Волки II. Дети ночи

Глава XI. Быть котом непросто

— Вот, смотрите. Я делаю шаг вперёд-вправо, обвожу его щит и колю подмышку. Что он сделает, Тетраит?

Коротко стриженный каппадокиец, прозвище которого означало «Четырёхкратная честь» и было получено за четыре победы в один день, кончиком деревянного меча лениво почесал свое заросшее щетиной горло и ответил:

— Просто повернёт щит, чтобы прикрыть бок.

— Верно, а вот так вы этому помешаете, — Ферокс прижал своим щитом правую кромку скутума лопоухого тирона к его телу, — ясно?

— Да, наставник.

— Пруденций, поработай с ним. Палемон, чем ты там занят? Покажи им, как опустить щит. Тетраит и вы двое, за мной, — скомандовал доктор.

Палемон, занимавшийся с гопломахами и ретиариями, отвлёкся от своих подопечных, щёлкнул пальцами:

— Книва, ко мне!

К помощнику доктора приблизился молодой германец, обучавшийся, как мирмиллон.

— Целер, работаешь с ним.

Знакомец Палемона по путешествию из Фессалоникеи, вооруженный, как «фракиец» кривым мечом и почти квадратным щитом-пармулой встал перед германцем.

— Сначала медленно.

— Медленный Целер! — хохотнул из-за спин тиронов гопломах Персей, не отвлекаясь от «маятника».

— Поговори мне ещё! — раздался грозный голос Палемона, — тебе отдых не давали!

— Книва, щит выше!

Молодой германец повиновался, принял стойку. Тренировочный скутум, весивший аж полталанта, заметно тяжелее легионерских щитов, прикрывал его от колена до подбородка.

«Фракиец» шагнул вперёд и ударил нижней кромкой пармулы в верхнюю часть умбона на щите противника, увлекая его вниз. Книва скутум не удержал, открыл плечи и Целер мигом обозначил укол в шею.

— Такое провернуть может только «фракиец» против мирмиллона, — объяснял Палемон четверым стоявшим перед ним тиронам, — секуторы и мирмиллоны между собой н арене не встречаются.

— Почему? — спросил один из молодых.

— Римлянам не нравится это зрелище, — объяснил Палемон, — очень уж похоже на гражданскую войну.

— У провокаторов тоже такие большие щиты, — заметил другой тирон, попавший в школу пораньше остальных и косивший под знатока.

— У провокаторов нет умбонов, — возразил Палемон и спросил, — как мирмиллон может держать «фракийца» на расстоянии?

Молодые пожали плечами.

— Книва! Руку со щитом вперёд, щит горизонтально! — распорядился помощник доктора.

Германец повиновался.

— Вот так и стой. Это называется наложение щита.

Палемон тоже взял скутум и повторил позу германца, не давая Целеру приблизиться, смещаясь влево-вправо. Как «фракиец» ни танцевал перед ним, подойти для укола не смог. Тогда он попытался пройти низом, намереваясь подрезать выставленную вперёд левую ногу наставника. Но каким бы стремительным не был рывок Целера, Палемон оказался быстрее. Его скутум рухнул вниз, прикрывая ногу, а меч скользнул по шее гладиатора.

— Вот так. Мирмиллон, секутор и провокатор нижней кромкой щита могут ломать колени и голени. И по ступне можно ударить. Ещё раз.

Они вернулись в прежнюю стойку и вновь Палемон удерживал «фракийца» на расстоянии, вытянув вперёд щит.

Тем временем рука молодого германца, которому никто не велел менять позу, заметно затряслась. А вот скутум Палемона оставался неподвижен весьма продолжительное время, будто держал его не человек, а бронзовая статуя.

Книва скорчил рожу и уронил щит.

— Дохляк, — прокомментировал Палемон, — ну, чего уставились? Все делаем это упражнение! Руку на уровень плеч! Щит горизонтально!

Тироны повиновались.

— Вот так, — Палемон прохаживался вдоль строя, — а теперь усложняем. Выпад левой ногой! И вернуться. И выпад. И раз! И два!

Неподалёку Урс работал сразу двумя щитами, будто крыльями махал.

— Сменили руку! И раз! И два!

— Тройка! — командовал подле столбов Ферокс, — в голову! Сбили вниз! Подмышку! И снова! Одним движением! Не замирать! В голову, сбили, и подмышку! Быстрее! Раз, два, три!

