Волки II. Дети ночи

Глава IV. Перекрёсток

Дарса любил смотреть на огонь. Наверное, не меньше, чем на воду. В журчащих струях лесного ручья он видел неведомое и прекрасное море, корабли, а в огне… Сам не знал. Ему просто нравилось смотреть и мечтать.

Море он увидел на исходе зимы. Мрачное, под непроницаемой серой пеленой облаков. Оно не манило обещанием чудес далёких стран. Оно пугало.

Первый корабль, на который он попал, оказался не прекрасным грациозным лебедем, как в мечтах Дарсы. Протекающее беспалубное корыто, на котором в жуткой тесноте сбились в кучу сорок дрожащих от страха и холодного ветра детей.

Корбиту качало на волнах чёрного Понта, маленьких пассажиров мутило, рвало. Почти всех душил кашель. Двоих выбросили за борт ещё до первого порта. То, что они не дышат, заметили не сразу. С одним из них, уже окоченевшим, Дарса просидел вплотную целый день.

Мальчик слышал, как ругались моряки, он понимал их речь. Они злились, что так испортится весь товар, что некие неведомые Дарсе хозяева жадны настолько, что не дали даже одеял для рабов.

Потом был какой-то порт и детей загнали в тёмный сарай, где они провели несколько дней, прежде чем их снова повели на корабль, куда больше прежнего.

На нём имелась жаровня и прямо в море корабельщики варили кашу. Дарсе повезло сидеть неподалёку от горячих мерцающих красным углей, ему было теплее, чем другим. Он смотрел на них и ничего не чувствовал. Его слёзы давно высохли, этому ещё дома поспособствовали палки надсмотрщиков, коих раздражал детский плач.

Дома… Его больше нет. Нет мамы. Нет Меды. Нет Бергея.

Они все мертвы… Наверное. Маму красношеие убили на его глазах. О судьбе брата и сестры он ничего не знал.

Первое время мальчик надеялся, что вот-вот появится Бергей, непременно в сверкающих доспехах, на коне, по правую руку от грозного и великого царя Децебала. что приведёт новое войско на помощь, как обещал. Надеялся и даже ободрял своих товарищей по несчастью.

Надежда давно растаяла без следа.

Но вот теперь он сидел в лесу у костра, смотрел на огонь и пытался осознать перемены в собственной судьбе, что произошли столь стремительно.

Сухо потрескивал хворост. Весело плясало пламя. Оно будто ободряло Дарсу: «Не грусти, малыш! С ним тебе больше нечего бояться».

С ним. С кем? Кто он такой?

Здоровенный дядька, забравший его у работорговцев, назвался Палемоном. Он сидел напротив на коряге и задумчиво разглядывал своё немногочисленное имущество. Прежде оно бы восхитило мальчика, но ныне он смотрел на него отстранённо. Способности удивляться и радоваться ещё предстояло вернуться в его сердце.

Палемон поглаживал ладонью лезвие боевого топора. Дарса, сын тарабоста, за свою жизнь перевидал немало оружия и вовсе не только дакийского. В свои девять с небольшим лет он легко отличил бы сарматский топор от фракийского. Первые узкие, чуть изогнутые вниз. Ими хорошо прорубать доспехи. Лезвие вторых более широкое, с «бородой».

Он видел и простое, никак не украшенное оружие, и дорогие топоры богатых воинов с волками или грифонами на обухе. Имелись и двуострые, где на обухе вместо фигурки второй клинок, причем сарматский, тогда как первый — фракийский.

Топор Палемона не походил ни на те, ни на другие. Его лезвие было широко, но не «бородато», равномерно загибалось вверх и вниз красивой дугой, а на обухе разместилась острая пика. Но это было ещё не самое необычное. Даже не подержав оружие в руках, Дарса видел, что оно тяжело, гораздо тяжелее, чем принято ковать, стало быть, рассчитано на очень сильного человека. Но вот зачем?

А ещё топор был богато украшен. Сталь протравлена и в канавки искусно вделана серебряная проволока, сплетавшаяся в изображение чьей-то оскаленной пасти. Что за зверь не разобрать, только зубищи блестят.

