Волки II. Дети ночи

Глава XXXIII. Тьма века сего

— Сова, открывай! — прохрипел Палемон и только после этого дважды ударил кулаком в дверь. Хотя следовало постучать медным кольцом по назначенной к тому пластине.

Лязгнул засов, но дверь не открылась. Тзир распахнул её. За ней обнаружился неприветливый Гениох с копьём наизготовку. Обращаться с ним привратник умел. В юности немало кораблей в Эвксинском Понте ограбил, пока боспорцам не попался.

— Вот это лишнее, — сказал Палемон, ладонью отклонив в сторону широкий наконечник, — против них не поможет.

Он увидел, что из-за угла выглядывает Трифена с кочергой. Усмехнулся. Ещё Миррины тут с метлой не хватает. В голову лезли какие-то глупые шутки. Если подумать — одна мрачнее другой.

Они с Тзиром вошли внутрь.

— Ковёр есть?

Трифена кивнула.

— Тащи сюда. Вот молодец, Синеглазка, — сказал он, переведя взгляд на Тзира, — всё у неё есть. Как в Элладе. Хотя тут Македония.

Кухарка принесла ковёр. Палемон принялся закатывать в него Гермиону, бормоча при этом нечто невнятное. Трифена, увидев, что эмпуса вся перепачкана чёрной кровью, всплеснула руками и запричитала:

— Персидский же! Деньжищи-то какие уплачены!

— Не верещи! — отмахнулся Палемон, — ремни ещё мне сыщи, или хоть верёвки. Как бы наша красотка не вырвалась.

Эмпусу он завернул в ковёр, оставив голову снаружи, но потом и её спрятал, замотал плащом, туго.

Тзир подумал, что та не сможет дышать. Он хотел сказать об этом Палемону, но не решился. Глупость-то какая… Какое там дышать, он же её насквозь проткнул.

— От госпожи не убудет, — бормотал Мусорщик, перевязывая ковёр верёвкой, которую принесла кухарка, — как она, кстати?

Софроника чувствовала себя скверно. Лежала. Возле неё хлопотал Афанасий. Миррину вдова не велела пускать, хотя та норовила прорваться. Девушка сидела в комнате на втором этаже с Ксенофонтом и Дарсой.

Пекарь вышел в атрий.

— Зовёт тебя.

Палемон подхватил Гермиону и понёс в комнату вдовы. Тзир и Афанасий пошли за ним.

— Тебе удалось привести его сюда? — спросила Софроника слабым голосом.

— Нет, — мрачно ответил Палемон и рассказал о нападении.

Вдова поджала губы. Выглядела она измученной и очень обеспокоенной. Трофею Палемона совсем не удивилась, но от его рассказа о «размене» не на шутку встревожилась.

— Кто же это? Чтобы ты с трудом справился…

— Я не справился, — перебил её Палемон мрачным голосом, — он совершил ошибку. Переоценил меня и сбежал. А если бы навалились оба — остались бы от меня рожки да ножки.

— Надо её допросить, — сказала Софроника, — хоть эта дрянь попалась, и то удача. Я очень волновалась за тебя.

— Сделаем, — согласился Палемон, — только отдышусь немного. Что-то ушатали они меня сегодня все.

— Афанасий, — позвала Софроника, — будь добр, налей ему из вон того кувшинчика на полке.

Пекарь просьбу исполнил. В чаше, которую он дал Палемону что-то шипело, из неё поднимался голубоватый дымок. Афанасий старался уже ничему не удивляться, но нет-нет, да косился на вдову. Правую руку та спрятала под одеяло.

В комнату прошествовал Ксенофонт. И в этот момент дёрнулась эмпуса. Кот немедленно выгнул спину и зашипел.

Софроника села на постели.

— Приступим. Все, пожалуйста, выйдите. Может быть опасно.

Палемон не двинулся с места, но Софроника на это ничего не сказала. Зато произнесла загадочную фразу:

— Да, и ты тоже останься, как без тебя-то.

Афанасий готов был поклясться, что эти слова относились не к Палемону. А к кому? Не к коту же.

Пекарь и Тзир вышли. Дядька прямо за дверью сел на табуретку, и положил на колени меч, которым проткнул эмпусу в переулке. Вот, вроде, обычная железяка. Уж точно ковали без заговоров, а поди ж ты — такую тварь завалила. Или нет?