— А теперь, — распорядился Палемон, — щит над головой и вокруг двора кругом! Тридцать кругов и сменить руку! Вперёд!

Отправив тиронов в забег, Палемон вернулся к занятию, от которого его оторвал Ферокс. Несколько гопломахов и ретиариев выполняли «маятник» — перехватив копьё возле тупого конца, совершали махи руками влево-вправо так, чтобы наконечник оставался в одном и том же положении. Работали они в парах. Противник у каждого выполнял обратное упражнение — описывал своим копьём подкову вокруг наконечника напарника. Древки не должны были соприкасаться. Каждое соударение Палемон обещал покарать десятью кругами по двору со щитом над головой. И не с маленькой пармулой, как рассчитывали гопломахи.

Продолжалось это довольно долго, многие парни уже вовсю скрипели зубами.

— Достаточно.

Гладиаторы шумно выдохнули и опёрлись о копья.

— Сил нет?

Гладиаторы закивали.

— Врёте, не устали. Вы просто жопы ленивые, не понимаете, что леность в школе дорого встанет на арене. Берите пример со слонов.

— С каких слонов? — спросил один из гопломахов.

— С обычных, у которых хобот и уши вот такие. Не видали?

— Ну-у… Слоны, они такие… Большие, — неуверенно протянул другой гладиатор.

— И умные, — добавил Палемон, — а ещё ответственные. Слыхал я байку, как нескольких слонов обучали танцевать под кимвалы. А одного наругали, у него плохо получалось. Так он так расстроился, что всю ночь тренировался.

— Правда? — разинул рот от удивления молодой ретиарий.

Палемон усмехнулся. Не ответил. Он сходил к стойке с оружием и вернулся с необычным предметом — скиссором. Тот представлял собой бронзовый цилиндр, куда по локоть просовывалась рука, и оканчивался широким стальным полумесяцем. Редкое, необычное развлечение гораздых на выдумки римлян. Оружие димахера, когда его большей забавы ради выставляли против ретиария. Здоровенная ручища Палемона пролезла внутрь не без труда.

— Вот эта штука, парни, хороша будет против льва.

— Это как? — спросил германец Ретемер.

— Ты же лесной житель, — прищурился Палемон, — а значит охотник. Неужто не догадаешься?

— У нас не водятся львы.

— Зато по арене бродят чуть ли не стадами, — усмехнулся Персей, самый способный из нынешних «мальчиков» Помпония, рудиарий, получивший свободу за доблесть, но вернувшийся на арену в качестве вольнонаёмного ауктората, поскольку иной жизни давно для себя не мыслил.

— Медведи? — спросил Палемон, — волки?

Ретемер пожал плечами.

— Эх ты. Лев, когда прыгнет — подставляешь ему руку со скиссором. Суёшь прямо в пасть, пусть зубы обломает. Ну а сам другой рукой колешь.

— Не знаю, как эти ваши львы, — возразил Ретемер, — но медведь так полоснёт когтищами, мало не покажется. И никакая железяка не спасёт. Зубами он уже труп рвать будет. Чтобы поесть.

— Верно, — поддакнул другой гладиатор, — ну сунешь ты эту штуку льву в пасть, а когти же никуда не денутся. Он лапой башку снести может. А коли примешь его тушу на грудь, так и задавит попросту.

— С другой стороны, — возразил третий, — жить захочешь — не так раскорячишься.

— Сейчас венаторам ни щита, ни шлема, ни маники не дают, — заметил Персей, — одно копьё и вперёд с голой жопой.

— Ну жопу-то прикроют, — хохотнул кто-то, — срама-то они не любят.

— Да по-всякому бывает. При Домициане вон, девок с сиськами голыми выпускали, народ радовать.

— Брехня. Заматывали их.

— Сейчас-то не так, — сказал чёрный, как головёшка эфиоп Карбон.

— При нынешнем цезаре не так, а кто знает, как потом будет?

— Ты доживи сначала до этого «потом».

— Палемон, ты что, решил из нас венаторов сделать? — спросил Персей с явным неудовольствием, — я на такое не подписывался.

— А ты слышал, как одного храброго ретиария Калигула наградил? — прищурился Палемон.

— Нет.