— Кто это? — осторожно спросил Дарса, — волк?

Палемон улыбнулся.

— Лев.

— Я видел львов, — тихо сказал Дарса, — золотых и серебряных. У отца на кубке такой зверь был.

— А живых видел?

— Нет.

— Сейчас почти невозможно здесь льва встретить, — согласно кивнул Палемон, — а когда-то было много. Но за морем их по-прежнему видимо-невидимо.

— А ты видел… господин? — это слово далось мальчику непросто.

— Видел, — ответил Палемон, — вот этого мне хороший мастер сделал. На память. У него и имя есть. У льва то есть.

— Правда? Какое?

— Карксар.

«Зубастый».

Говорили они на греческом. Язык этот мальчик знал весьма сносно и даже умел на нём читать и писать. Отец наказ великого царя обучать отроков греческому и латыни успел исполнить только в отношении старшего сына, учением младшего занималась уже мать. Дарса науку сию не любил, норовил убежать пускать в ручье кораблики. Но многое в голове всё же осело.

— И вот что, парень, — сказал Палемон, — ты не зови меня господином. Ты больше не раб. Придём в Филиппы, у властей всё сделаю по римским законам.

— А этим сказал, что покупаешь, — буркнул мальчик.

— Ну а как было иначе? Шеи им всем свернуть? Купил. Если Софроника им заплатит, — усмехнулся Палемон.

— А если не заплатит?

— Да наплевать. Ничего они нам не сделают.

Точно не сделают? В это Дарсе не слишком верилось, поскольку из Фессалоникеи они выбирались чуть ли не бегом. Сначала быстрым шагом пришли в некий дом, где Палемон встретился с какой-то очень красивой тётей, весьма строгого вида, с яркими голубыми глазами. Даже, скорее, синими. Она посмотрела на мальчика так, что он ощутил, будто его, как букашку приподняли на пальце к глазам и повертели со всех сторон.

— Это он? — спросила Софроника.

— Да, — ответил Палемон, — возмутитель спокойствия.

— Что ты намерен делать?

— Мне нужна твоя помощь.

Дальнейший разговор Дарса не слышал, но этот дом они с Палемоном очень быстро покинули. Миловидная девушка сунула здоровяку в руки небольшой узелок с лепёшками и подмигнула мальчику. Далее они направились к городским воротам и миновали их без приключений.

Когда за спиной осталась ближайшая к городу оливковая роща, что росла по обе стороны от мощёной камнем дороги, Палемон свернул в сторону. Неподалёку, шагах в пятидесяти, он остановился возле группы заросших мхом камней. Осмотрелся и, не без натуги сдвинул один из тяжеленных на вид валунов. Под ним обнаружился клад. Завёрнутый в несколько слоёв полотна кожаный футляр. Палемон раскрыл его и извлёк вот этот самый топор. Кинул беглый взгляд и сунул назад. Но под камень прятать не стал, забрал с собой.

Они вернулись на дорогу и зашагали на север. Шли, пока Дарса не начал хромать. Он совсем сбил ноги. Вообще-то был привычен бегать босиком, хоть и сын знатного воина. Слишком мал ещё, чтобы постоянно в сапогах щеголять, их мать выдавала для торжественных случаев, в остальное время Дарса ничем не отличался от детей коматов. Однако за минувшие месяцы мальчик совсем мало ходил — малолетних рабов или везли на телегах, или на корабле. Отвык.

Палемон, увидев, что Дарса спотыкается на каждом шагу, наругал его за молчание. Они свернули в лес. Только сейчас мальчик заметил, что новый знакомый тоже бос, да и вообще одет очень бедно. Как-то это плохо вязалось с диковинным топором, отделанным серебром.

Лес тут был… Да разве это лес? С точки зрения юного дака — так, кусты.

Дарса всё время опасался погони, оглядывался, но Палемон, кажется, совсем её не боялся.

