Волки II. Дети ночи

Глава XXXIV. Люди, боги и я

Усадьба эта принадлежала Клавдиану Артемидору, как и все земли в округе, докуда хватало глаз. Но сам Артемидор тут практически никогда не появлялся, ибо это была не комфортабельная субурбана для сельского отдыха состоятельных господ, а вилла рустика. Здесь содержался скот и жили многочисленные рабы, те, что возделывали поля.

Впрочем, то, что Артемидор владеет половиной здешней хоры бросалось в глаза сразу, ибо даже его рустика, одна из многих, была отстроена и изнутри обставлена не хуже, чем иные зажиточные городские дома.

Диоген постучал в ворота. Ему открыл раб и, не сказав ни слова, посторонился. Луций вошёл внутрь и сразу направился в таблиний. По пути ему попадались и другие рабы. Никто на него не обратил внимания, словно он был им всем давно знаком.

Вместо вилика-управляющего в таблинии за столом сидел Алатрион. Что-то писал.

— Я сдержал слово, — сказал Диоген.

Алатрион поднял на него глаза.

— Это могло бы представить тебя с наилучшей стороны, Луций. Мне безумно жаль принижать твои достоинства, но у тебя не было никаких возможностей не сдержать слово.

Диоген скрипнул зубами. Он не ощущал принуждения и пребывал в полнейшей уверенности, что действует исключительно добровольно. Если, конечно, так справедливо утверждать в отношении заключённой сделки — его служба в обмен на жизнь Миррины.

Вся эта беготня по лесу оказалась устроена для того, чтобы оценить поведение и возможности защитника мальчишки, но принесла Алатриону куда больше выгод. Его новое приобретение, даже при поверхностной оценке заставило врача ощутить нарастающее воодушевление, а уж когда он заглянул глубже, в самые сокровенные закоулки души Луция…

Начитанный, образованный, любознательный молодой человек — настоящий подарок! Самоцвет в куче перегноя. Алатрион ещё не знал, вернётся ли в Антиохию по завершению дела. Может, лучше снова уехать в Александрию. Перед ним опять были открыты все дороги. Но искать ученика там, в этих великих городах, не очень практично. Без сомнения — выбор куда больше, но и лишние связи, родственные, дружеские, всякие — ни к чему. Он не надеялся встретить подходящего человека в здешней дыре, а поди ж ты…

Разумеется, придётся его некоторое время подержать на поводке, но при этом Алатрион вовсе не собирался превращать Луция в самоходную куклу, как он поступил со всеми обитателями виллы Артемидора.

По приезде из Фессалоникеи он расположился, конечно же, не в заброшенном полусгнившем сарае старателей. В глухом лесу. Ему была не чужда тяга к удобствам, потому он и занял виллу. Кроме того, требовалась оффицина для Ликимния.

В Филиппах он занимался изысканиями три нундины. Местоположение мальчишки выяснил быстро, но оказалось, что его охраняют. И сущности защитников весьма серьёзны. Ему не по зубам. По крайней мере, первое впечатление было таково. Пришлось действовать тоньше.

Оценив противников, он стал избегать появляться в городе лично, хотя ныне мог ходить по улицам среди бела дня, но опасался, что Софроника и Палемон его учуют. С Гермионой он делиться приготовленным элексиром даже не собирался, хотя не раз ей говорил, что работает над улучшением commodo vitae для них обоих. Просто не знал, сколько драгоценной субстанции потребуется, вот и принял её всю.

Впрочем, Гермионе он позволил выпить одного из оборотней и его кровь также наделила её некоторой нечувствительностью к солнцу. Правда, временной и слабой. Пришлось присовокупить изготовленные Ликимнием мази для лица и кистей рук. Хватало их ненадолго.

И вот теперь он был как никогда близок к успеху. Один из мальчишек в его руках. Разбирать Бергея на кусочки, подобно Страммиле, Алатрион не мог. Знал — расплата за такое самоуправство будет ужасной. Ранее готов был заплатить и эту цену. Вообще любую. Но всё сложилось наилучшим образом благодаря двум меховым громилам, искавшим мальчишек.

Нынешний трофей — для госпожи. Выпить его до дна Алатрион теперь не решался, но пригубить… Почему нет?

Диоген стал свидетелем того, как стрикс оторвался от шеи Бергея. Кровь капала с клыков, рот перепачкан. Парень не сопротивлялся, он был без сознания.