— Тот во время оппугнации одолел двух секуторов, один из которых был любимчиком цезаря. Так тот пожаловал ему свободу, нарёк Геркулесом и повелел всюду носить львиную шкуру. А на арену выпустили льва. Вот мол, и шкура твоя, снимай.

— И что? — спросил Ретемер.

— И всё, — буркнул Палемон, — догадайся сам, что дальше было. Парень после драки, выдохся уже весь.

Гладиаторы потупились.

— Сейчас-то не так, — повторил Карбон неуверенно, — нынешний-то цезарь, говорят, наилучший.

— Ретемер, ну-ка встань против меня.

Германец взял наизготовку копьё. Щита и кинжала у него сейчас не было.

— Вот. Ты — венатор. А я лев.

Послышались смешки. Персей не веселился, поджал губы.

Палемон припал к земле и глухо зарычал. И впрямь будто зверем стал. Льва, правда, на мили слыхать. Здоровяк потише оказался.

Ретемер тоже не смеялся, он со всей серьёзностью смотрел глаза в глаза противнику.

Палемон прыгнул, сбивая в сторону копьё, и нанёс удар в голову сбоку, растопыренными пальцами, согнутыми, будто когти.

Германец из-под «лапы» увернулся, они покатились по песку.

— Неплохо, — Палемон встал и помог подняться гопломаху, — мы ещё отработаем это.

— Зачем? — упрямо повторил вопрос Персей.

— Я же сказал — пригодится.

Он отряхнул песок с туники, потянулся и с усмешкой пробормотал:

— Котом-переростком, однако, быть непросто. Никогда не думал, что придётся изображать этого блохастого.

Боковым зрением Палемон заметил на балконе Помпония. Толстяк поманил его. Помощник доктора направился к господину. Прошёл мимо Ферокса, который собрал вокруг себя тиронов и вещал:

— При обводе сбоку резать хорошо вот здесь.

Деревянный меч коснулся подколенной ямки гладиатора, служившего «болваном», вместо деревянного столба-палуса.

— …и вот здесь, под жопой. Тут крупные жилы. Быстро кровью истечёт.

Рудий ткнулся в край сублигакула.

Палемон вошёл в дом и поднялся на второй этаж.

— Ты чем это занят? — поинтересовался ланиста.

— Разве не видишь? Работаю.

— Я вижу, что ты моих лучших мальчиков пытаешься обучать венации. То есть, на текущий момент лучших, — оговорился ланиста.

— Ну да. И что?

— Палемон, ты дурак? — раздражённо спросил Помпоний, — я никогда не выставлю своих гладиаторов на венацию. Это дно, ты что, не понимаешь? Пусть зверей травят люди Креонта. У него там всякий сброд. А я в своих вкладываю слишком много сил. И денег.

— Цезари любят травлю зверей, — возразил Палемон, — если тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться? Ходят слухи, что в Рим свезли тысячи львов и медведей. Может один из них вот прямо сейчас доедает твоего Гектора. Ты в договоре-то указал, чтобы без венаций?

— Такого не будет никогда, — Помпоний перегнулся через перила и сплюнул, — никогда, слышишь! Там тоже не дураки, чтобы лучших гнобить. Сброда хватает.

— Помпоний, давай ты не будешь мне мешать? Мы договорились — на Нептуналиях посмотрим, как они выступят.

Наставник и ланиста сцепились взглядами. На лице здоровяка появилась тень улыбки. «Мясник» отвернулся и снова сплюнул.

Палемон покосился на солнце. Оно приближалось к зениту.

С самого утра его что-то беспокоило. Нечто необъяснимое, но и совсем не похожее на то чувство в Фессалоникее, когда он нашёл Дарсу. Будто взгляд в спину.

— Я отлучусь ненадолго. До Афанасия.

Помпоний проводил его взглядом.

— И что тебе надо? Свалился на мою голову… Львов он тут изображает…

В последние несколько дней ланисте начало казаться, будто зловредный здоровяк натаскивает его людей вовсе не для венаций.

А для чего?

* * *

День давно вступил в свои права. На смену утренней свежести пришла дневная жара, хоть до полудня было ещё далеко. В эту пору в лавке Афанасия наступило затишье. К счастью для хозяина, временное.

Посетители, которые приходили позавтракать и купить свежего хлеба, уже разошлись. А желающие обедать посытнее ещё не объявлялись. Потому Евдоксия резала лук и морковку для похлёбки, а хозяин неторопливо протирал прилавок, сметал хлебные крошки и пыль.