— Не надо, Синеглазка, — попросил Палемон, — это плохо кончится для тебя.

— Да-да, очень опасно, прекрасная госпожа, давай лучше сразу убьём эту тварь, — предложил кот.

Эмпуса задёргалась сильнее.

— Мы должны знать, с кем имеем дело, — твёрдо заявила Софроника, — я знаю, какова цена.

— Скверная это цена, Синеглазка, — буркнул Палемон.

— Освободи ей голову, — твёрдо произнесла Софроника.

Палемон повиновался. Эмпуса тут же зашипела, показав длинные клыки.

А потом завыла.

Афанасий за дверью перекрестился.

Софроника наклонилась к Гермионе, взяла в левую руку её длинные спутанные волосы и рванула их так, что эмпуса заскулила. Вдова молча смотрела на неё, а ту будто судорога скручивала. Она извивалась, как змея, несмотря на ремни и верёвки. Но молчала, изо рта вырывались не слова, а шипение.

От кровати, стола, стульев, сундука для платьев, полок на стене повалил сизый дым. Он медленно закручивался в воронку вокруг Софроники. Стены таяли на глазах. Как и верёвки, стягивавшие эмпусу. И ковёр. Все предметы исчезли.

На полу проступила невесть откуда взявшаяся мозаика. Вернее, не совсем мозаика. Она не походила на римскую — здесь была просто пёстрая галька, спиральными узорами вдавленная в застывшую хрисму.

Эмпусу больше ничего не сдерживало, но она осталась лежать и продолжала дёргаться и извиваться. Совершенно голая. Хотя в ковёр её Палемон заматывал одетую.

Одежда Палемона, простая эксомида, вся исполосованная и перепачканная кровью, однако, никуда не делась. Как и Софроники. Вернее, не совсем так. Вместо длинного женского хитона вдова была теперь одета в странное платье. Ниже пояса пышные, многоярусные красно-синие юбки. А сверху… доспех из начищенных бронзовых чешуек. И шлем с гребнем из конского волоса.

И руки были обычными. Не прозрачными.

У Палемона же откуда-то появилась львиная шкура, надетая на голову, как шлем.

А ещё куда-то пропал кот. И вместо него в сизом дыму проявились очертания призрачной человеческой фигуры… с крыльями за спиной.

Гермиона скулила, изо рта у неё текла слюна, окрашенная кровью, только та быстро сворачивалась, превращалась в зеленоватые хлопья. Софроника будто взглядом её жгла, отчего эмпусу корёжило ещё больше.

Вдруг в это пространство без стен, ничто посреди нигде, залитое бледным мерцающим светом, ворвался ветер. Сизый дым закрутился сильнее и перед Софроникой и Палемоном соткалась из него ещё она призрачная фигура.

Никто не произнёс ни звука.

Так прошла вечность.

А потом померк неземной свет, в мир вернулись краски. Вновь проступили стены, украшенные росписью, на которой коренастый мужчина поражал из лука трёх мужей на пиршественных ложах. Снова появились стол и стулья.

Эмпуса, завёрнутая в ковёр, извивалась на полу. Кот стоял от неё на почтительном удалении, но на всякий случай прижал уши, угрожающе поднял одну лапу и выпустил когти.

Софроника лежала на кровати, под одеялом. Палемон, будто очнувшись от странного оцепенения, бросился к ней, опустился на колени.

— Ты слышал… всё? — произнесла она слабым голосом.

— Нет, — признался Палемон, — не всё. Но достаточно, чтобы понять, с кем имеем дело.

— Они оба… у него… И Луций… Он знает… Как Луций в шесть лет… принёс мне игрушку, — она улыбнулась через силу, словно тяжело больная, — свою любимую…

— Не понимаю, — признался Палемон.

— Он хотел узнать, что написано в «Одиссее» такого, чего не рассказывают взрослые. Был уверен, что ему читают не всё, — она смотрела в потолок, продолжая улыбаться, будто это воспоминание было особенно приятным, — его педагог посоветовал ему принести жертву, чтобы боги добавили ума. Вот он и принёс.

Палемон тоже улыбнулся через силу.

— Они оба у него, Мусорщик. Бергей и Диоген. И он… силён. Накачан силой, будто эолипил Герона паром. И благодаря мальчику станет сильнее.

— Ещё посмотрим, кто кого.