Луций смотрел на это спокойно и сам себе поражался, что жуткое зрелище его совсем не трогает. Ни одной мысли в груди.

— В голове, — сказал стрикс, — мысли человека рождаются в голове.

— Ты их читаешь? — спросил Диоген.

— Легче, чем ты кодексы с закладками, — усмехнулся стрикс.

Где-то в самом отдалённом уголке сознания маленький, жалкий, несчастный Луций Диоген кричал сейчас от ужаса, но никто его не слышал. Дверь заперта, не вырваться.

Человек, стоявший перед Алтарионом, оставался спокойным. Ему так приказали.

Сам Луций этого ещё не осознавал.

— Я сдержал слово. Отпусти меня.

— Разве тебе кто-то такое обещал? — удивился стрикс.

— Мы не оговаривали других условий, — сказал Диоген.

— И ты полагаешь, будто можешь уйти?

— Да.

— Попробуй, — спокойно предложил Алатрион.

Звучало, как издёвка. Диоген искал подвох. В чём? На него нападут здешние рабы и надсмотрщики? Он сжал кулак. Шагнул к двери. Алатрион не препятствовал ему.

Луций подошёл ко входной двери виллы, взялся за ручку.

Ему не хотелось уходить.

Не так.

Ему совершенно не хотелось уходить. Он испытывал необъяснимое и необоримое желание остаться. И не мог себе в этом отказать.

Луций вернулся в таблиний.

— Ты ещё здесь? — усмехнулся Алатрион.

Диоген сжал зубы. Он не понимал, что происходит.

В руках Алатриона появился нож. Он положил его на стол.

— Возьми и вскрой себе вены.

Диоген подошел к столу, вложил нож в левую искусственную руку, согнув тугие, но всё же податливые железные пальцы так, чтобы они охватили рукоять. Примерился к венам на правом запястье. Надавил. Получалось неловко. Да и нож был тупой.

Луций разозлился, сосредоточенно поправил нож, надавил сильнее. Появилась капля крови.

— Достаточно, — сказал Алатрион, — я могу сделать с тобой что пожелаю. Ты сам это сделаешь. Скажу — повесишься. Велю — тупой пилой отпилишь вторую руку. Как и все на этой вилле, Луций. Но ты всё же отличаешься от них.

— Чем? — спросил Диоген спокойным тоном.

— Вот! — Алатрион поднял вверх палец, — очень правильный вопрос! Как раз тем, что ты способен задавать вопросы. Ты полностью в моей власти, но сохраняешь свою личность. Для меня это куда сложнее, чем контролировать даже пару десятков людей. Цени, Луций. Мне важно, чтобы ты звал меня не господином, но учителем.

— Да, учитель, — кивнул Диоген.

— Пока что ты неискренен, — улыбнулся Алатрион, — я слишком много позволяю тебе. Поводок весьма длинен. Ты даже можешь ненавидеть меня. Какое-то время. Но я уверен, твоё отношение изменится.

— С какой стати? — спросил Диоген.

Где-то там, во тьме, он рвался и бился о запертую дверь. Кричал, срывая голос.

Но кто слышит кричащих под водой?

Речь Луция оставалась совершенно спокойной, а глаза сухими, хотя он рыдал от отчаяния.

— Изменится, — снова пообещал Алатрион, — ты — моя награда за это дело. Я открою для тебя бездонные пределы знания. Я слышу все твои потаённые мысли, я смотрю твоими глазами, Луций. И при этом мне не нужно зеркала, чтобы увидеть твоё лицо там, в гостях у Плутарха. Восхищённо-глупое, я бы сказал. Совсем скоро сей знаток истории, как ему кажется, и ревнитель морали, перестанет представлять для тебя хоть какой-то auctoritas. Знаниями ты превзойдёшь его. И не только его. Ты ведь хотел учиться у риторов и философов? О тех знаниях, что я способен преподать тебе, они не в силах и мечтать.

— Едва ли этого достаточно для обожания.

— Посмотрим.

Луций огляделся в таблинии. В поисках чего-нибудь тяжёлого. Потом ему захотелось разлить масло из лампы и поджечь. Но быстро расхотелось.

Он посмотрел на Алатриона. Тот улыбался.

«Играет. Для него это игра».

— Мы все пытаемся нащупать пределы своей свободы, — ответил стрикс на невысказанный вопрос, — и ты, и я.