В термополии сейчас сидели только Палемон и Дарса. Мальчик медленно жевал кусок лепёшки, макая её в молоко под пристальным взглядом Палемона.

В последнее время тот не часто бывал здесь в полдень. Обычно уходил рано утром и возвращался под вечер. Теперь его было совсем не узнать, он носил не эксомиду, как бедный землепашец, а купил добротную одежду и себе, и Дарсе. Сам щеголял в гиматии с тонким тканым узором и мальчика нарядил в хитон с меандром по подолу.

— А ты чего в обед пришёл? — спросил Дарса.

— Да что-то показалось… Решил вот глянуть, как тут дела.

— Да нормально. Как вчера. И позавчера. И третьего дня. Всё тут у нас спокойно, — произнёс Дарса удивлённо, — а что показалось-то?

— Человек тут крутился. Не понравился он мне. Вида такого, знаешь, разбойного. С серьгой в ухе.

— Не видел такого, — проговорил Дарса с набитым ртом.

— На улицу выходил? — строго спросил Палемон.

— Нет.

— Врёшь ведь.

— Да я только за котиком. Там тачку катили, а Ксенофонт не видел. Разлёгся посреди улицы. Чуть не задавили его, а я спас.

— Вот ещё вздор-р-р какой! Не было этого! — произнёс чей-то незнакомый голос.

Дарса от неожиданности вздрогнул, огляделся по сторонам, но никого постороннего не увидел.

Палемон нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

— Ты чего так медленно жуёшь? Голодный же.

— Не могу я быстрее, — виновато сказал Дарса, — не получается.

— Это потому, что долго кормили плохо, — заметил из-за прилавка Афанасий, — теперь вот кусок в горло не идёт. Ничего, всё наладится.

— Да ворон он считает.

— Вовсе и нет, — насупился Дарса.

— Ладно, — Палемон поднялся из-за стола, — пойду я, толстяк там изворчался.

— Да ты не беспокойся, — сказала Евдоксия, помешивая похлёбку, — никто тут чужой не крутился. Здесь во всём квартале только наши живут.

Палемон кивнул и удалился.

Дарса посмотрел ему вслед. Он уже знал, что «наши» для Афанасия и Евдоксии — это такие люди, что, входя в дом, поминают рыбу и крестят пальцем лоб. Об иных горожанах и приезжих обитатели инсулы и лавки отзывались нередко неодобрительно. Особенно об изиаках.

Палемон лоб не крестил, но Евдоксия как-то, в разговоре с племянником, назвала постояльца «хорошим парнем». И добавила;

— Ты с ним поговори как-нибудь.

— Да повода нет, — отмахнулся Афанасий.

Потом они дружно посмотрели на Дарсу, а когда он заметил их взгляды, переменили тему.

Палемон ворочал в пекарне мешки с мукой, как пушинки, и воду таскал от ближайшего фонтана. При этом Евдоксия охала, ахала и норовила его плотнее накормить, а когда он отшучивался и сбегал, переносила благодарность на Дарсу. Именно поэтому мальчик так медленно жевал. Закормила она его.

Дарса слышал, как они обсуждали занятие постояльца. Неодобрительно. Ему было стыдно, это же он проболтался, рассказал Афанасию, что Палемон устроился к Гаю Помпонию. Пекарь поначалу будто даже перепугался.

Потом Афанасий и Евдоксия долго ахали и шептались про «поговорить» и «отмолить». Дарса ничего из их слов не понял.

Палемон по-прежнему оставался загадкой для Дарсы. Кто этот загадочный человек, спасший его от рабства? Тот ничего о себе не рассказывал, не делился планами относительно их будущего. Хоть мальчику не было ещё и десяти лет, но он знал, что не бывает таких добряков, готовых помогать чужим людям за просто так. Все искали какой-то выгоды, хотели награды за добрые дела.

Дарса задумался и не заметил, как на соседний табурет прыгнул кот. Он уставился на Дарсу жёлтыми глазищами, почесал задней лапой себе за ухом, потом раскрыл пасть и громко мяукнул.

— Мяу, — сказал Дарса в ответ.