— Заночуем здесь, — заявил он, присмотрев удобную полянку, — вон, сухое видишь? Ветки ломай и сюда тащи.

Он оглядел окружавшие их заросли маквиса и проворчал:

— Не степь и на том спасибо.

Кремень и кресало у Палемона нашлись в том же футляре, где помимо топора лежало еще несколько полезных вещей. Здоровяк высек огонь, скормив искрам найденный сухой мох, а потом тонкие веточки. Вскоре костёр разгорелся.

— Увидят? — опасливо спросил Дарса.

— Наплевать, — беспечно ответил мужчина, — ничего не бойся. Тебя теперь никто не тронет. Здесь мы заночуем. Подождём Софронику.

— Ту женщину? — переспросил Дарса.

— Да. Она утром поедет в Филиппы, и мы присоединимся к ней.

Он развязал узелок и протянул Дарсе лепешку.

— Ешь.

Им передали и флягу из тыквы с водой. Вскоре живот у мальчика перестал жалобно урчать, он пригрелся у костра. Тот пожирал хворост с пугающей быстротой и Палемон, ворча, бродил по округе, рубил и ломал сушняк. Дарсу больше не тормошил, позволив отдохнуть и мальчик впал некое оцепенение, почти блаженное.

Он вновь смотрел на огонь не равнодушно и весёлое пламя снова обещало ему… что-то.

«Всё будет хорошо. Теперь вот точно».

На небе зажглась россыпь звёзд, ярко сиял серебряный месяц убывающей луны.

Палемон, закончив заготовку хвороста, уселся возле огня напротив мальчика. Спрятал топор и достал из всё того же кожаного футляра несколько ножей. Рукояти у них были странными, для руки неудобными — узкое продолжение клинка без деревянных накладок, без какой-либо обмотки. На них в свете костра тоже угадывался узор. И здесь серебро? Странное оружие, а уж какое дорогущее и не представить.

Палемон осмотрел их, попробовал пальцем заточку и убрал. Затем взглянул на Дарсу так, будто впервые увидел и, задал вопрос, который мальчик ожидал давно, но он всё равно застал его врасплох, ибо был произнесён очень странным тоном:

— Ну что. Теперь к делам нашим. Скажи-ка мне, парень, ты кто? Как тебя зовут?

— Пер, — пробормотал Дарса первое, что пришло в голову.

— Мальчик, не ври мне, — спокойно заявил Палемон на языке гетов, — как тебя мать звала?

— Дарса, — буркнул сын Сирма нехотя.

— Какое хорошее имя, — улыбнулся Палемон, — с таким именем неужели меня боишься? Не бойся и не прячься. Я же сказал — с тобой больше ничего плохого не случится.

Дарса смотрел на огонь.

— Кто твои отец и мать?

Дарса шмыгнул носом. Отвернулся.

Палемон подсел к нему и обнял, провёл ладонью по волосам. Жёсткая могучая лапа. Такая голову, как яйцо расколет. И не ребёнку, а взрослому мужу.

— Ясно. Римляне их убили?

Плечи мальчика вздрогнули.

— Я не римлянин, малыш. Не бойся меня. Расскажи о себе.

И Дарса заговорил. Сначала медленно, помня, что нельзя чужому человеку душу выворачивать, он злым колдуном может оказаться и порчей со свету сжить. Но если имя назвал — тут уж не спастись.

Постепенно, слово за словом, он позабыл об этом, всё больше частил, начал всхлипывать, а в конце концов не выдержал и заревел, не вспоминая более о том, что он сын могучего и достойного воина и показывать такую слабость, да ещё и незнакомцу — великий стыд.

Палемон крепче прижал его к себе, гладил по волосам. Слушал очень внимательно, не перебивая.

Молчал.

* * *

Летняя ночь пролетела быстро. Чуть свет Дарса продрал глаза. Костёр ещё не успел догореть. Палемон сидя дремал, опустив голову на грудь.

Мальчик осмотрелся и, осторожно ступая, внимательно глядя под ноги, двинулся к дороге.

— Ты хорошо подумал? — раздался за спиной голос Палемона.