— Зачем ты пил кровь этого юноши? Ты хочешь его убить?

— Ни в коем случае. Увы, он мне не принадлежит. Разве что — чуть-чуть. Но про «не пить совсем» она ничего не говорила. А эта кровь… Она прекрасна, Луций. Она не идёт ни в какое сравнение с тёмной рекой того урмиту, что подарил мне солнце. Эта божественная влага — настоящий ихор. В некотором роде. Он сам по себе открывает возможности, о каких я не мог и мечтать. Прежде не так-то просто было надеть поводки на домочадцев Салмонея. Или местных бедолаг. Но теперь… Как насчёт города, Луций? Попробуем?

Он вдруг помрачнел. Процедил как-то невпопад:

— Ах ты, ублюдок…

— Что? — спросил Диоген, жадно ловя любой, малейший признак ослабления поводка.

Алатрион встал. Прошёлся по комнате, скорчив злющую рожу, сжимая и разжимая кулаки.

— Недооценил… Думал, до последнего станет цепляться за эту соломинку…

— О чём ты?

— Девочка мертва, — мрачно проговорил Алатрион, — совсем. Окончательно.

«Девочка? Миррина?»

Нет. Диоген готов был поклясться, что тоже сейчас слышит некие несказанные слова. Имя. Другое.

Алатрион вновь сел за стол и позвал негромко:

— Ликимний.

Странное чувство. Он ведь по большому счёту даже влечения к ней почти не испытывал. Да, недурна собой. Владение ею, безграничное, доставляло удовольствие, глупо отрицать. Но она была нужна лишь для одного и предназначение своё исполнила.

Но она была его собственностью! Его творением, птенцом!

Они поплатятся.

Так как насчёт города?

Вошёл Ликимний. Диоген совсем не удивился, что тот услышал негромкий зов, хотя фармакопол находился на другом конце дома.

— Следи за парнем. Он скоро очухается, может начать чудить. Будь внимателен.

Горбун склонил голову.

«А что, этому бедняге, из которого ты ещё и, поди, целый кувшин крови высосал, нельзя вот так просто велеть уснуть и не дёргаться в путах? Его тебе приходится связывать?»

— Ты слишком громко кричишь, Луций, — сказал Алатрион, повернувшись к Диогену, — но мы с тобой отточим и эти навыки, обещаю. Но после. Сейчас нужно забрать, наконец, младшего. Эта возня слишком затянулась, пора заканчивать. А напоследок кое-кого наказать. Ты будешь сопровождать меня.

* * *

Такого ужаса Тиберий не испытывал, наверное, никогда в жизни. Даже в кастелле бревков. Ему будто голову стальным обручем сжали, он оглох, едва не ослеп, в глазах мерцало что-то ядовито-жëлтое. Обливаясь холодным потом, Тиберий куда-то бежал, орал. Его несла толпа, а ноги едва держали. Уже на выходе из театра он вспомнил про Руфиллу. Она осталась там, на верхних рядах. Некоторое время он прижимался к стене парода, пытаясь удержаться под напором обезумевшей толпы. Мысли путались. Его сейчас будто варвары конями рвали на части.

Бежать? Спасать свою драгоценную шкуру? Или выручать жену?

Он так ни на что не решился. Да и как прорваться сквозь обезумевшую толпу? Невозможно. Кому-то пару раз съездил по роже, получил в ответ. Но с места его не сдвинули. Он буквально слился с этой стеной, не оторвать.

Ему повезло. Руфиллу тоже вынесла толпа. Живую. Тиберий выл, выкликая имя жены. Она услышала. Бледная, насмерть перепуганная, в разорванной на спине столе — кто-то за неë цеплялся. Они коротко обнялись, а потом бежали.

В памяти не отложилось, как добрались до дома. Перед глазами всë тряслось, мельтешило.

Дома Тиберий запер входную дверь. Но засова ему было мало, он подтащил к ней тяжëлый стол и лихорадочно думал, чем бы его завалить.

— Тиберий, — всхлипнула Руфилла, — давай уедем? На мельницу?

— Как ты уедешь сейчас? — огрызнулся он, — там тварь эта! Пешком побежишь?

У них не то, что лошади, даже ослика не было. Только возчика нанимать. Какие в этом хаосе возчики?

