Волки II. Дети ночи

Глава XXXI. Актеон

День, десятый перед сентябрьскими календами, когда подошёл к концу период сильнейшей жары, начавшийся с почитания Нептуна, был посвящён Вулкану. По утру юноши бегом дважды пронесли факелы через весь город по Эгнатиевой дороге. Затем в театре жрецы зажгли священный огонь и пожертвовали богу свежепойманную рыбу, опустошив несколько внушительных корзин. Пламя пожрало рыб вместо людей, Вулкан насытился. Добавило ему удовлетворения заклание телёнка и кабана. Так повелел поступать Домициан, дабы бог огня больше не насылал на род людской бедствий, подобных Великому пожару Рима.

Ну а вскоре после полудня весь город потянулся к театру, ибо там должны были начаться Игры.

Публика уже на треть заполнила трибуны, театральную кавею, когда в левом пароде появилась процессия важных господ. Впереди шли одиннадцать ликторов с пучками фасций и вложенными в них топорами. Следом шествовал проконсул Македонии Аррунций Клавдиан. Вёл его едва ли не под руку дуумвир и мунерарий Вибий Флор, и в том, что вошли они именно через левый парод был заложен особый смысл, ведь именно здесь проходят актёры, изображавшие персонажей, что по сюжету прибыли издалека, тогда как через правый входят «местные».

Флор вещал и водил рукой, показывал театр и, очевидно, похвалялся своими трудами по его перестройке. Клавдиан благодушно кивал, изображая восхищение. Любовался статуями на скене.

— А зачем забор? — удивился проконсул, увидев деревянную стену высотой в полтора человеческих роста, отделявшую ряды зрителей от круглой орхестры.

— Собираемся устраивать венации, — важно заявил Флор, — конечно, для зверей надо бы сделать отдельные выходы. Подземные. Пока их нет. Но я думаю, что с благословения цезаря, а также твоего, проконсул, мы сможем заняться этим строительством в ближайшем будущем.

Он наклонился ближе к Клавдиану и шёпотом, интригующе закатывая глаза, добавил:

— Кстати, мы решили немного забежать вперёд, тебя ожидают приятные неожиданности.

— Что ж, посмотрим, посмотрим, — улыбнулся Клавдиан.

Они прошли на центральные места. Нижние сиденья располагались на высоте в пять футов над орхестрой, вровень с проскением, но ограждение поставили выше, так, что зрителям на этих местах ничего не было бы видно, поэтому три первых ряда каменных скамей оставили пустыми. Проконсул, оба дуумвира, эдилы и многочисленная свита всех этих почтенных персон расселись на четвёртом ряду. За ними места занимали зрители по убывающей достатка и достоинства.

Филадельф покрутил головой и увидел Помпония. Ланиста выглядел недовольным. Ещё бы, его, коренного жителя города на сей раз обошли в пользу треклятого Креонта. Впрочем, Помпоний изо всех сил старался сохранять достоинство, а вот тощий Секст Юлий напротив, суетился, бегал по орхестре, чего-то орал своему доктору и рабам. Публий Гостилий попробовал представить на его месте толстяка Помпония и усмехнулся. Это было бы зрелище куда занятнее предстоящего.

Впрочем, изложенный Креонтом план представления впечатлял. Пожалуй, в Филиппах давно такого не было. Есть чем гордиться, ведь организовал его он, эдил Гостилий.

Подумав об этом, Филадельф увидел Флора и поднявшееся было настроение сразу испортилось. Конечно, всю славу себе заберёт дуумвир, именно его будут помнить, как мунерария, устроителя игр. Вся суета на эдиле, но тряхнул мошной не он.

Помпоний, несмотря на кислую рожу, выглядел спокойным. Не знает, что собрался представить Креонт? Или уверен, что тому не удастся впечатлить горожан? Филадельфу вдруг стало жаль толстяка. Думает, что выторговал себе лучшие бои и урвал предстоящие Римские игры, а не получится ли так, что именно открытие нынешних Вулканалий будут обсуждать несколько месяцев кряду, мигом позабыв бодрую резню мальчиков Помпония?