— Другого не остаётся, — произнесла Софроника, — но я уже не смогу вернуться так скоро, чтобы помочь тебе. Если только…

— Что? — наклонился он к её лицу.

— Проводник… Если будет проводник…

Она таяла на глазах. Ксенофонт запрыгнул на её постель и заурчал.

— Не надо, Кадфаэль. Мне не поможешь. Выполни своё предназначение.

Она посмотрела на Палемона.

— Позови Миррину. Хочу проститься.

Палемон выскочил за дверь.

Когда он вернулся с Мирриной, та было бросилась к патронессе, но Палемон удержал девушку за плечи.

— Нет, девочка моя… — прошептала Софроника, — обнять меня ты не сможешь.

По щекам Миррины градом хлынули слёзы. От Софроники осталась лишь полупрозрачная оболочка.

— Сейчас я хочу рассчитаться с долгами, — сказала Софроника, — Миррина, в таблинии, на столе лежит свиток с завещанием. Этот дом и лавка теперь принадлежит тебе, позаботься о других слугах. Я хотела, чтобы вы вдвоём с Луцием получили моё наследство, но не судьба.

Миррина рыдала, размазывая слёзы по щекам.

— Борись, Мусорщик. Змея не должна их получить. Никого из них.

— Прощай, Владычица, — произнёс он печально.

— Ненадолго, Палемон… — последние слова уже были едва слышны, — ненадолго…

Фигура Софроники растаяла в воздухе.

* * *

Афанасий хотел остаться, но Палемон чуть ли не силой выпроводил его домой:

— День сегодня был тяжёлый, а что завтра будет, страшно и представить. Лучше пока отдохни.

— Я и тут могу, — сказал пекарь.

— Я не гоню тебя, — покачал головой Палемон, — и помощь твою приму с радостью. Но пока можно, лучше сходи домой. Родных проведай.

Афанасий пребывал в полнейшем смятении чувств. То, чему он стал свидетелем в последние дни, а особенно часы, могло выбить землю из-под ног у кого угодно.

— Как там она? — спросил он у Палемона.

Тот покачал головой и после этого ещё настойчивее принялся пекаря выпроваживать «отдохнуть». Афанасий понял, что от него ничего не добьётся, и подступился было к заплаканной Миррине, но и та ему ничего не сказала, лишь снова разрыдалась, оставив пекаря с подозрениями, что вдова умерла.

Выйдя из дома, он вспомнил о Фероксе и Ретемере, которым помогал выбраться из театра. Надо бы выяснить, как они, ведь оба ранены, и весьма серьёзно. К сожалению, он понятия не имел, где их сейчас искать. Там, в толчее и суматохе, стремясь вернуться обратно в театр, он перепоручил заботу о раненых буквально первому встречному, кто, как ему тогда показалось, столь же неравнодушен к страданию ближнего, хотя и не христианин. Просил помочь им добраться до дома Мофия Эвхемера.

Однако, как выяснилось, врач их не видел. В тот день ему пришлось оказывать помощь многим людям, но среди них не было доктора и гладиатора. Афанасий корил себя и рвался искать, но домашние не пустили.

Они, а также все соседи, братья во Христе, встретили главу общины в большом страхе. Никого из них, разумеется, в театре не было, но слухи о случившемся распространились по городу со скоростью лесного пожара. Община хоть и старалась обособиться, но не настолько, чтобы люди ведать не ведали, что происходит вокруг. Многие, скрывая веру, с соседями-язычниками продолжали общаться, как ни в чём не бывало.

— Что случилось-то?

— Говорят, бес в человека вселился, — сказал один из мужчин, — язычники идола своего славили, бабу-демоницу, вот беса и вызвали.

— Что же теперь будет, Афанасий?

— Молитесь, братья и сёстры, — отвечал пекарь, — и укрепитесь сердцем. На всё воля и милость Господня.

— Ты видал ли, как злы римляне? Оружных людей на улицах не счесть.

В городе и правда было полно солдат. И «Бодрствующих» и стационариев. Видать, после того ужаса, что творился в театре, никому из них начальство не дало отдыха.

И все дёрганные, на взводе. Пока Афанасий до дома дошёл, трижды с расспросами прицепились. Кто таков? Куда идёшь и за каким делом?

— Харитон? Ты здесь ли? — позвала Евдоксия.

Из-за спин единоверцев выглянул рослый молодой мужчина.

