Волки II. Дети ночи

Глава XX. Симпосион

Палемон покинул термы первым. Диоген задержался подле Калвентия. Он расслышал только часть их разговора, но ничего выпытывать не решился. Вернее, ещё как решился, только о другом.

— Калвентий, вот ты меня просил сегодня послужить твоим щитом. А можешь, хотя бы вкратце рассказать, что это за люди, которых ты… опасаешься?

Иринарх взглянул на него, будто только что увидел.

— Люди? Какие люди? А, эти…

Он помолчал немного. Видно было, что мысли его далеко, всё ещё продолжают диалог с Палемоном. Наконец, произнёс:

— Пир устраивает Антиной. Гай Юлий Антиной. Он сын Юлия Филокида, который владеет откупом на золотых рудниках в Пангейоне. Один из двух главных здешних богатеев. Гражданство предки получили от самого Божественного Августа за услуги при учреждении здесь колонии. Молодой человек, как ты понимаешь, родился даже не с серебряной, а с золотой ложкой во рту. Со всеми отсюда вытекающими.

— Ясно, — ответил Луций, — избалованный богатенький мальчик.

— Вроде того. Вокруг него постоянно роится местная молодёжь, но не наши. Не римляне.

Диоген решил это самое «не наши, не римляне» пропустить мимо ушей и не развивать.

— Эвримах, Агелай, Ктесипп, — перечислял Калвентий, — Писандр, Димоптолем. Некоторые — сыновья богачей, как, например, толстый Агелай и Писандр. Другие бедные — Эвримах и Ктесипп. Но Антиной всё равно водит с ними дружбу, покровительствует, ссужает деньги.

— Почему?

— Они его развлекают. Он считает себя философом. Ктесипп у них самый нищий, но при этом весьма начитанный, он Антиноя в основном и развлекает разговорами. Про Эвримаха знаю, что он тоже кичится, будто знаток писаний всяких там Плутархов-хренотархов. Но этот больше по части пыль в глаза пустить. Как мне кажется. Тебе признаюсь — их речи слишком заумны для меня, они это чувствуют и всегда стараются поддеть. Потому ты мне и нужен. Отвлечёшь на себя. Но если начнут смеяться, дескать, легионер, твердолобый мул — я впрягусь. Своих не бросаем.

— Эвримах и есть главный насмешник, что тебя раздражает? — догадался Луций.

— Верно. Короче, это свора клиентов, которая каждый день сидит под дверями патрона в ожидании, что он им кинет кость, возможно с куском мяса. За это они ходят перед ним на задних лапах, гавкают по команде и только то, что ему приятно.

Калвентий и Диоген вернулись в аподитерий, оделись, вышли на улицу. Неподалёку от бань возле Эгнатиевой дороги на перекрёстке располагался скафис, солнечные часы в виде полусферической каменной чаши с делениями, в центре которой торчала палка-гномон. Калвентий заглянул туда.

— Пожалуй, нам уже пора.

Они отправились к дому Антиноя.

Луций прежде в зажиточных домах бывал, потому роскоши не слишком удивлялся. Дом Цельса в Эфесе и выстроен богаче, чем у македонского откупщика, и внутри обставлен шикарнее.

На входе в триклиний Диогена встретили две симпатичные девушки с цветочными гирляндами в руках. Он подмигнул им обеим и наклонил голову. Девицы захихикали, надели на него благоухающий венок из роз и белых лилий. Гости сели на предложенную лавку, рабы омыли им ноги и втёрли в них какое-то душистое масло. Луций потом едва не поскользнулся на полированных мраморных плитах.

Диоген переступил порог триклиния. Поприветствовал собравшихся. Хозяин дома и пира, Юлий Антиной, одарил его сдержанной вежливой улыбкой.

Антиной занял положенное ему место. На самом почётном, «высшем» возлёг эдил Публий Гостилий Филадельф и справа от него супруга — Марция.

Далее некий Агелай, молодой толстяк, коего иринарх упоминал, как богатого друга Антиноя. Его Диоген и видел возле книжной лавки вместе с Эвримахом.

