никто не говорит, что у них на полу мусор!

— ещё бы, считай серебряными монетами пол выложен, а не тессерами из камешков! Где мы столько денег возьмём?

— А что, у нас нет? — жалобно захлопала ресницами Руфилла, — ты же говорил, что денег у нас достаточно, и я думала…

— Смотря для чего, — мрачно заявил Тиберий.

В мечтах он видел себя заседающим в совете декурионов, вот это было бы достойным венцом его карьеры. Но достичь этого непросто. Деньги, которые достались ему после отставки, казались весьма значительной суммой. Но для того, чтобы войти в совет декурионов, надо по местным установлениям владеть собственностью не меньше, чем в пятьдесят тысяч сестерциев. А у Тиберия было чуть больше тридцати, и они стремительно таяли.

Особенно после того, как он расплатился с долгами, которые успела наделать Руфилла за время его отсутствия. Подумать только, она стала горячей поклонницей Исиды, соорудила дома алтарь и приобрела дорогущую статуэтку богини. И ещё старательно посещала собрания культистов, на которые приходили сплошь женщины из самых богатых семей города. И не раз жертвовала какие-то безумные суммы.

Этих новомодных варварских культов Тиберий не одобрял. Но Руфилла всякий раз уверяла, что у них так хорошо всё сложилось благодаря заступничеству египетской богини. Именно Исида устроила счастливое возвращение декуриона со службы живым и невредимым. Раньше он бы усомнился, посчитал бы это пагубным суеверием. Но после того, как увидел в Дакии ликантропа, уже не был столь твёрдо в том уверен.

Потому смирился с египетским культом и сейчас не стал возражать. Руфилла истолковала его молчание по-своему. Она принялась с восторгом описывать обстановку дома Ливии, жены Гая Филокида. Та однажды устроила у себя собрание изиаков. Как Руфилла там побывала, так впечатлилась богатой обстановкой и мечтала завести у себя нечто подобное.

— А ещё у неё все стены расписаны! Так красиво! Ливия сказала, что там нарисована свадьба Александра и персидской царевны. Там столько украшений! А какие яркие цвета!

— Чем тебе наши хвостатые не нравятся? — спросил Тиберий и кивнул на стену триклиния, где были нарисованы несколько танцующих котов с флейтами и лирами.

Руфилла фыркнула. Ну и понятно, роспись сделана давно, краски выцвели. Тиберий предлагал их просто подновить, уже и художника нашёл, но жене хотелось новых впечатлений.

— А ещё у неё в комнате на полу совсем маленькая мозаика — сорока ворует из шкатулки колечки! Так мило! Птичка, как настоящая! Пёрышко к пёрышку!

— Хорошо ей, — согласился Тиберий, — супруг-то считай самый богатый в нашем городе. Отчего бы на красоту не потратиться? А мы люди новые, надо сначала пристойное место в городе занять, а потом уже деньги на ветер пускать!

— А для того, чтобы важное место занять, тебе надо в городе себя проявить, — неожиданно серьёзным тоном сказала Руфилла, — чтобы все о тебе узнали, какой ты энергичный и способный человек, и будешь незаменимым.

Тиберий едва не поперхнулся от неожиданности.

Руфилла будто спохватилась и принялась щебетать прежним восторженно-умоляющим тоном:

— Ты же у меня такой умный, такой хороший, самый лучший!

Вот так, пожил спокойно! Но супруга права, ему следует проявить себя в городе. Но как? Это же на войне всё просто, там у него получалось. А здесь что такого надо сделать? Ходить по обедам Филоклида, смеяться над его несмешными шутками и восхищаться дрессированной собачкой Ливии? Так что ли достигают успеха на гражданском поприще? Да и надо ещё попасть на те обеды, о которых он только покамест наслышан. Кто он сейчас такой? Ветеран с занимательными военными байками? Тут полгорода — потомки ветеранов, от дедов-прадедов и не такого наслушались.

Интерес к декуриону в Филиппах быстро сошёл на нет. Ну воевал, интересные подробности о Дакийской войне поведал. Ну мельница Домиция досталась. Подумаешь. Выбиваться в высшее общество придётся долго, а он уже не мальчик.

В следующем году в Филиппах назначено очередное избрание пятилетних дуумвиров, а значит будут ревизироваться списки декурионов. Но ценз немаленький. Денег у Тиберия на сей «лёгкий» путь не хватало. Имелся другой — избраться в эдилы. После года в должности эдил зачислялся в ряды городских декурионов.

К выборам этого года Тиберий не успел, да и не избрали бы вчера приехавшего. Нужно проявить себя, примелькаться к следующей весне.

Как?

Он грустно прикинул, какую сумму может потратить на мозаику, чтобы и прилично было и не разориться. И сказал жене тоном, не терпящим ни малейших возражений:

— Я всё решил! Закажем у мастера простой узор с меандрами и цветами. В триклинии пусть будут розы, а в атрии, ладно, египетские лотосы!

Руфилла уставилась на него с недоумением, а Тиберий невозмутимо показал ей мешочек с монетами, да и завязал его покрепче. Жена скорчила обиженное личико и приготовилась ругаться, но тут на пороге появился один из домашних рабов и заявил:

— Господин, к тебе посетитель.

— Кто? — удивился Тиберий.

Он никого не ждал.

— Калвентий Басс.

Тиберий приподнял бровь, посмотрел на жену. Та состроила многозначительную гримасу: «Вот! Давай, цепляйся!»

Как у неё всё просто.

— Зови в таблиний, — велел Тиберий, — иду туда.

Беседа с иринархом вышла недолгой. Проводив его, ветеран вернулся к жене. Был он задумчив.

— Что там? — спросила Руфилла.

— Проявить себя надо, значит… — пробормотал Тиберий, — вот, как говорят — на ловца и зверь бежит. И всё бы хорошо, кабы…

Он замолчал.

— Кабы что? — продолжала выпытывать Руфилла.

— Кабы не зверь.

— Какой?

Он не ответил. Покусал губу, посмотрел на танцующих котов.

— А может раз на раз-то не придётся? Эй, подайте тогу!