Дарса замер. Обернулся.

— Куда побежишь? До первого доброго человека?

Мальчик не ответил, смотрел исподлобья.

— Тебя этот добряк сердобольно продаст, чтобы ты не сгинул, а прожил долгую жизнь в достойном доме, послушании и сытости, — усмехнулся здоровяк.

Дарса сжал зубы. Процедил:

— Почему ты не забрал Тару?

— Твоего друга? Я здесь не для того, чтобы освобождать всех рабов, малыш.

— А для чего? Почему забрал меня?

Палемон заметил, что мальчик старательно избегает слова «освободил».

— Ты храбрый парень. Дрался за друга. Мне не хотелось, чтобы тебя забили до смерти.

— Ты мог увести и его.

— Нет, малыш. Я, знаешь ли, не всемогущ.

Дарса покосился на топор в кожаном чехле. Помолчал. Видно было — не поверил. Немного погодя, спросил:

— Что с ним будет?

— Скорее всего оскопят, — Палемон поковырял прутиком угли, — это строго запрещено, но тут на некоторые законы смотрят сквозь пальцы. До Рима, дескать, далеко. Мальчишка без яиц стоит втрое дороже. С пригожим личиком ещё больше. А если вдобавок умеет петь, так и в десять раз. Риск для торгашей оправдан. Если выживет, попадёт в богатый дом. Может быть, проведёт жизнь в роскоши.

Он взглянул на Дарсу. У того дрожали губы.

— Тебе такое вряд ли светит, — мрачно усмехнулся здоровяк.

— Что будет со мной?

— Не знаю, малыш. Но я постараюсь, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.

— Почему?

— Что «почему»?

— Постараешься. Зачем я тебе?

— Я пока и сам не знаю, — буркнул Палемон.

Он видел, что такой ответ душевного спокойствия Дарсе не добавил. Мальчик сидел сгорбившись. Несчастного воробья напоминал.

Солнце проползло полпути до зенита, когда лениво развалившийся возле костра здоровяк встрепенулся. За кустами на дороге цокали копыта по гладким камням и поскрипывали колёса. Палемон подхватил своё имущество.

— Пойдём.

Они вышли на дорогу. По ней медленно катилась лёгкая двухколёсная повозка-карпента, которую тащила рыжая лошадка. В повозке сидели две женщины. Обеих Дарса сразу узнал, к ним они вчера приходили. Та, что старше, строгая, держала в руках поводья. Молодая, которая дала им узелок с лепёшками, сидела рядом. Чуть поодаль, но не отставая от повозки, шёл молодой крепкого вида мужчина в серой тунике, с широким кожаным поясом и перевязью, на которой висел меч. За него парень сразу же и схватился, когда Палемон затрещал кустами.

Дарса увидел, что старшая женщина потянула из повозки к себе какую-то палку. Длинную.

Не палку. Копьё.

Однако, разглядев Палемона, затолкала древко обратно. Повернулась к мужчине и как-то мягко махнула рукой, дескать — «расслабься». Тот послушался не сразу.

— Радуйся, Главкопея, — приветствовал женщину Палемон.

Вроде бы это значило — «синие глаза». Синеокая, вот. И ещё на что-то было похоже. Дарса нахмурился, вспоминая эллинские слова. Он знал их довольно много, достаточно, чтобы объясниться, но всё же нередко в речи надсмотрщиков попадались и незнакомые.

Но вот чего память мигом подсунула, так то, что ещё вчера Палемон в доме обращался к женщине иначе. Софроникой её звал. А «синеглазкой» почему?

Да всё просто — глаза у неё и правда были голубые, очень яркие.

Женщине, как видно, приветствие Палемона не понравилось. Она поморщилась.

— Язык у тебя без костей. Когда и где такой болтливости набрался? Всегда ведь молчуном был.

— От братца твоего, — усмехнулся Палемон.

Софроника ничего на это не ответила и посмотрела на Дарсу.

— Давай, мальчик, залезай к нам.

Дарса обернулся на Палемона.