Следующее место, «консульское», занял Калвентий. Справа от него возлегла мать хозяина, Ливия. Отец, глава фамилии, Юлий Филокид находился в отъезде.

Затем расположился Эвримах. Софронике указали место по правую руку от Антиноя. С одной стороны, не слишком престижное, но Юлий сразу же повернулся к ней, отчего Диоген уже окончательно понял — все эти подарки и знаки внимания — неспроста. Сохнет по ней Антиной, это совершенно очевидно.

Диогену досталось место рядом с Софроникой. То, что ему указали третье ложе в «нижнем» ряду, нисколько его не удивило, ведь он здесь оказался случайно, а по сути, никто и звать никак.

Софроника лежала совсем близко. Луций чуть было не задохнулся в облаке египетских духов, которыми она щедро надушилась. Стоило Диогену слегка повернуться, он то и дело касался её одежд, роскошного гладкого голубого шёлка из загадочной Серики. Стоило Диогену невзначай к нему прикоснуться, тот будто жаром отдавал.

«Какая горячая красавица. А на вид словно лёд».

Взволнованный близостью соседки, Диоген не сразу разглядел других гостей.

Антиной произнёс короткую приветственную речь и совершил возлияние богам, после чего пригласил гостей угощаться.

Для возбуждения аппетита подали оливки с пряностями, мидии и морет, сыр с травами. А также мульс.

— Как я рада тебя видеть, Софроника! Ты редко бываешь в обществе! — ворковала Ливия, сорокалетняя дама в белокуром парике, накрашенная, надушенная. Она мило болтала, успевая давать распоряжения слугам, — а жаль. Ты такая красивая и обходительная. Такой благородной женщине не стоит вести жизнь затворницы.

— Я бы и сама рада, только редко кто приглашает, — со скромной улыбкой вздохнула Софроника, — у меня же в Филиппах нет ни родни, ни друзей, я здесь совсем одна. Большинство людей не хочет приглашать в гости одинокую вдову, опасаясь неизвестно чего. А сама я не люблю напрашиваться.

— Надеюсь, что в твоей жизни скоро начнутся счастливые перемены! — Калвентий поднял чашу, — женщине тяжело жить одной, нужна поддержка достойного мужчины. А он вскоре найдётся! И давайте выпьем за устроительницу вчерашнего восхитительного зрелища!

Агелай еле заметно скривился. Эвримах, напротив, мило улыбнулся и поднял чашу. Филадельф с Марцией присоединились к Калвентию с пожеланиями Софронике найти нового супруга.

— Ведь бывает, что нет подходящего мужчины, а потом раз, и кто-то новый появится! — хитро улыбалась Марция.

Антиной кашлянул, будто поперхнулся. Диоген подумал, что как-то это слишком напоказ. Эвримах похлопал его по спине и хозяин, который подставил было чашу виночерпию, выронил её. Молодой раб ойкнул. Ливия наигранно извинилась перед гостями за неуклюжего бедолагу и посулила тому палок. С милой улыбкой на лице.

— Это на счастье! Это для богов! — воскликнул Антиной.

— Одиночество — тяжкий груз для столь прекрасных плеч, — произнёс Филадельф, с улыбкой глядя на Софронику.

— И недостойная участь для женщины, — подхватил Антиной, — разве Платон не говорил, что даже самая прекрасная статуя мертва без восхищённых взглядов?

— Платон такого не говорил, — спокойно ответила вдова.

— Однако, лишать мир красоты — всё равно что запирать солнце в амбаре! — заявил Эвримах.

Агелай фыркнул, обливаясь сладким мульсом:

— Или прятать вино в амфоре, не давая ему дышать!

— Наш дорогой Антиной предпочитает… распечатанное, — усмехнулся Эвримах.

Марция, жена эдила, хихикнула, прикрыв рот веером.

— Женщина должна быть окружена заботой, — сказал эдил, — особенно та, что уже познала радости брака. Ведь вдовство — это лишь временное состояние, не так ли?