— Здесь я, тётушка Евдоксия.

— Скажи, что начальники-то говорят?

— Да я ведь сам не знаю. Всю ночь по улицам ходили, с утра отсыпался.

Этот молодой человек был добровольцем, служившим в рядах «Бодрствующих», по ночам город от пожаров берёг. Мало кто из общины имел дело с властями, но Афанасий сам парня благословил. Занятие сие достойное, но самое главное — находясь поближе к начальству, Харитон мог вовремя упредить единоверцев, ежели язычники вознамерятся устроить очередные гонения.

Приходилось ему и людей бить, воров, застигнутых с поличным, да буйных пьяньчуг. Афанасий отпускал сии грехи, ибо во благо ближних они совершались, дабы не разоблачили римляне в Харитоне христианина.

— А что, если обвинят нас, как Матереубийца? — дрогнувшим голосом спросила одна из женщин.

Многие перекрестились. Вспоминали сейчас родичей, погубленных Нероном по облыжному обвинению в поджоге Рима.

— Я этого не допущу, — насупился Харитон.

— Против своих пойдёшь? — спросил кто-то из мужчин.

— Они мне не свои! — рассердился молодой человек.

— Ну будет вам! — повысила голос Евдоксия, — нашли время!

Афанасий не нашёл ничего лучше, чем процитировать Павла, послание к эфесеянам:

— Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных.

Он утешал и укреплял дух единоверцев, а сам не мог отделаться от мысли, что навряд ли ныне именно они в большей опасности, нежели те, кто остался в доме Софроники. Пока Палемон находился в её комнате, закрыв дверь, Афанасий расспросил Тзира, что это за женщина, которую они принесли и почему-то облекли в путы.

То, что старый воин кратко ему поведал, совсем лишило Афанасия покоя. Утешая единоверцев, он себя бранил, ибо сознавал — речи его стали путанными, рассеянными. Не мог отделаться от мысли, что не здесь ныне сейчас ему должно быть, а там, рядом с Палемоном, Дарсой, Мирриной и Тзиром. Ибо именно туда явятся духи злобы поднебесные. В том, что произойдёт сие, он не сомневался.

Утро, однако, всё расставило по своим местам. Господь ясно указал — оказался Афанасий на своём месте, там, где и следовало. Ибо едва забрезжил рассвет и настало время ставить хлеб в печи, в термополий вошёл Диоген.

Сердце пекаря забилось часто. Он вытер перепачканные мукой руки о фартук и сказал, не таясь:

— Вот и ты! Слава тебе, Господи, живой! Уж как мы перепугались-то! Куда же ты сбежал? — тут пекарь спохватился, — ведь, поди, не знаешь ещё? Спасли мы Миррину! С Божьей помощью!

Он хотел, совсем позабыв об осторожности, воздать хвалу силе молитвы, но осёкся. Луций повёл себя странно. Остановился на пороге, поморщился и приложил ладонь ко лбу, словно одолевала его сильнейшая головная боль.

— Да-да… Я рад… Я ненадолго. Только сказать. Афанасий, передай Палемону, пусть он выйдет прямо сейчас через Неапольские ворота. У первой гермы его будут ждать.

— Кто? — удивился Афанасий.

— Он поймёт, — ответил Луций и добавил, — не нужно брать оружия и никого с собой тащить. Пусть приходит один.

Сказав это, Диоген вышел прочь.

Афанасий выскочил за дверь и увидел, как Диоген быстро удаляется по улице. Как раз в сторону Неапольских ворот. Пекарь дважды окликнул Луция, но тот не остановился и не обернулся.

Афанасий снял фартук и поспешил к дому Софроники. Число солдат на улицах вроде даже и не уменьшилось.

Палемон, выслушав пекаря, поблагодарил его и велел возвращаться. А сам заглянул в дом, коротко сказал несколько слов Тзиру (и, как показалось Афанасию, кому-то ещё), после чего вышел и отправился на встречу.

В нескольких стадиях от города находилась развилка. По левую руку продолжалась до Византия Эгнатиева дорога, а направо сворачивал тракт до Неаполя, тоже весьма наезженный, ибо вёл в порт.

Здесь стояла герма, каменный столб с бородатой головой Гермеса, а рядом с ней, на обочине — реда. Возле неё, привалившись к ней спиной, ждал человек.

Алатрион.