В театре появились Ферокс и Палемон. Доктор, как всегда, невозмутим. А вот его помощник сегодня был мрачный и какой-то дёрганный. Глаза бегали по сторонам.

— Помпоний, мне незачем здесь сейчас находиться, — обратился к ланисте Палемон, — давай, я уйду?

— Ещё чего? — удивился толстяк, — после полудня будут биться Ретемер и Пруденций. Будешь наблюдать, как миленький. Первейшая задача доктора — смотреть на плоды своих трудов.

— У меня срочные дела.

— Никаких срочных дел у тебя сегодня нет, — набычился ланиста, — ты обязан присутствовать на всех Играх. Мы договорились. И ты, помниться, даже сам это особо оговорил.

— Обстоятельства изменились. Мои выступят после полудня. Давай, я до этого времени уйду.

— Нет. Если уйдёшь — наш договор расторгнут.

Палемон в сердцах сплюнул. Повернулся к Фероксу. Тот сложил руки на груди, давая понять, что без конфликта помощнику уйти не получится.

— Я не понимаю, чего ты упираешься.

— Креонт что-то задумал, — ответил Помпоний, — мне шепнули, что, вроде, какое-то коварство. Надо следить в оба, вовремя распознать и пресечь.

— Да что тут можно задумать… — пробормотал Палемон, — пары согласованы. Всё оговорено давно.

Он сейчас будто на иголках подпрыгивал. Миррина очнулась и по речи вроде прежняя, хотя выглядит, как после тяжёлой болезни. Слаба, измучена. Первое, что смогла произнести:

— Мамочка, где Луций?

Софроника, «мамочка», даже растрогалась, чего за ней, насколько Палемон её знал, не водилось. Кот, чувствуя себя героем дня, вернее ночи, вышагивал, задрав хвост, как триумфатор в Риме. При этом извергал из себя потоки похвальбы (которую слышали лишь трое). Был затискан и заглажен Дарсой.

Афанасий накормил Миррину с ложечки похлёбкой, хлопотала вокруг неё и Евдоксия. Девушка пришла в себя, всех узнала. Но что с ней произошло — не помнила. Ксенофонт авторитетно заявил, что всё зло изгнано. Вместе с воспоминаниями о нём. Не стоит беспокоиться об этом. Палемон с ним не согласился, но спорить не стал.

Афанасий всё утро молился и взгляд у него был столь торжественный, ликующий, что Палемон понял — пекарь уверен — это самое зло, кем или чем бы оно ни было, изгнано молитвой Дарсы. Которой именно он, Афанасий, мальчика и обучил.

А вот с Софроникой творилось неладное. Она была бледна и измучена. И только Палемон с Ксенофонтом понимали, что происходит. Кот даже уши прижал. Вдова ушла к себе домой.

Излечение Миррины душевного спокойствия никому (кроме, разве что, пекаря) не принесло. Потому что тёмные никуда не делись. И, самое главное, опять исчез Диоген. Никто не заметил, когда он ушёл. В доме Софроники его не оказалось. И у Калвентия тоже. И вообще непонятно, где искать. Потому Палемон и нервничал.

А Помпонию на его переживания и метания плевать. Договаривались — исполняй всё в точности.

На Вулканалии ланиста выставил Целера, Персея, Пруденция и Ретемера. Книва и Карбон тоже торчали здесь, возле театра. На подхвате. Кроме того, молодые должны всегда наблюдать за боями. Учиться.

Поток горожан постепенно сходил на нет. Стража первоначально сдерживала и сортировала толпу, дабы самые хорошие места заняли лучшие люди, но теперь уже пускали всех и среди входивших было немало женщин, для которых места остались лишь на самых верхних скамьях кавеи, а также мальчишек. Палемон довольно рассеянно скользил глазами по лицам, как вдруг встрепенулся. Увидел Дарсу. Мальчик тоже его заметил и попытался улизнуть, но был мгновенно пойман.