— Временное? Дорогой Гостилий, некоторые вдовы носят траур дольше, чем носили брачные покрывала, — заметила Ливия.

— Но все они просто ждут, чтобы их траур… снял достойный человек, — снова встрял Эвримах.

Намёки были такими явными, что у Диогена дух захватило. Ничто сейчас не могло испортить ему настроение сильнее. Даже ужасный вкус тушёных абрикосов в солёном рыбном соусе. Это изысканное кушанье Диоген попробовал впервые, и теперь горько сожалел о содеянном. Сладкие абрикосы смешались с жирным анчоусом, и стали совершенно невыносимыми. Гадкий привкус отравил ему все остальные блюда. Даже главное, отлично зажаренного поросёнка с соусом из мёда и перца, коего подали после первых закусок вместе с жаренными дроздами.

— Ты совершаешь преступление против Афродиты и Гименея, дорогая, — с улыбкой заявила Марция.

Ливия, покосившись в её сторону, фыркнула. Диоген подумал, что мать хозяина не в восторге от этого явно спланированного, но как-то странно воплощаемого соблазнения вдовы. Не та партия для её сына, о которой следует мечтать.

Однако Эвримах и Агелай поддакнули Марции.

Диоген нахмурился, припомнив их речи возле лавки.

«Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить.»

Это слова были произнесены Эвримахом.

«Клеится к саге».

А эти — Агелаем. Теперь же оба яростно подмахивают Антиною, помогая ему… Собственно, в чём? Они что, и правда уверены, что соблазняют Софронику? Или их цель прямо противоположна желаниям Антиноя?

Однако вдова держалась стойко, ничем не выдавала смущения, не демонстрировала, что задета этими речами или оскорблена.

Само спокойствие, вежливость и такт. Никакая грязь к ней не липнет.

Гости расправлялись с поросёнком, запивая жгучий перец прохладным вином. Диоген решил, что бестактность хозяина и лицемерие некоторых гостей достойны того, чтобы и он отбросил всякую скромность. И принялся поглощать предложенные яства без стеснения. Выбрал кусок свинины пожирнее, обмакнул в гарум. Но проклятые абрикосы снова напомнили о себе.

Разговоры свернули куда-то в сторону и походили теперь на речи Павсания из Платонова «Пира», о низменной и возвышенной любви.

Антиной пафосно рассуждал об Урании, тогда как уже довольно пьяный Агелай, почёсывая себя в паху, бесстыдно вещал, что её не существует, как не бывает дам, «у которых поперёк». Марция хихикала, прикрывшись веером. Ливия закипала от возмущения. Софроника оставалась совершенно холодной и невозмутимой. Эвримах попытался пересказать речи Сократа, но запутался и вскоре стал нести чушь, противоположную тому, с чего начал.

Эдил, иринарх и Диоген слушали молча.

Пир шёл своим чередом, гости беседовали, Диогена демонстративно не замечали, что того вполне устраивало. Весь интерес к «байкам о Дакийской войне» оказался показным на публику. А у себя дома Антиной играть не собирался. Выполнил настойчивую просьбу иринарха и будет с того.

Калвентия тоже не донимали речами, которых он опасался, и Луций в раздражении думал, что, если бы не прихоть иринарха, он не слышал бы сейчас этих скрытых под кривой маской любезностей подначек, унижающих Софронику. Весь удар этих насмешников приняла на себя вдова. С другой стороны — теперь Луцию выпал шанс защитить не Калвентия, а Софронику. Вот только все должные речи почему-то улетучились из груди.

Слуги убрали со стола блюда с мясом и закусками, расставили вазы с фруктами и медовым печеньем. Один из рабов подошёл к хозяину и что-то прошептал ему на ухо.

— Кстати, о любви! Я приготовил маленький подарок для вас, дорогие гости. Надеюсь, он понравится и дамам, и они его не осудят.

— Мне уже не по себе, — фыркнула Ливия, — что на этот раз, сын? Опять эти чёрные акробаты с дубинами между ног?