Тиберий велел жене закрыться на втором этаже, а сам засел в таблинии. Стучал зубами, положив перед собой на стол спату. А чтобы сердце унять — выпил. Потом ещё. И ещë. К вечеру нажрался до невменяемого состояния. Как Руфилла выскользнула из дома, он не видел.

Зато заметил, как вернулась. Под утро. Легла в постель.

— Ты где была? — проговорил он заплетающимся языком.

— На таинстве.

— С этими своими изиачками? Что вы там делали?

— Тебе нельзя о том знать. Иди в гостевую комнату спать.

— Это ещё почему?

Он пожирал глазами грудь жены под тонким покрывалом. Вздымалась она весьма волнительно.

Чем они там занимаются, эти бабы? Он давно уже изводил себя, выдумывая всякие омерзительные развраты и оргии на мистериях Исиды. Может отдаются рабам или, ещё хуже — гладиаторам? А то и вообще — ослам. С этих изиачек станется.

Винные пары требовали немедленно восстановить мужскую власть, низвергнуть влияние этой бабьей сходки. Тиберий отшвырнул покрывало, навалился на жену, раздвигая ей ноги. Но не тут-то было. Руфилла хрупкостью не отличалась. Дама в теле. Тиберия она отпихнула, столкнула на пол.

— Нельзя! Богиня запретила нам мужей к себе подпускать! Сорок дней! Поститься велела! Город осквернила злая сила, очистительные таинства нужны!

Тиберий зарычал и ринулся на приступ. Ему почти удалось развернуть Руфиллу задницей, но она дотянулась до кувшина на столе возле кровати и разбила его о голову мужа. А потом вытащила оглушенного из спальни. И подперла дверь кроватью.

Рука у неë была тяжëлая.

Очухавшись, Тиберий попытался встать, но оступился и скатился по лестнице, чудом не свернув себе шею. Его трясло от злости.

Вот же сука! Как она посмела?!

«Когда стану дуумвиром, разгоню к воронам этих катамитов с раскрашенными глазами, не позволю портить наших баб! Настоящие римские боги для настоящих римлян!»

И Руфиллу он всë равно сейчас нагнёт. И никакие исиды ему не указ. Женщина должна чтить своего мужа и господина.

Только надо ещë выпить. Чтобы не двоились ступеньки. А то непонятно, куда наступать.

Шатаясь, он вернулся в таблиний и за один присест высосал половину ойнхойи. Другую разлил, кувшин разбил и растянулся на полу, провалившись в глубокий сон.

Проснулся он почти в полдень. Его вырвало. Вот и получился тот самый «грязный пол», о котором жёнушка мечтала. Тиберий позвал рабов и Руфиллу. Никто не откликнулся.

Голова гудела. По ней будто не разок кувшином с водой зарядили, а непрерывно молотом били. Пол с потолком постоянно менялись местами.

И какой-то необъяснимый зуд покоя не давал.

Встань. Иди. Сделай.

Этот призыв не был облечëн в слова. Возбуждение, сплетëнное с зовом откуда-то извне. Он тоже — без слов. А может это вовсе не призыв.

Тиберия одолел жуткий сушняк. Сейчас бывший декурион ощущал себя путником в пустыне, измученным жаждой. Он видел оазис. Голубое озеро в тени буйной зелени.

Глядя на него, невозможно стоять на месте. Даже если нет сил.

Иди.

Нужно идти.

Тебе будут мешать.

Они не хотят, чтобы ты утолил жажду.

Это плохие люди.

Убей их.

Тиберий встал, вынул спату из ножен и вышел из дома. На кувшин с водой на столе, оставленный заботливой женой, не обратил внимания.

* * *

Палемон очень надеялся, что его запрут и оставят одного. Видел — железные прутья решëтки — помеха преодолимая. Он бы их разогнул.

Но Калвентий не ушëл. Сел на стул напротив. А возле двери встал стражник с копьëм.

— Ну и что ты намерен тут высидеть? — раздражëнно спросил Палемон.

Иринарх не ответил. Он вообще ничего не стал спрашивать. И взгляд у него какой-то странный. Палемон подумал, что вот такой, наверное, видели у него самого в Фессалоникее, когда он играл роль городского дурачка.

Он не знал, что лучше — тянуть время до ночи или вырваться сейчас, пока их тут двое. Сдался-то в надежде, что стрикс ослабит хватку и отпустит город. Ибо иначе толпа разорвала бы его прямо у дома Софроники, не считаясь с тем, сколько голов бы он проломил.