— Лезь, — добродушно разрешил тот, — а я пешком.

Дарсе помогла забраться в повозку девушка, сидевшая рядом с Софроникой.

— Как тебя зовут? — спросила она шёпотом.

Дарса покосился на Палемона и назвал своё имя, на сей раз не пытаясь выдумать иное.

— А меня Миррина, — представилась она, — есть хочешь?

Мальчик кивнул. Девушка развязала полотно на одной из корзинок, что занимали почти всё свободное пространство в повозке и протянула Дарсе лепешку.

Палемон смерил взглядом сопровождавшего женщин вооружённого парня.

— Как звать?

Тот не ответил, сверлил здоровяка глазами, не убирая ладонь с рукояти меча.

— Его Целер зовут, — сказала Софроника.

— Твой?

— Не совсем. Наняла.

— Вот как? Не у Помпония, часом?

— Откуда знаешь? — удивилась Софроника, — ты же не бывал в Филиппах.

— Ну, слухами земля полнится, — усмехнулся Палемон, — кто не знает сего мужа, изобильного телом. Он и сам знаменит, в Македонии точно, а уж мальчики его и подавно. Может уже и в Риме слышали, а, Целер?

Тот не ответил.

— Никто не увязался за вами? — спросил Палемон у Софроники, — из мордоворотов местного начальства.

— Приходили ещё вечером. И утром у ворот смотрели пристально так. Да я им сказала, что знать не знаю никаких мальчиков, они и отстали.

— И денег не спросили?

— О чём-то таком хотели заикнуться, да передумали, — улыбнулась Софроника.

— Видал? — довольный Палемон, посмотрев на Дарсу, ткнул пальцем в небо.

Мальчик ничего не понял. Он недоумённо переводил взгляд с Палемона на Софронику.

— Ладно, потопали, — сказал Палемон, — дорога дальняя.

Софроника легонько стегнула лошадку и колёса, каждое выше Дарсы, заскрипели снова.

Дорога, по которой катилась повозка, от Фессалоникеи сначала шла на север, но потом резко поворачивала на юго-восток, а далее на восток. Была она вымощена камнем. Палемон, бодро топая рядом с повозкой, рассказывал Дарсе, что зовётся она Эгнатиевой, в честь римского проконсула Гнея Эгнатия, который начал её строить. Прокладывали дорогу, как у римлян заведено, легионеры. Трудились аж сорок лет и связали Диррахий на западе с Византием на востоке.

Палемон рассказал, что едут они в город Филиппы, что раньше назывался Крениды, пока его не захватил царь Филипп, сын Аминты. Захотелось царю заграбастать золотые рудники, которыми славилась гора Пангейон.

— Мы её обогнём, она по правую руку от нас будет. Это, брат, гора непростая.

«Как Когайонон?» — чуть не спросил Дарса, но прикусил язык.

— Если бы не она, может у всей Ойкумены судьба была бы другая, — продолжал вещать Палемон.

— Почему?

— Здесь царь Филипп прибрал к рукам золото, что позволило ему с Элладой воевать. Не будь его, сидел бы он себе в Македонии, да с иллирийцами махался. А так гегемоном всех эллинов стал. Ну, почти всех, кроме спартанцев. А сын его, Александр, и вовсе половину Ойкумены завоевал.

Дарса слушал, разинув рот. Его спаситель, казался неисчерпаемым кладезем разных историй и всю дорогу почти непрерывно что-нибудь вещал. Иногда пару слов в его речь добавляла Софроника.

Целер шёл молча, ни на шаг не отставая от Палемона, который, как видно, и вовсе был совершенно не знаком с усталостью. У Дарсы от долгого сидения на доске затекла задница. Женщины-то восседали на подушках, набитых шерстью, а ему не предложили.

Когда Палемон затыкался, начинала щебетать Миррина. Она слово за слово умудрилась вытянуть из Дарсы куда больше, чем тот раскрыл Палемону. Отвечать на вопросы улыбчивой девушки было проще, и она нашла такие слова, от которых мальчик смог сдержаться и не проронил ни слезинки, хотя опять рассказывал о вещах очень горьких.