— Мне больше понравились акробатки, — заметил эдил, ощипывая гроздь винограда.

Марция толкнула его в спину, Филадельф поперхнулся и закашлял.

— Сегодня я не стану смущать тебя матушка, все будет благопристойно. Ну, почти, — пообещал Антиной, щёлкнул пальцами и провозгласил, — встречайте прекрасную Алекто!

Пьяный Агелай восторженно замычал и энергично заёрзал тазом.

Алекто слыла первой красавицей в Никомедии. Её нередко приглашали в другие города на симпосионы. Как водится среди гетер, она была не только красива, но и умна, образованна. И подобно великой Мнесарет себя уничижительно называла Алекторой.

«Дабы не вызвать ревность богинь».

Алектора вошла в триклиний в сопровождении флейтистки. Музыкантша начала играть, а гетера сбросила плотный тёмно-синий плащ, оставшись в нежно-розовой эксомиде из полупрозрачной ткани, не скрывавший соблазнительной фигуры. Никаких украшений на гетере не было, только пышная роза на левом плече, которая заменяла брошь.

Алектора закружилась в танце вокруг лож, вынуждая гостей вытягивать шеи, дабы разглядеть всё интересное.

Это самое «интересное» не замедлило явиться — когда Алектора кружилась, подол короткой одежды взлетал вверх, и почти сразу обнажилась правая грудь, которую эксомида до этого прикрывала с большим трудом.

Гетера описала полтора круга и приблизилась к ложу Антиноя. Тот привстал и изящным жестом протянул ей яблоко, на которое не пожалели позолоты. Видно было, что оно лёгкое, из дерева, а не медное или бронзовое.

— Ха, Парис! — воскликнул Филадельф и толкнул жену в бок, — смотри, это Парис! А она, значит, Афродита!

— Может, Афина, — усмехнулся Эвримах.

— Или Гера, — добавила Марция, поморщившись.

Диоген видел, что жена эдила возбуждённый восторг супруга совсем не разделяет. Как и Ливия.

Гетера грациозно скользила по триклинию, взлетала в воздух, изящно изгибалась, раскинув руки.

— Это торжество Афродиты! — пресёк домыслы Антиной.

Алектора выглядела достойным воплощением божественной покровительницы любви и страсти. Она кружилась в танце, подбрасывала яблоко и легко ловила, похваляясь победой над богинями-соперницами.

Наконец, «Афродита» вернулась к «Парису», изящно поклонилась, и в благодарность за яблоко оторвала от эксомиды розу и бросила ему. Эксомида упала к ногам Алекторы розовым облачком.

Филадельф в полном восторге барабанил ладонью по ложу. Агелай хрюкал и яростно работал кулаком, спрятав его под туникой, отчего ложе жутко скрипело и ходило ходуном. Ливия прикрыла лицо веером.

Алектора подхватила эксомиду, завернулась в синий плащ и упорхнула из зала вместе с музыкантшей.

— Ну как? — спросил Антиной.

Он выглядел, как обожравшийся кот.

— И это всё? — удивился Эвримах, — а беседа? Она не скажет речь?

— Страшно представить, сколько стоит один танец, даже без бесед, — заметил Филадельф.

— А я боюсь, что он всё же заплатил не только за танец, — проворчала Ливия, — и ночью последует продолжение. Уже не для всех.

— От нас не убудет, матушка, — ответил Антиной.

— Следовало бы пригласить ещё танцовщиц, — сказал Эвримах, — на роли Афины и Геры. А то получилось как-то однобоко.

— Ты предлагаешь их тоже раздеть? — спросил Антиной.

— Что в этом такого? Помнишь ту постановку мимов на прошлых Сатурналиях? О подвигах Тидея. Когда они так распалились, что в красках показали зачатие Диомеда. «Афина» там была недурна.

— Матерью Диомеда была Дейпила, дочь Адраста, — холодно заметила Софроника, — а вовсе не Афина.