Ксенофонт фыркнул и распушил хвост. Дарса разглядывал его с удовольствием. Здоровенный кот, а шерсть какая густая! Будто пушной зверь, только и они на лето линяют. А этот мог похвалиться роскошной серой шубой, которая лоснилась и блестела на солнце. Ксенофонта мальчик полюбил с первого взгляда, как только они с Палемоном здесь поселились. Афанасий рассказал, что кот заявился сюда жить в тот же день, что и они.

— Он будто не ко мне пришёл, а к тебе. Смотри, всё вокруг тебя крутится, — посмеивался пекарь.

Дарса отломил веточку от миртового куста, что рос во дворе возле имплювия. Пощекотал кота, почесал его за ухом, а потом принялся водить ею у него перед носом. Кот нехотя стучал по ней лапой. А потом схватил ветку зубами, вырвал из рук Дарсы и унёс в угол. Положил на пол и долго смотрел на неё. Потом потеребил лапой.

Дарса хихикнул.

Кот посмотрел на него, фыркнул и куда-то важно удалился.

Мальчика окликнула Евдоксия, попросила помочь перебрать крупу. Занятый этим делом, он начал раздумывать, какая же всё-таки работа у Палемона, что хозяева так распереживались. Тот ему рассказывал только то, что учит людей драться разным оружием. Поглощённый в размышления, он снова услышал незнакомый голос, хотя и не сразу это осознал.

— Боже мой, какое унижение! — пробормотал некто смущённым тоном.

Дарса обернулся, ища того, кто сказал эти слова. Но вокруг никого не было. Евдоксия помешивала бульон в котелке, Афанасий вовсе стоял спиной к нему и пересчитывал монеты. Ксенофонт сидел на полу, раскорячившись пузом кверху и сосредоточенно вылизывал себя под хвостом. Почувствовав взгляд Дарсы, посмотрел на него и мяукнул.

И в тот же миг мальчик вновь услышал голос:

— За что мне это? В чём я виноват?

Дарса снова огляделся.

Вокруг было тихо, никаких посторонних людей рядом не наблюдалось. А голос будто звучал у Дарсы в голове.

Мальчик снова растерянно огляделся.

Показалось?

Афанасий говорил: «Креститься надо, когда кажется».

Дарса осторожно провёл себе пальцем по лбу. Крест-накрест.

— Это ты зря. Так не следует. Это тебе не игрушки.

— Какие игрушки? — шёпотом спросил Дарса.

— Ну, какие у тебя тут.

— Никаких, — оторопело пробормотал Дарса.

— А дома-то были?

— Д-дома?

Перед его мысленным взором нарисовалась любимая деревянная лошадка с гривой и хвостом из пеньки. Да и то — давно уж не игрушка. Скорее, оберег. Был…

Дарса почувствовал ком в горле.

Кот встал, подошёл к его ногам и потёрся.

— Ну будет тебе. Не плачь.

— Ксенофонт, это ты говоришь? — прошептал Дарса.

Кот посмотрел на него и муркнул.

— Ну-у… Не то, чтобы говорю… Но, в некотором смысле — да.

— Ксенофонт! — Евдоксия отвлеклась от готовки и позвала кота, — иди, молочка налью!

Тот снова потёрся о ноги Дарсы. Мальчик подхватил его за передние лапы и усадил себе на колени.

— Ты?! Не может быть!

— Нежелание доверять сходу чему-то неведомому, это конечно, хорошее качество, — фыркнул голос, — особенно в столь юном возрасте! Вот, смотри. Я чешу ухо правой задней лапой, потом левой! А теперь поцелую тебя.

Ксенофонт выполнил действия в той же последовательности, как и обещал Дарсе неведомый голос. Кот потянулся и ткнулся мокрым холодным носом в нос мальчика.

— Не может быть… — прошептал тот.

— Ну что ты какой трудный! Вот, кручусь вокруг себя три раза, ловлю свой хвост!

Ксенофонт спрыгнул на пол и всё исполнил.

— Но коты и неговорящие так делают, — пробормотал Дарса.

— Ты считать умеешь? Три! Обещал три раза — сделал три. Что тебе ещё показать?

— Ух ты, волшебный кот! — только и смог вымолвить Дарса.

Ксенофонт снова фыркнул.

— Не совсем волшебный. Вернее, не совсем кот. Хотя, это сложно объяснить неподготовленному слушателю. Я надеюсь, ты не против продолжить наше знакомство?

Дарса только кивнул в ответ, слов у него не нашлось, настолько удивительным было происходящее.