Палемон сказал мальчику, что до цели их пути ехать шесть дней. Эгнатиева дорога, как скоро убедился Дарса, была весьма оживлённой. Навстречу им неоднократно попадались купеческие телеги, груженые мешками, корзинами и амфорами. Крытые, похожие на сундуки, повозки-реды, настоящие домики на колёсах. И, конечно же, вереницы вьючных ослов и мулов, всадники и пешие странники.

Палемон рассказал, что сейчас дорога ещё не особенно загружена, поскольку на дворе лето и многие путешествуют морем, это дешевле и больше грузов можно перевести, чем на телегах и ослах. Вот осенью и зимой здесь по-настоящему многолюдно.

— Ты где намерен остановиться в Филиппах? — спросила Палемона Софроника.

— Не знаю пока. На месте разберусь.

— Живите у меня.

Палемон посмотрел на неё, потом на Дарсу и твёрдо ответил:

— Нет.

— Почему?

Он промолчал.

Софроника усмехнулась.

— Ладно. Так и знала. Всё такой же упёртый, — она повернулась к служанке, — Миррина, подай-ка вон тот сундучок.

Из сундучка был извлечён небольшой свиток.

— Держи, — Софроника протянула папирус Палемону.

— Что это?

— Рекомендация для тебя. Что ты муж достойный, благонадёжный и сдать тебе жильё можно безопасно.

Палемон развернул свиток, пробежал глазами строчки.

— От Кирилла Афанасию. Кирилл с улицы сукновалов?

— Знаешь его?

— Да. Он христианин.

Софроника кивнула.

— Рекомендует тебя своему единоверцу.

Палемон помолчал, подумал. Раскрыл свиток до конца — в самом низу была нарисована небольшая рыба. Усмехнулся.

— Однако, быстро у тебя всё. А сам Кирилл знает, что меня рекомендует?

Софроника тоже улыбнулась. Не ответила.

* * *

Путешествие их протекало без каких-либо неприятных приключений. Трижды останавливались на ночлег. Возле городка Эвпория пересекли на пароме большое и длинное озеро Керкиней в самом узком его месте. Дорога приближалась к отрогам хребта Пангейон.

Огненная колесница Гелиоса катилась в безоблачной ослепительной синеве. Дул свежий ветерок, худо-бедно остужавший разгорячённую кожу. Сердобольная Миррина укрыла мальчика от злого солнца своим платком-диплаксом.

Высоко-высоко в небе пел жаворонок.

Палемон шёл на два шага позади повозки, добродушно болтал с Мирриной о каких-то пустяках, как вдруг изменился в лице. Оно разом стало чрезвычайно сосредоточенным. И в тот же миг Дарса услышал странный звук — будто целая прорва комаров над ухом зудела. Или струна звенела, не затихая.

Он огляделся по сторонам, пытаясь определить источник. Повернулся к Миррине:

— А что это звенит?

— О чём ты? — удивилась девушка, — ничего не звенит.

Дарса помотал головой, отгоняя наваждение. Звук не прекратился.

Палемон подскочил к повозке и схватил свой футляр, расстегнул. Тут-то Дарса и понял, что это звенит.

Топор Палемона.

И он не просто звенел тонко-тонко, будто жалобно, но ещё и как-то странно блестел.

Дарса протёр глаза. Ничего не изменилось. Еле различимый колдовской блеск пробегал по серебряным клыкам Зубастого. Мальчик вновь посмотрел на Миррину. Теперь и она выглядела испуганной, но, скорее, от резких действий Палемона.

Софроника тоже напряглась и схватилась за копьё, укреплённое с внутренней стороны борта повозки. Заметив её движение, взялся за меч и Целер.

— Что случилось? — проговорила Миррина.

Палемон не ответил, провёл ладонью по лезвию топора.

Впереди, примерно в стадии, виднелась небольшая, чуть выше пояса взрослого человека квадратная колонна с грубо изображённой бородатой головой. Герма на перекрёстке. Здесь на Эгнатиеву дорогу выходила другая, что вела к морю, в сторону Амфиполя.