Повисла небольшая пауза. Филадельф воспользовался ею и обратился к вдове:

— Кстати, о мимах. Хотел тебя поблагодарить, Софроника, за помощь городу. Третий год подряд ты щедро жертвуешь значительные суммы для театра. Вот и вчера ты преподнесла нам шикарный подарок!

Диоген хотел возмутиться этим — «кстати, о мимах», ибо подобное пренебрежительное сравнение унижало достоинства катервы Клеодая. Но прикусил язык, увидев, как Софроника вежливо склонила голову.

Филадельф продолжал:

— Потому я хочу спросить твоего совета. На Вулканалии уже мне предстоит организовать представление. Вот я раздумываю, какой сюжет выбрать для них? Может «Федру»? Или «Гераклидов»?

— Лучше что-нибудь повеселее, — заметила Ливия.

— А мне нравится «Федра», — скривила недовольную мордашку Марция, — она такая бедняжка. Я всегда плачу.

— Нет, плакать ни к чему, — сказал Антиной, — лучше повеселиться. Как насчёт Аристофана?

— Я считаю, надо обратиться к Овидию, — встрял Эвримах, — Аристофан слишком пошлый.

— Не ты ли только что восхищался мимами, борец с пошлятиной, — деланно возмутился Антиной.

Эвримах фыркнул и добавил:

— Постановка любовной лирики куда уместнее для женщины, нежели возвышенные смыслы Еврипида. Они не каждой по уму.

— Что же, ты утверждаешь, будто вчера мы лицезрели неудачу Софроники? — спросил Калвентий.

— Я думаю, что сия постановка не получила бы даже второй награды в Афинах, если бы её ставила женщина.

— Играли актёры Клеодая, — напомнил Антиной.

— Но кто их вдохновлял?

Антиной поморщился. Диогену показалось, будто он крайне недоволен речами товарища, ибо они резко контрастировали с теми, что Эвримах произносил в начале пира, пока внутри не шумел Акрат. Но, как известно, что у трезвого на уме — то у пьяного на языке.

Софронику уже практически открыто пытались задеть и унизить. Диоген решил, что ему просто необходимо вмешаться. Хотя подобная тема никогда раньше его не интересовала и при иных обстоятельствах он бы, скорее всего, и сам сказал нечто, подобное речам Эвримаха.

— Было немало женщин, которые избрали как жизненную стезю занятие философией. Для тех, кто хорошо разбирается в ней, никакого особого труда не составит назвать несколько имён женщин-философов. Например, Арета из Кирены. Или Феано, супруга Пифагора. Могу вспомнить и Аспазию, или учениц Платона Аксиотею и Ластению. Это только навскидку, не заглядывая в книги.

— Да, а какими достижениями они могут похвастаться? — заулыбался Эвримах.

Все гости посмотрели на Диогена и, как ему показалось, взгляды их были таковы, будто только-что перед ними мул начал цитировать Сократа.

А ведь так и произошло, по сути. Действительно, «мул Мария».

— Это не совсем правильная постановка вопроса. Какие могут быть успехи у философов? Разве можно однозначно расценить успехи философа? Можно оценить его известность, только и всего. Мне представляется, что на свете мало философов-женщин, но и философов-мужчин не так уж много. Тем более сама божественная покровительница мудрости Афина — женщина. Невежды среди обоих полов преобладают. А предназначение женщин — рожать и воспитывать детей. Продолжение рода куда важнее философских бесед.

Эвримах задумался, подыскивая слова для ответа. Все замолчали, ожидая его слов. Гостям стало интересно, как он вывернется.

— А мне кажется, это божественный порядок. Да, истинное предназначение женщин — продолжать род. Но и услаждать мужчин. Как наша прекрасная Алектора. Скорее всего, Перикл ценил свою ласковую полужену не за философские беседы. А за круглую задницу и страсть. Ведь Афродита победила Геру и Афину в споре за золотое яблоко. Значит, божественный порядок как раз состоит в том, что женщины не должны заниматься философией. А когда они пренебрегают своим долгом, и посвящают себя науке или ремёслам, выходит дурно. Как это вышло в споре Арахны и Афины. И причина в самой богине. Скорее Афина не даёт смертным женщинам проявить себя в науках, исключительно из зависти. Как Афина позавидовала Арахне, которая превосходила её в ткачестве, и превратила в паука.