Но и в этом случае нельзя тут долго торчать. Ведь если стрикс поймёт, что защитник мальчика удалён и угрозы ему не представляет — сразу и явится.

Палемон чувствовал — так и будет. И он уже идёт. Решение сдаться было глупым.

Калвентий не реагировал на разговоры. И Палемон принялся прямо на его глазах разгибать прутья решётки. Вздулись мышцы. Толстые, но не калёные, мягкие прутья начали подаваться.

Стражник напрягся. Приблизился. Взял копьё наизготовку. намереваясь колоть между прутьями.

— Не безобразничай, Палемон, — сказал иринарх, — а то сейчас позову ещё людей, и они тебя очень огорчат.

Узник и ухом не повёл, продолжая налегать на прутья.

И тут в крипту ворвался человек. Калвентий посмотрел в его сторону, это был Харитон из «Бодрствующих».

— Господин иринарх! Там! Там… — он лихорадочно махал руками.

— Что? — раздражённо бросил Калвентий.

— Посмотри сам! — позвал Харитон.

— Следи за ним! — резко сказал стражнику иринарх, — не угомонится — подколи, только не до смерти! В бедро или плечо.

Он выбежал из крипты. Палемон понял, что сейчас будет. Послышался глухой удар. В подвале появился Афанасий. Увидев его боковым зрением, стражник ткнул копьём через решётку, но узник отклонился и переломил древко о прутья. А потом просунул руку, сграбастал бедолагу за тунику, рванул на себя. Тот приложился лбом и сполз на пол.

— Ключи у Калвентия!

— У меня уже! — Афанасий подскочил к двери клетки. Щёлкнул засов.

— Что там? — спросил Палемон.

— Жуть какая-то! Будто не люди на улицах, а… непонятно кто!

Пекарь подхватил оба обломка копья. Они выбрались из крипты. Калвентий лежал у входа на мостовой. Палемон снял с него перевязь с мечом. Афанасий перекрестил лоб.

— Прости, Господи…

— Бежим!

И тут на них обратили внимание.

Все.

Горожане. Обыватели. Лавочники и ремесленники. Одна за другой открывались двери, и они выходили из домов. Смотрели. В руках ножи, топоры. Кто-то вооружился тяжёлой сковородой или даже табуреткой.

Среди них появились и вигилы с палками и копьями. И все эти люди молча перегородили улицу.

А от Неаполитанских ворот неспешно шли два человека. У одного чёрные полы плаща развевались, как огромные чёрные крылья. Второй следовал за ним, как серая тень.

— Влипли… — прошептал Харитон.

— Господи! — Афанасий скрестил обломки копья перед собой, — помоги!

— Не надо! — громко сказал Палемон, обращаясь к смотревшим исподлобья людям, — пропустите нас!

Толпа бросилась на них.

* * *

— Малыш! Выходи! — раздался громкий голос на улице.

Дарса вздрогнул.

— Не слушай его! — воскликнул Ксенофонт, — он не может войти в дом сам! Будет выманивать! Не слушай!

Тзир вдруг потёр пальцами виски, поморщился. Посмотрел на Дарсу. Встал и схватил его за руку.

— Пойдём.

Дарса заревел и попытался вырваться. Безрезультатно.

Миррина схватила его за другую руку и потянула прочь от Тзира. Тот ударил её наотмашь, и девушка отлетела в сторону, ударилась о стол, обрушив на себя какие-то горшки. Хорошо хоть, не с кипятком.

В следующее мгновение Ксенофонт с громким воинственным мявом бросился на спину Тзиру. Вцепился когтями. Дядька охнул и, взвыв от боли, оторвал от себя кота и отшвырнул прочь.

Дарса хотел удрать вглубь дома, но был снова пойман. Мальчик вспомнил, как Палемон учил его освобождаться от захватов и попытался провернуть это с Тзиром. Безуспешно. Куда ему против опытного воина.

— Дарса, ты сможешь! — раздался в голове голос Ксенофонта — давай ещё!

Мальчик, сердце которого бешено колотилось, снова вывернул руку, преодолевая сопротивление большого пальца дядьки и, неожиданно, у него получилось. Он ударил Тзира кулаком в живот и тот охнул, будто схлопотал от взрослого. На его лице появилось выражение сильнейшего удивления, но лишь на мгновение, поскольку пушистый философ, повторив свой боевой клич, метнулся прямо в лицо дядьке, растопырив когти. Тот едва успел закрыться, сберегая глаза, но упал и ударился затылком. Отключился. А кот зачем-то прыгнул ему на грудь. Но не для того, чтобы кусать и царапать. Припал передними лапами и задрал хвост трубой.