— Ты как сюда прошмыгнул? Я же запретил тебе приходить!

Дарса опустил глаза. Конечно же, раскаивается не за нарушенный запрет, а потому что попался. Палемон поднял взгляд и увидел спешащего Афанасия.

— Сбежал он от меня, — виновато развёл руками пекарь.

Он развернул к себе мальчика и принялся ему сердито выговаривать:

— Дарса, как ты мог? Разве ты забыл, что я говорил тебе об этих богомерзких зрелищах?

— Не забыл… — буркнул мальчик, — просто, дядя Афанасий, я… Просто меня как будто тянуло что-то сюда. Я даже не хотел, а оно тащит.

— Недостойное любопытство это называется, — заявил пекарь, — смотреть на мерзостные языческие игрища с убийствами душе противно, даже если казнят тут преступников. Грех сие больший, нежели чревоугодие. Зрелища сии есть противны Господу. Пойдём домой.

— Нет! — энергично замотал головой Дарса, — я не хочу!

— Хочешь смотреть на эту мерзость?! — поразился Афанасий, — разве не рассказывал я тебе, сколько братьев и сестёр наших во Христе погубили язычники, затравив насмерть зверьми?

— Нет, я не смотреть… Я не буду смотреть! Просто… Мне нужно быть здесь! Я чувствую… Что-то. Я не знаю, как сказать…

— Чувствуешь? — Палемон нахмурился и посмотрел на Афанасия.

— Что? — удивился тот.

Палемон задумчиво мотнул головой. Помолчал.

Стражники закрыли проходы в театр. Теперь по пародам могли пройти только участники представления.

— Пошли скорее, — Афанасий потащил мальчика к выходу.

— Стой! — сказал вдруг Палемон, — идите-ка вон туда и там сидите.

Он указал на одну из дверей скены.

— Ты хочешь, чтобы я тоже смотрел на это богопротивное попрание заповедей Господних? — удивился Афанасий.

— Да не смотри, не заставляю. Просто побудь с Дарсой, за ним присмотри.

— А ему тут зачем быть?

— Я не уверен, — мотнул головой Палемон, — но тоже чувствую что-то… такое. Важное. Должно случиться.

— И это «что-то» связано…

— Да, парня ведь не зря нечто сюда тащит, что он и сам объяснить не может. Уж точно не праздное любопытство.

— Ну… хорошо, — медленно и неуверенно ответил Афанасий.

— Идите.

Они прошли в указанную Палемоном дверь. Сам доктор ещё раз осмотрелся, но так и не увидел ничего необычного. Публика рассаживалась по местам, галдела, предвкушая зрелище.

Филадельф, коему по жребию выпало произнести речь, вышел в центр орхестры. Он волновался, ибо не мог не признать — коллега Инсумений поистине блеснул бы красноречием, а его, Публия Гостилия, уберегли бы боги от внезапного заикания в сей торжественный момент. А ведь он так хотел его. Но всякий раз, когда выпадала возможность проявить себя перед всем городом, язык сковывало предательское оцепенение.

Взревели буцины, взывая к тишине. Эдил поднял руку и заговорил:

— Граждане! Ныне, в день Вулкана, щедростью дуумвира Гая Вибия Флора, благоволением и милостью проконсула Марка Аррунция Клавдиана приготовили мы для вас небывалое зрелище! Раскройте глаза ваши и не говорите, что не видели! Секст Юлий Креонт представляет вам эпическое действо, поставленное на стихи достопочтенного Публия Овидия Назона!

Публика затаила дыхание. Эдил выдержал паузу и вопросил у дуумвира:

— Можем ли мы начать?

Флор покосился на Клавдиана. Тот с улыбкой едва заметно кивнул. Дуумвир взмахнул рукой.

— Начинайте! — возвестил Филадельф и быстрым шагом удалился с орхестры на своё место.