Диоген заметил, что Софроника смотрит на Эвримаха с явной неприязнью. Однако она ничего ему не сказала. Подвинула к себе вазочку с фруктами и начала выбирать из неё абрикосы поспелее. Философский диспут затих было на несколько мгновений, но тут неожиданно в беседу вклинился Филадельф:

— Мне кажется, от философии вовсе нет никакой пользы. Не зря правители Сиракуз не стали слушать Платона и воплощать в жизнь его сомнительные советы. В юности я обучался у философов и риторов, труды Платона я заучил, но так толком ничего из них не понял. А потом, много лет спустя, стал обдумывать то, что зазубрил в юности. Так и понял, что все рассуждения об идеальном государстве полнейшая глупость. Если бы идеальная республика Платона существовала на свете, и я в ней очутился, так тут же сбежал оттуда. Или даже восстание поднял. Богами клянусь, я бы нашёл там желающих поддержать меня. Недовольных оказалось бы там большинство.

— Ну вот и вызрело восстание против идеальной республики, — саркастически хмыкнул Эвримах, — их всегда рушат не всякие там митридаты, а собственные граждане.

— Ты сейчас о некоем трибуне Гая Мария? — неожиданно спросила Софроника, — верно, Эвримах?

— В том числе, — ответил тот с нотками пренебрежения в голосе.

— Занятная история, — сказала Софроника, — способная смутить немало умов. Я придержала бы её на полке.

— И тем явила бы ещё одну ущербность женщин, — усмехнулся Эвримах, — что транжирят состояния мужей на глупости, вроде актёров, и не подозревают, как его можно преумножить! При этом обладают всеми возможностями к тому!

— А ты точно знаешь цену этой истории? — прищурилась Софроника, — не поделишься, какова она?

— Немалая, — уклончиво ответил тот.

— Кто интересно, тебе это подсказал? Ктесипп или сам Плутарх?

— Ктеси… — Эвримах вдруг осёкся.

— Если не хочешь отвечать, я не настаиваю, — улыбнулась Софроника, — расскажешь потом Калвентию.

— Что именно? — не понял иринарх.

— Это ему нёс свиток Метробий, — ответила Софроника.

Повисла пауза.

— Как интере-е-есно… — медленно проговорил Филадельф.

— Я собиралась продать свиток Местрию Плутарху. А этот молодой человек рассчитывал сделать то же самое. Полагаю, за несколько большие деньги.

Эвримах втянул голову в плечи. Всё понял.

— Любезный Юлий, — сказал иринарх, — мне крайне неприятно, что я, твой гость, обращаюсь к такой просьбой, попирающий законы гостеприимства, но будучи должностным лицом, прошу тебя — выдели мне пару рабов. Дабы сопроводить другого твоего гостя туда, где мы с ним побеседуем. И прости меня, я очень сожалею, надеюсь, моя просьба не слишком оскорбила тебя.

— Я не убивал! — заорал Эвримах, — я не убивал его!

Он вскочил с ложа и бросился к выходу, но Антиной успел щёлкнуть пальцами и путь беглецу преградил дюжий раб-эфиоп.

— Марция, у меня дела, — Филадельф посерьёзнел и встал с ложа вслед за иринархом, — развлекайся далее одна.

— Фу, — скуксилась та, — вы всё испортили своей дурацкой болтовнёй. Уж лучше снова посмотреть на тех прыгунов с ослиными членами.

— Ты, как всегда, преуспел, сын мой, — заметила Ливия.

— В чём, матушка? — процедил Антиной.

— В выборе друзей.

Вечер был безнадёжно испорчен. Хозяйские рабы увели Эвримаха вслед за иринархом и эдилом, а сам Антиной извинялся перед Софроникой, уговаривал не волноваться.

— Да я и не волнуюсь, — спокойно ответила вдова.

— Позволь я предоставлю тебе носилки.