И тут толстая кухарка Трифена уронила жаровню. Рассыпались раскалённые угли, а она разбила об пол амфору с маслом. Оно вспыхнуло. Трифена взяла в руки вертел, сорвала занавеску, которая закрывала нишу с полками и подожгла её.

На шум прибежал привратник Гениох, принялся затаптывать огонь, но кухарка, не сказав ни слова, ткнула его вертелом в живот. Насквозь. После чего вышла из кухни, волоча за собой пылающую занавеску, и направилась в таблиний Софроники, а когда загорелось и там, поднялась по лестнице на второй этаж.

Дарса беспомощно следил за ней.

Очнулась Миррина. Закашлялась. Весь дом заволокло дымом. Замотал головой и Тзир. Дарса обернулся на него испуганно.

— Не бойся, это снова он, твой дядька! — сказал Ксенофонт, — я прогнал чёрного из его головы!

Дарса тоже кашлял, как и все в доме. Запылал второй этаж. Трифена оттуда не вернулась.

— Надо бежать! — велел Ксенофонт, — сгорим тут!

— Там этот ждёт!

— Я знаю, — сказал кот.

В голосе его звучала обречённая решимость.

* * *

Убивать Палемон никого не хотел. Эти люди ни в чём не виноваты. В их головах сейчас безраздельно царил Алатрион, заставляя нападать, не жалея себя.

Среди них почти не было воинов.

Убивать ему пришлось.

Оба христианина продержались недолго. Харитона сбили с ног. От Афанасия с его крестом обезумевшая толпа шарахалась, но потом и пекаря ударили сзади по голове.

Палемону оставалось надеяться, что его товарищи живы, ведь стриксу они не были опасны. Весь удар толпы он принял на себя. Он завладел чужим топором, взял его в левую руку, в правой меч, и так шёл вперёд, как сама смерть во плоти, оставляя за собой кровавый след из трупов, отрубленных рук и выпущенных кишок. Но толпу это не останавливало. Обезумевшие бедолаги, живые куклы, забывшие себя, не знающие страха, они пытались дотянуться до Палемона чем угодно. Кухонными ножами и даже голыми руками.

Он не хотел убивать. Эти люди ни в чём не виноваты.

Его лицо было перекошено от отчаяния.

Стрикс выполнил угрозу и теперь стачивал об него весь город.

И всё же, это не воины. Пусть жуткая чёрная сила стрикса и лишила их страха, остановить Палемона они не могли.

Он рвался к дому Софроники.

Был уже весь в крови, в том числе и своей. Рубил и колол направо и налево, но и его достали не раз. Их было слишком много. Они облепили его, как муравьи жука.

Но цель совсем близка. Алатрион стоял перед домом. Палемон увидел, как из дверей выходит Дарса.

Изнутри валил дым.

Палемон закричал и наотмашь рубанул очередную перекошенную рожу перед собой.

Из дома выскочил Тзир. Зарычал и поднял фалькс двумя руками.

— Это что ещё такое? — удивлённо воскликнул Алатрион.

На Тзира бросилось несколько горожан. Одного он зарубил, но остальные дядьку уронили.

Стрикса от мальчика отделяло всего два десятка шагов. И столько же нужно пробежать Палемону.

«Он мешает. Убей его!»

Тиберий, перешагнув через пару трупов, подобрал копьё одного из мёртвых стражников. Примерился и метнул в широкую спину Палемона.

Тот охнул. Наконечник выскочил из груди.

Палемон упал на колени.

Тиберий подошёл сзади и всадил в него спату. Выдернул. Ударил снова.

Палемон захрипел и повалился набок.

* * *

Диоген смотрел на побоище бесстрастно. Он видел перед собой Миррину и мальчика, перепуганных насмерть. Это зрелище его не тронуло. Да и была ли эта оболочка сейчас Луцием Корнелием Диогеном?

Алатрион улыбнулся.

— Иди ко мне, малыш.

И тут Дарса вытянул руку вперёд, направив раскрытую ладонь на стрикса.

В голове его звучал голос ангела.

Между пальцев мальчика зажглось странное свечение.