Возле гермы остановилась встречная реда. Именно на неё смотрели Палемон и Софроника. На козлах сидел сгорбленный седой человек. Он повернулся и, похоже, говорил с пассажирами реды.

Софроника придержала лошадь. Палемон вышел вперёд и остановился. Обернулся, посмотрел на Дарсу, но ничего не сказал.

Встречная реда стояла на перекрёстке и не двигалась. Её дверца отворилась и на брусчатку ступил человек в чёрной пенуле, скрывавшей всю его фигуру, голову и лицо. Плащ почти доставал до земли, это было необычно, пенулы не делали такими длинными.

Человек смотрел на них, а они на него. Дарса испуганно переводил взгляд с затылка Палемона на сосредоточенное лицо Софроники и обратно. Нервозность передалась и Миррине, которая, как видно, тоже не понимала, что происходит и на всякий случай обняла мальчика. Целер напоминал рысь, что готовится к прыжку. Весь подобрался. При этом Дарса готов был поклясться, что телохранитель Софроники тоже не знает, что за опасность их ждёт и почему вообще хозяйка и прибившийся к ним здоровяк ведут себя так, будто впереди толпа разбойников. Он огляделся по сторонам, явно ожидая, что из-за кипарисов и кустов действительно сейчас посыплются головорезы.

Но ничего не происходило. По-прежнему пел жаворонок, дул ветер, светило солнце. А подобных повозок они на своём пути встретили уже не менее двух дюжин и никогда прежде Палемон и Софроника так себя не вели.

Человек в чёрном плаще вернулся в повозку. Седой возница на козлах стегнул лошадей и реда свернула на дорогу в Амфиполь. Отъехала на стадию. Палемон и Софроника пристально следили за ней.

— Трогай, — велел Палемон.

Женщина послушалась, убрала копьё и взяла в руки поводья. Они двинулись дальше и миновали перекрёсток. Палемон теперь шёл позади и постоянно оглядывался.

Когда они отъехали совсем далеко, Дарса решился спросить:

— Что это было?

Палемон не ответил, но всю его говорливость и расслабленность как ветром сдуло. Весь оставшийся день и два следующих, пока они не добрались до цели, лица его не покидало выражение крайней озабоченности.

* * *

…Вот сейчас он себя ощущал кабаном, которого поворачивали на вертеле над костром. Солнце стёрло с лица всегдашнюю ироничную усмешку. Оно жгло злее раскалённого железа, жарило нестерпимо, невыносимо. Кожа покраснела и начала дымиться. Ему казалось, будто проклятые лучи достали его даже под плотным плащом. В голове пойманной птицей билась единственная мысль:

«Скорее назад!»

Назад, под спасительную крышу.

Но он стоял снаружи, превозмогая себя. Даже сделал несколько шагов вперёд. Зачем? Чтобы лучше видеть?

Но он сейчас не видел ничего. Только свет, ослепительный белый свет, что бил одинаково со всех сторон.

Хотя… нет. Не со всех. Там, впереди, он казался куда интенсивнее того источника, что висел в небесной синеве и потому так привлекал внимание.

Что это?

«Госпожа моя, что там? Я не вижу…»

Ответа не последовало.

Алатрион больше не мог терпеть и вернулся в реду. Захлопнул дверь. Бесчувственная женщина внутри, с ног до головы закутанная в черное так, что только глаза торчат наружу, не очнулась.

Алатрион поднёс ладонь к глазам. Дрожали пальцы. Они тоже покраснели и покрылись волдырями, будто он их засунул в кипяток.

— Ехать вперёд, мой господин? — спросил сидевший на козлах Ликимний.

Вперёд? К этому свету? Нет… Нет, невозможно. Кем бы ни был этот враг, схватиться с ним сейчас, под солнцем, немыслимо.

Но всё же, кто это? Что это?

— Нет… — прохрипел Алатрион, — сверни с дороги. Пропусти их… Кто бы там ни был…