Засвистели флейты. Зазвенели кимвалы. Застучали тимпаны. На проскении появился актёр Хрисогон Митиленский с кифарой, ударил плектром по струнам и под их ритмичный звон запел мощным низким голосом:

Был там дол, что сосной и острым порос кипарисом,

Звался Гаргафией он, — подпоясанной роща Дианы;

В самой его глубине скрывалась лесная пещера, –

Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству

Дивно природа сама. Из турфов лёгких и пемзы,

Там находимой, она возвела этот свод первозданный,

Справа рокочет ручей, неглубокий, с прозрачной водою,

Свежей травой окаймлён по просторным краям водоёма.

Там-то богиня лесов, утомясь от охоты, обычно

Девичье тело своё обливала текучею влагой.

На орхестру из правого парода вышла, грациозно ступая, высокая женщина, закутанная в необычное одеяние из множества шафрановых лент. На голове её сверкала золотая диадема, а в руке женщина держала лук со снятой тетивой. Вокруг женщины завертелся хоровод из двух десятков обнажённых девушек с распущенными волосами.

Женщина закружилась в танце, скрытая гибкими загорелыми телами и над ними начали взлетать разбрасываемые во все стороны ленты.

Толпа возбуждённо заревела, осознав, что происходит.

Только в пещеру пришла, одной отдала она нимфе –

Оруженосице — дрот и колчан с ненатянутым луком.

Руки другая из них подставила снятой одежде,

Две разували её; а, всех искусней, Крокала,

Дочь Исмена-реки, ей волосы, павшие вольно,

Вновь собирала узлом, — хоть сама волоса распустила.

Черпают воду меж тем Нефела, Гиала, Ранида,

Псека, Фиала и льют в большие и ёмкие урны.

У некоторых девушек в руках были небольшие кувшины, и они начали кропить водой свою предводительницу. Та же, под одобрительный и восторженный рёв толпы, кружась и взлетая над плитами орхестры, будто весила легче пёрышка, полностью избавилась он шафрановых лент и осталась почти обнажённой. Только от золотого пояска ниспадали спереди и сзади полосы тончайшего пурпурного египетского льна. Да и он ничего не скрывал, когда женщина кружилась. Её кожа, умащенная маслом, сверкала подобно золоту.

— Диана! Диана! — раздались крики, — Артемида!

Кое-кому не понравилось.

— Срамота! Надень строфий, дура!

Ревнителей строгой старины, однако, нашлось немного даже среди римлян. Толпа ревела.

Хоровод девушек расширился и на обозрение всему театру предстала богиня. Её роль играла Алектора.

— Хорошо! — цокнул языком Клавдиан.

— Но это не главное блюдо! — сообщил ему Флор.

— А-ле-кто-ра! — скандировала толпа.

— Жги!

— Прикройся, шлюха! — пытался перекричать бурю мужского восторга хор женских голосов с верхних рядов.

— Смело, Публий, — обратился к Филадельфу один из декурионов, — я на мгновение подумал, что сейчас тебя разорвут. Не припоминаю такого изысканного разврата в театре.

— Смотри, всем нравится, — улыбался эдил.

— Не знаю, как всем, но моя жена сегодня выест мне весь мозг за то, что я пялился на этот цветник.

— Надо было ощипать курицу. Отправить её совсем голой, — посетовал Филадельф, — этот шафран, пурпур, ужасные убытки. Креонт, мерзавец, по сути, ощипал меня, вместо Алекторы.

Хрисогон меж тем пел:

Стала себя обливать привычной Титания влагой,

Кадма же внук между тем, труды вполовину покончив,

Шагом бесцельным бредя по ему незнакомой дубраве,

В кущу богини пришёл: так судьбы его направляли.

Из левого парода лорарии вытолкнули на орхестру юношу. Был он совершенно голым, натёртым маслом, как и богиня. На голове белокурый завитый парик, в руке изогнутая палка с верёвкой, изображавшая лук. Имелась и «стрела» — тростинка. Стрелять по сюжету ему явно не планировалось.

— Это кто? — спросил проконсул, — случайно не Актеон?

— Он самый! — улыбнулся дуумвир.