А за спиной закрутился огненный диск. Отразился в удивлённых глазах Алатриона.

— Бей!

И Дарса толкнул воздух.

Мальчика обдало теплом, а пространство перед ним вздрогнуло, будто водная гладь, в которую бросили камень.

Нет. Не камень. Две человеческие фигуры. Они исчезли.

А перед Дарсой мелькнули крылья. От зажмурился от яркой вспышки, а когда вновь открыл глаза, рядом с ним стояла призрачная женщина. В шлеме с гребнем из конского волоса, с большим круглым щитом и копьём.

Миррина с ужасом и восторгом, закрыв рот руками, смотрела на Софронику.

На Афину Палладу.

— Приветствую тебя, госпожа! — Ксенофонт встал на задние лапы и церемонно поклонился, — ты спасла нас всех!

— Нет, — Афина покачала головой, — я лишь открыла дромос. Ты знаешь, Кадфаэль, я не могу сейчас нанести вред никому из плоти и крови. Их выбросил в него Дарса.

— Где они теперь? — спросил кот.

— Далеко. Но увы, Алатрион жив. Как и Диоген.

— Луция можно спасти?

Афина не ответила. Она грустно смотрела на десятки, если не сотни тел, лежавших на мостовой. Все жертвы, пленники Алатриона, кто избежал меча и топора Палемона разом лишились чувств с исчезновением стрикса.

Дарса бросился к Палемону, упал ему на грудь и заревел. Тот был ещё жив.

— Не плачь… Малыш… Ты победил…

Дарса, рыдая, помотал головой.

— Не плачь… Мы ещё увидимся… Приходи сегодня… В храм… Геракла…

Он закрыл глаза и перестал дышать.

Дарса ревел навзрыд.

— Мусагет… — позвала Афина.

Воздух возле неё задрожал и из ничего соткалась ещё одна призрачная фигура.

Мужчина, сложённый, как Дорифор Поликтета. Надменный взгляд, знающий себе цену.

— Радуйся, Совоокая.

— Радуйся, Мусагет.

— Зачем ты звала меня?

— Мне нужна твоя помощь, Целитель разумов.

— К своим услугам, — хмыкнул мужчина, — кого ты желаешь излечить?

— Этот город, — ответила женщина.

— Весь? — мужчина рассмеялся, — это невозможно! Ни для кого!

— Возможно.

— У меня нет таких сил.

— Возьми мои.

Он удивлён.

— Ты уверена?

Она кивнула.

— Те, кого коснулась тьма, забудут, что здесь произошло.

— Это невозможно. Да и убитых не воскресить, и этой бойни не скрыть.

— Но ты можешь излечить их родных от душевных страданий.

Аполлон немного помолчал. Потом кивнул.

Афина протянула ему руку. Он ответил на рукопожатие.

— Это очень высокая цена, госпожа, — негромко проговорил Ксенофонт.

— Я знаю, — сказала она спокойно.

Призрачные фигуры растворились в воздухе.

А спустя совсем немного времени люди, лежавшие на мостовой, принялись подниматься. Миррина, размазывая слёзы по щекам, помогла встать Тзиру. Тот выглядел помятым, но живым.

За их спинами бушевал пожар. Жадное пламя пожирало бесценные свитки библиотеки Софроники

Очнувшиеся люди смотрели друг на друга удивлённо, не понимали, как очутились здесь. Тиберий потрясённо разглядывал свои перепачканные кровью руки.

Но многим встать было не суждено…

— Как они смогут всё это объяснить? — пробормотал Ксенофонт.

* * *

Дарса переступил порог храма. Света внутрь наоса попадало мало, сейчас здесь царил полумрак. За алтарём угадывалась статуя могучего мужчины, с львиной шкурой в руке. Он опирался на палицу.

Мраморное лицо совсем не было похоже на Палемона, да и изваяно грубовато. Не Лисипп делал. И даже не Гликон.

Дарса приблизился к алтарю и положил на него сырную лепёшку.

— Спасибо тебе…

Его голос дрогнул. Затрепетал и воздух, будто пахнуло жаром.

— Не плачь, малыш, — произнёс знакомый голос.

Дарса обернулся. Позади него стоял призрак.

— Мы ещё увидимся с тобой. Хотя обнять тебя я смогу очень нескоро.

— Почему? — прошептал Дарса.