— Тогда, юноша, поступим так. Пойдём в твою комнату, побеседуем наедине. Так, встали, поднялись, идём!

Дарса не успел встать с табурета, а кот тут же запрыгнул ему на руки.

— Сделай одолжение, возьми меня с собой. У нашего доброго хозяина слишком большие расстояния между ступеньками. И полно пыли на лестнице, я от неё чихаю.

— Ксенофонт! Молоко! — снова позвала Евдоксия.

— Миску, миску с молоком не забудь, — настойчиво потребовал голос в голове Дарсы, — я как видишь, не могу её донести, у меня лапки!

Кот устроился на плече у Дарсы, обвил хвостом его шею наподобие воротника. Дарса взял миску с молоком, и медленно, стараясь не расплескать его, направился к выходу.

В дверях он едва не столкнулся с молодым мужчиной, который распахнул двери и переступил порог.

— Вот это шейный платок! Красота! Мне бы в Дакии такой пригодился, — сказал он, указывая на кота.

Этого человека Дарса знал. Диоген, тоже постоялец Афанасия. Он поселился в инсуле через несколько дней после них с Палемоном.

И почему-то, столкнувшись со здоровяком впервые, Диоген как-то странно на него посмотрел. Прямо разинув рот от удивления. Да и потом, спустя несколько дней косился подозрительно. Дарса рассказал об этом Палемону, но тот только плечами пожал. Не обратил внимания.

Этот увечный отставной легионер был весьма общителен, словоохотлив, со всеми перезнакомился. Когда вызнал у Дарсы, что тот из Дакии и был рабом, смутился. Мальчик потом спросил у Афанасия, чего это он, а пекарь объяснил, что руку ветеран потерял как раз в Дакии.

Дарса на него разозлился и теперь избегал. Потому, едва увидев, ускорился, прошмыгнул мимо и стремглав взлетел по лестнице на третий этаж.

— Ну, что юноша, давай тепер-р-рь познакомимся в спокойной обстановке, без свидетелей, — сказал кот.

Говорил он медленно, растягивая некоторые звуки.

— Я Дарса, сын Сирма, — представился мальчик. Он решил, что нечего скрывать своё имя от волшебного кота.

Кот прогнулся, вытянул вперёд передние лапы, задрал кверху пушистую задницу и распушил хвост. Очевидно, это означало церемонный поклон.

— А как тебя зовут? — спросил мальчик.

— Моё настоящее имя слишком значимо, чтобы его произносить. По крайней мере до тех пор, пока мы не познакомимся ближе. Зови меня, как и все в этом доме. Признаться, это даже льстит.

— Почему?

— Ты не слышал о Ксенофонте? — фыркнул кот.

— Нет. Он чем-то знаменит?

— Он не слышал! — кот демонстративно повернулся в профиль, — с кем приходится работать!

— Прости меня, пожалуйста, — смутился Дарса, — я правда не знаю.

— Хорошо, — сменил гнев на милость кот, — сказать по правде, что сей муж, чьё имя я ныне ношу, хотя и знаменит служением Клио, но по сути своей скорее ближе к твоему соседу. Такой же солдафон.

— Какому соседу? — не понял Дарса.

— Этому однорукому легионеру Луцию.

— Ты его знаешь?

— Я знаю всех здешних обитателей. Должен признаться, Луцию я в некоторой степени завидую.

— Почему?

— Видишь ли, моя нынешняя служба несколько… претит моей натуре. Я как-то оказался не готов к вот этому всему.

— К чему? — спросил Дарса, но кот, то ли не расслышал, то ли не пожелал ответить, продолжил разглагольствовать.

— По мне бы тихое спокойное местечко, среди книг, в приятной компании собеседников, способных по достоинству оценить душу скромного философа. Но увы… Видать, тот, кто ещё вчера маршировал в строю дуболомов с тремя мыслями в голове, оказался достойнее. Я несколько разочарован, Дарса.

— Твоя служба… Что это за служба?

— Я, некоторым образом, епископ. Прошу любить и жаловать. Сандалиями не гонять и не наступать на хвост.

— Епископ? Это, вроде бы, тот, кто смотрит? — нахмурился Дарса, припоминая значение слова, не так уж часто слышанного.

— Да. Я приставлен сюда присматривать. Приглядывать.

— Присматривать? За кем?

— За тобой, Дарса. За тобой.