— Прекрасная задумка! — оценил Клавдиан, — и как отменно сложён! Кто он, какой-то актёр или мим?

— Нет, ты будешь немало удивлён, почтенный Аррунций, но это преступник, назначенный казни. Душегуб, на счету коего немало жизней.

— Этакий юнец? — удивился Клавдиан, — ему же лет шестнадцать.

Он ошибся на год.

— Диана и Актеон! — проговорил кто-то из свиты проконсула, — что же, сейчас будут собаки?

— Олень! — с воодушевлением ответил другой голос, — он должен превратиться в оленя!

— Как же они это проделают? — заинтересовался проконсул.

Вибий Флор улыбался, сейчас он напоминал кота, обожравшегося сметаны. Поистине, представление обещало выйти исключительно удачным. Клавдиан впечатлился.

«Актеон» двигался странно, как будто пьяный. Девушки кружились вокруг него, а он тупо поворачивался на месте, увлекаемый их руками. Перед его взором всё плыло, будто в раскалённом мареве, кружилась разноцветная метель. Он неловко раскидывал руки в стороны, пытаясь отталкивать «нимф», чьи ладони скользили по его коже. Тимпаны отбивали оргиастический ритм, будто в театре творились Вакханалии.

Хрисогон, сам будто в трансе, бил плектром по струнам и самозабвенно пел:

Только вошёл он под свод орошённой ручьями пещеры,

Нимфы, лишь их увидал мужчина, — как были нагими, –

Бить себя начали в грудь и своим неожиданным воплем

Рощу наполнили всю и, кругом столпившись, Диану

Телом прикрыли своим. Однако же ростом богиня

Выше сопутниц была и меж них главой выступала, –

Отсвет бывает какой у облака, если, ударив,

Солнце окрасит его, какой у Авроры румянец, –

Цвет лица у застигнутой был без одежды Дианы.

Палемон одним из первых догадался, что парня чем-то опоили. Но было тут что-то ещё. Нечто знакомое. Не так давно он уже чувствовал подобное. С Дарсой.

С Дарсой?!

— Бергей! — резанул по ушам пронзительный крик, — это же Бергей! Бергей!

Палемон резко обернулся в сторону скены. Мальчишка выскочил из двери и стрелой рванулся к брату. Афанасий опять не успел совладать с такой прытью. Дарсу перехватил один из лорариев. Тот отчаянно брыкался. Палемон подскочил и вырвал мальчика из рук лорария, потащил обратно к скене.

— Что ты творишь!

— Это Берге-е-ей! — в голос ревел Дарса.

Большинство зрителей отвлеклись на них. Клавдиан нахмурился, Флор метнул гневный взгляд в сторону Филадельфа, тот заскрипел зубами с досады.

Впрочем, заминки никакой не случилось, на орхестре начиналось самое интересное.

Дарса колотил Палемона кулаками. Тот втолкнул его обратно в комнату, где мальчик сидел ранее.

— Это Бергей, Бергей…

Палемон обернулся.

«Нимфы» подтолкнули «Актеона» к Алекторе и та, встав перед юношей в горделивую позу владычицы, указала пальцем, дескать, «пусть падёт ниц».

Девушки поставили юношу на колени. Бергей не сопротивлялся, он по-прежнему почти ничего не соображал, ибо привезли его в Филиппы в тесной закрытой клетке, а перед представлением насильно напоили какой-то дрянью. У него кружилась голова, сердце бешено колотилось.

Но хоть и тесно кругом её нимф толпа обступала,

Боком, однако ж, она обратилась, назад отвернула

Лик; хотела сперва схватить свои быстрые стрелы,

Но почерпнула воды, что была под рукой, и мужское

Ею лицо обдала и, кропя ему влагой возмездья

Кудри, добавила так, предрекая грядущее горе:

«Ныне рассказывай, как ты меня без покрова увидел,

Ежели сможешь о том рассказать!» Ему окропила

Лоб и рога придала живущего долго оленя;

Шею вширь раздала, ушей заострила верхушки,

Кисти в копыта ему превратила, а руки — в оленьи

Длинные ноги, всего же покрыла пятнистою шерстью,

В нем возбудила и страх. Убегает герой Автоноин

И удивляется сам своему столь резвому бегу.