Софроника любезно согласилась. Дорогой она молчала, задумчиво разглядывая из-за занавесок лектики тёмную улицу. Диоген шёл рядом. Тоже молчал, переваривая произошедшее.

Возле своих дверей вдова отпустила рабов. Повернулась к Луцию.

— Видишь, жизнь преподносит сюжеты для трагедий на каждом шагу. Несчастный Метробий вынужден был сделать страшный выбор — между преступлением против хозяйки, от которой он видел только добро, и судьбой младшей сестры. Это поистине ужасно. Как и его смерть.

— Судьбой сестры? — переспросил Луций.

— Калвентий сумел раскопать его мотивы. Рассказал мне на днях. Я знала про сестру, но не думала, что там всё так… непросто. Недостойное пренебрежение людьми, за которых я в ответе. Мне стыдно.

Она вкратце пересказала Луцию, что узнал иринарх. Диоген покачал головой. Да уж. Печальная история.

— Ты защищал меня сегодня…

— Пустое. Нелепые косноязычные попытки. Мне тоже очень стыдно, я мог бы раздавить их без труда, поставить на место. Они бы осознали себя ничтожными червями.

— Нажил бы врагов.

— Я и без того в их глазах видел неприязнь. Стоит ли с такими иметь дело?

— Ты прав. А я что-то сегодня сама не своя. Не стоило соглашаться.

— Да и меня… какое-то странное оцепенение… сковало.

Софроника грустно улыбнулась.

— Зайдёшь ко мне?

Сердце Луция забилось чаще. Да что там, оно просто готово было выпрыгнуть из груди. Пока он шёл за Софроникой, воображение услужливо нарисовало множество картин, одна другой соблазнительнее.

Но Софроника привела его не в спальню, а в таблиний. Уселась за стол, предложила ему вина и стул рядом. От первого Луций отказался. Изрядно уже выпил. Не хотелось… опозориться.

— Наверное, я согласилась прийти на этот пир, потому что устала. От каждодневной обыденности. Давно не представлялась возможность вновь окунуться в этот поток — изящную игру ума. Антиной прослыл любителем софистики, и я подумала…

Она не договорила.

— А ты очень умный человек, Диоген. Начитанный. Я бы сказала — всесторонне развитый.

Она словно невзначай коснулась его руки. Правой. Луция будто молнией ударило. Он сглотнул. Его буквально трясло от возбуждения. Софроника улыбнулась, встала из-за стола, взяла что-то с полки. Это была табличка, для письма. Только необычная. Глиняная.

— У меня есть для тебя нечто любопытное. Взгляни.

Табличка была покрыта странными значками. Это явно некое письмо, но язык ему незнаком.

— Не понимаю, — признался Диоген, — что тут написано?

— Прости, — спохватилась Софроника, — всё время забываю… Ты ведь уже знаешь, я считаю своим призванием сохранение древнейших книг. И даже просто обрывков утраченного знания. Не все из них можно показывать другим. Может быть, позже. Иные ждут своего часа уже давно. Но в этом письме нет ничего опасного. Просто список, составленный Одиссеем.

— Одиссеем? — оторопело переспросил Луций.

— Ага, — улыбнулась Софроника, — тем самым, который был царём Итаки.

— И что же тут написано? Ты можешь прочитать?

Она кивнула.

— «Для храма Владычицы Атаны — овец десять голов, вина двадцать амфор, и золотой браслет».

Она замолчала.

— Это всё?

Кивнула.

— И это подлинное письмо Одиссея?

— Составлено его рукой.

Диоген выдохнул. Что вообще происходит? Она играет с ним?

Он поднялся.

— Я думаю, мне пора.

— Мы ведь ещё поговорим? — спросила Софроника, — мне кажется, начало было неплохим.

— Да-да… Конечно… Спокойной ночи.

Он двинулся к выходу. У двери его за рукав поймала Миррина.

— Диоген! Я приду завтра в лавку, убраться надо в ней.

— Приходи, — кивнул он отстранённо, повернулся и побрёл домой.