Палемон осмотрелся. Иных угроз не обнаружил. Чуть поодаль, на пригорке, сидел мальчишка-пастух, возраста Дарсы. Свистел на флейте, а рядом паслись овечки.

Мусорщик приблизился. Алатрион тоже. Палемон теперь видел ясно — это та самая загадочная сущность, угроза, которую он учуял, но не смог в должной мере оценить тогда, когда они с Дарсой и Софроникой ехали из Фессалоникеи.

Стрикс. Бессмертное существо, напитанное силой. Разной. Палемон различал заёмную, что породила могущественную ночную тварь, забрав жизнь человека, а также иную, открытую им с Софроникой сознанием Гермионы. И вот эта, иная, позволяла стриксу безвозбранно находиться под солнцем.

Эмпусы, ламии, были Мусорщику знакомы. Он знал, как тяжело справиться с ними. Даже ему. Людям и вовсе не по зубам. Эта тварь — куда сильнее. Схватиться с ним — всё одно, что с парой взрослых ликантропов одновременно.

Терея одолеть ему помогли гладиаторы, отвлекли на себя. Бергея, мальчишку, по сути, он утихомирил с немалым трудом. Но сдаваться Палемон не собирался.

Алатрион тоже оценил противника по достоинству.

— Я знаю, кто ты, — сказал стрикс, — жаль, что мы встретились вот так. При иных обстоятельствах я задал бы тебе множество вопросов, и ты нашёл бы меня самым благодарным слушателем. Но, как видно, не судьба. У тебя есть то, что нужно мне. Отдай по-хорошему. И никто больше пострадает.

— Предлагаю сделку, — ответил Палемон, — ты возвратишь парня, а я отдам твою женщину.

Алатрион усмехнулся.

— Нет. Ты не понял. Мне нет до неё дела. Меня интересует только мальчик. Но увы, я не могу обменять одного брата на другого. Они нужны мне оба. Потому моё предложение неизменно. Отдай младшего и в городе никто не пострадает.

Палемон покачал головой.

— Только через мой труп. Может, прямо сейчас станцуем?

— Это, конечно, хлопотно, — скривился Алатрион, — но, если ты откажешься, в городе не останется никого в здравом уме. Подумай, сколько народу тебе придётся милосердно убить.

— Пупок не развяжется? — процедил Палемон.

— О, не переживай. С этим делом затруднений не будет. У парня очень вкусная кровь. Бодрит, знаешь ли, неимоверно.

На скулах Палемона играли желваки. Он подумывал вцепиться в горло твари прямо сейчас, но медлил. Смутно чувствовал — они тут не одни. И это не мальчишка-пастух. Кто-то ещё. Засада?

Алатрион повернулся и зашагал к реде.

— Долго не думай. До полудня тебе время даю.

Он открыл дверцу.

— И вот ещё. Чтобы лучше думалось. О моих возможностях.

Он сел в повозку, а из неё вышли два дюжих молодца. Реда тронулась, а они направились к Палемону, на ходу вытаскивая мечи.

Он узнал этих парней. За минувшие два месяца мельком видел пару раз. Телохранители местного богача Клавдиана Артемидора.

Повозка удалялась, а парни без лишних слов напали на безоружного Палемона. Тот возился с ними не долго, они скорее мешали друг другу. Мусорщик помог одному проткнуть товарища, а потом обезоружил и свернул шею. Просто надавать тумаков и отпустить их с миром у него не получилось, ибо парни наскакивали, не жалея себя, как одержимые. Да, собственно, таковыми и были. Стрикс не соврал.

Палемон посмотрел на пригорок, где сидел пастушонок. Тот улепётывал со всех ног.

* * *

Когда Палемон вошёл в город, стража немедленно закрыла ворота. Среди бела дня, будто к Филиппам подступили вражьи полчища. Палемон понял — то же самое сейчас случилось и с Кренидскими воротами. Из города не выбраться. Днём через стену незаметно не перелезешь.

Может отвести Дарсу к Афанасию? Палемону начало казаться, что у христиан куда больше шансов защитить мальчика, чем у него.

— Тзир, вам с Дарсой надо сегодня же бежать. Ступайте к Афанасию, попросите спрятать. Они поднаторели в укрывательстве людей. Помогут. Я тут отвлеку всю движуху на себя. Обо мне не думайте. Ночью бегите на гору ближе к акрополю и там, с северной стороны спускайтесь. Там меньше шансов, что искать будут.