— Ну… Видишь ли… В этом облике я могу очень немногое. Нам позволено лишь говорить с людьми. Да и то не со всеми. Многие сумели извлечь выгоду даже из этого весьма сомнительного «могущества» и возвыситься. Почти всегда путём обмана.

— Ксенофонт рассказывал мне, — пробормотал Дарса.

— Да, я знаю. Но прежде я был человеком. Мусорщиком. И убивал чудовищ. Ойкумена не вспоминала о них много веков. Пока кое-что не произошло… Я расскажу тебе, позже.

— Они снова появились? — спросил Дарса, — такие, как этот… тёмный?

— Да, — печально вздохнул Палемон, — их становится всё больше. А я… ничего не мог сделать… Но выход был. Самые сильные из нас могут принять облик смертного, обрести тело из плоти и крови. Это очень непросто. Но мне, в некотором роде, повезло. Люди почитают меня. Приносят жертвы. И это… даёт силу.

— И ты вернул себе тело? — догадался Дарса.

— Да. Оно смертно, испытывает боль. В общем, обычное. Ну, может не совсем уж обычное. Чуточку посильнее.

Палемон грустно улыбнулся.

— Я хотел обрести помощников. Подготовить. Мне стало сложно бороться одному. Но у меня не вышло. Они погибли… И сегодня я совершил много зла. Хотел защищать невинных людей, а теперь их кровь на моих руках.

— Это всё из-за него! Ты не виноват!

— Нет, Дарса. Меня тут не оправдать.

Мальчик немного помолчал, а потом спросил:

— Кто я?

— Ты создан, чтобы противостоять тьме. Таким, как это чудовище. Я не сразу это распознал до конца, — признался Палемон, — хотя почувствовал твою необычность ещё до того, как тебя впервые увидел.

— Кто же… создал меня?

Палемон улыбнулся.

— Твои мать и отец, конечно же. Но ещё тот, кого ты знаешь, как Залдаса.

— Мне нужно вернуться к нему? — спросил Дарса и добавил, — так хочет Тзир.

— Это непростой вопрос, — покачал головой призрак, — я не знаю, как лучше поступить. Но мне теперь очень сложно тебя защитить. Даже Ксенофонт имеет больше возможностей.

— У него когти и зубы, — сквозь слёзы улыбнулся Дарса, — хотя он толстый и ленивый.

— Он всегда предупредит тебя об опасности.

— Так что же мне делать? И… Миррине. И дяде Афанасию. И где теперь искать Бергея? Жив ли он?

— Он жив. И где-то поблизости. Отыщи его. Мы с Ксенофонтом попробуем помочь. И потом держитесь все вместе. Не бросай Миррину, малыш. Она хорошая. И вовсе не хотела причинить тебе зло той ночью.

— Я знаю, — снова улыбнулся Дарса, а потом сказал сердито, — а дядя Диоген — гад.

Палемон покачал головой.

— Он подчинён стриксу. И не предавал нас по своей воле. Хочется надеяться, что его ещё можно спасти. Я не знаю, где он сейчас. Знает Афина.

— Ты спросишь её?

— Да. В городе вам нельзя оставаться. Да и дом сгорел. Укройтесь пока у Афанасия на день-два, но дольше не задерживайтесь. Уходите.

— На Когайонон?

— Я не знаю, Дарса, как лучше, — повторил призрак, — Залдас — это Дионис. Сейчас он в таком же смертном теле, с которым, увы, пришлось расстаться мне. С Дионисом всегда было… непросто. Но другой совет я едва ли смогу тебе дать.

— Почему ты не можешь вернуться прямо сейчас? — немного помолчав, спросил мальчик, — ты же бог.

— Нет, не бог. Хотя большинство людей так думает. И я, и Афина, истратили слишком много сил. Нам потребуется время. Много времени.

— Но вы вернётесь? — спросил Дарса с надеждой.

— Да, пока это возможно.

— Пока?

— Грядут большие перемены, Дарса, — вздохнул Палемон, — Афина поняла это первой. Многие мои собратья не понимают до сих пор. Век-другой и люди начнут забывать нас.

— Я не забуду… — прошептал мальчик и, подумав, добавил, — но я и не проживу век.

— Ты проживёшь и больше, — пообещал Геракл, — если избежишь всех опасностей. А мы, я и Афина, теперь всегда будем с тобой. Незримо или во плоти. Мы ещё встретимся, Дарса.