Скрета выглянул за дверь и сказал:

— Поздно. Посмотри.

На улице возле дома стояло человек тридцать. Многие с оружием. Они ничего не предпринимали, но ясно — мимо незаметно не проскочить. Палемон вылез на крышу, осмотрелся со всех сторон. Тухло.

— До ночи надо продержаться. Из дома не выходить. А там попробуйте по крышам уйти.

Он понимал, что все эти идеи — отсидеться, уйти по крышам, на гору, через стену — глупость на глупости. Но выхода не видел. Мышеловка захлопнулась.

Алатрион слово не сдержал, поторопился.

Народу на улице заметно прибавилось ещё до полудня. Людей возглавили Калвентий Басс и Гостилий Филадельф.

Иринарх вышел вперёд и крикнул:

— Палемон, выходи!

— Это ещё зачем? — ответил Мусорщик, стоя на крыше.

— Тут люди донесли, что ты вчера похитил девушку! И намереваешься принести её в жертву подземным богам!

— Чушь собачья! Никого я не похищал!

— Есть свидетели! Дай осмотреть дом. Если не найдём, стало быть — чист.

— Нет, Калвентий, внутрь вы не войдёте.

— Стало быть — виновен! — крикнул иринарх.

— Нет! Идите прочь! Вас обманули!

— Будем дверь ломать! — крикнул Филадельф.

— Калвентий, я ведь просто так не дамся! Река крови прольётся, ты меня в деле видел. Оно тебе надо?

— Тьфу, ты! — в сердцах сплюнул иринарх и повернулся к своим людям, — тащите бревно, ребята! Не слушайте его. Копьями закидаем, щитами задавим со всех сторон! Чай не ликантроп!

Палемон скрипнул зубами. Сердце бешено колотилось, мысли неслись галопом.

— Стой, Калвентий! Хорошо. Будет вам девушка.

Он спустился вниз.

Когда дверь на улицу открылась, толпа подалась назад. Палемон вышел не один, как и обещал. Тащил завёрнутую в плащ женскую фигуру.

— Отпусти её, — велел Калвентий.

— Слушайте все! — крикнул Палемон, — та, кого вы пришли спасать — вовсе не несчастная девица! Это не человек, а тварь кровожадная! Эмпуса, которую ты искал, Калвентий!

Толпа ахнула. Палемон сдёрнул плащ с Гермионы и толкнул её на колени. Эмпуса была связана, но эти путы недолго бы её удержали.

Ночью.

Но не днём. В полдень.

В ослепительно-синем небе сияло солнце.

Кожа Гермионы начала краснеть на глазах и задымилась. Толпа ахнула снова и подалась ещё на шаг назад.

Эмпуса закричала. Это был жуткий, нечеловеческий вой. Её кожа вспенилась чудовищными волдырями, они росли на глазах и лопались.

Палемон ожидал, что люди бросятся врассыпную, но почти все продолжали смотреть. Большинство стучало зубами и не двигалось с места.

Гермиона горела заживо. Без дров, без смолы. Без огня. Она рухнула на мостовую и билась в конвульсиях. Кожа почернела, в воздухе витал пепел. Непередаваемый словами визг сводил с ума.

Но люди продолжали смотреть.

До конца.

Пока на камнях не осталась лишь горстка пепла.

Воцарилась гробовая тишина.

Калвентий поднял взгляд на Палемона. Казалось, он не знал, что сказать.

— Чёрное колдовство! — раздался вдруг вопль из толпы, — это колдун, гоэс! Бейте его!

Палемон стиснул зубы и не двинулся с места.

— Ты обвиняешься в убийстве римских граждан, — проговорил иринарх, — совершил ты сие злодеяние сегодня утром на дороге возле города. Есть свидетель. Отдай себя в руки правосудия, или будешь взят силой.

Палемон в отчаянии закрыл глаза.

«Подумай, сколько народу тебе придётся милосердно убить».

Нужно выиграть время. Хоть чуточку. До ночи. Пусть они займутся им, отвлекутся, а Тзир и Дарса смогут уйти.

Он понимал, что надежда эта призрачная, но иной не было. Ему не совладать со всем городом. Особенно когда его жители не будут себя щадить, как те двое.

— Отдаю себя в твои руки.