У «нимф» в руках откуда-то появилась оленья шкура с головой и рогами. Очевидно, до поры её укрывали в ящике под забором. Шкуру набросили на плечи юноше, рывком поставили его на ноги, раскрутили.

— Смотри, олень!

— Рога, глядите, рога!

«Нимфы» подхватили «Диану», она распласталась на их вытянутых руках и вся процессия, будто земли не касаясь, обогнула орхестру и скрылась в правом пароде.

Флейты, кифара и кимвалы мгновенно смолкли. Только тимпаны продолжали отбивать ритм, он всё ускорялся.

Только, однако, себя в отраженье с рогами увидел, –

«Горе мне!» — молвить хотел, но его не послушался голос.

Он застонал. Был голос как стон. Не его покатились

Слезы из глаз. Лишь одна оставалась душа его прежней!

Что было делать? Домой возвратиться под царскую кровлю?

Или скрываться в лесу? Там стыд, тут ужас помехой.

Он колебался, а псы увидали: Меламп поначалу,

Чуткий с ним Ихнобат знак первый подали лаем, –

Кносский пес Ихнобат и Меламп породы спартанской, –

Тотчас бросаются все, быстрей, чем порывистый ветер…

— Глядите!

В голове Палемона мысли неслись бешеным галопом. Хватать Бергея и бежать? Придётся пробиваться через целую толпу стражи и лорариев. Что-то нагнали их необычно много, ведь бои будут позже.

Зачем их тут столько?

Из левого парода на орхестру дюжина лорариев вывела свору собак. Это были лаконские псы, из породы, кою веками натаскивали в охоте на кабанов. А этих натравливали на человека.

Палемон с ужасом увидел, что к оленьей шкуре Бергея привязано несколько кусков сырого мяса.

Псы зашлись в неистовом лае, рвались с поводков. Лорарии едва сдерживали их. Глаза собак безумно метались по трибунам.

— Куси! — возбуждённо орала толпа, — рви!

Долго других исчислять. До добычи жадная стая

Через утёсы, скалы и камней недоступные глыбы,

Путь хоть и труден, пути хоть и нет, преследуют зверя…

Старший лорариев вопросительно взглянул на Филадельфа. Тот взмахнул рукой. И псы освободились…

«Я Актеон! Своего признайте во мне господина!» –

Выразить мысли — нет слов. Оглашается лаяньем воздух.

Первый из псов Меланхет ему спину терзает, за ним же

Тотчас и Теридамад; висит на плече Орезитроф…

— Куси!

Палемон зарычал, рванулся с места, но почти сразу споткнулся.

Произошло нечто необъяснимое.

Псы лаяли, брызжа слюной… На зрителей. А Бергея не трогали. Более того, оббегали стороной на полусогнутых, поджав хвосты и скулили.

— Что? — обмер Палемон.

Бергей упал на колени, поднёс ладони к лицу. С ними что-то происходило. Палемон видел, как вытягиваются ногти, пальцы, странно скрючиваясь. Мышцы набухали на глазах, будто почки по весне. Юноша вскинул голову к небу и страшно закричал. Оленья шкура с него слетела и стало видно — что-то происходит с его лицом, оно вытягивается.

— А-а-а!!! — неожиданно заверещал Креонт, — убейте! Убейте его!

Конфектор, чьими обязанностями было добивание раненных зверей, бросился на Бергея с копьём, тот увернулся и… голой рукой пробил ему грудь. Вырвал сердце.

Публика заорала от ужаса. Зрители повскакивали с мест и, давя друг друга, ломанулись к выходу. Псы, испуганно скуля, бросились врассыпную.

— Убе-е-ейте! — визжал Креонт.

— Помпоний! — Филадельф, белый, как мел, проталкивался к ланисте.

Тот, тряся от ужаса всеми своими подбородками, отчаянно звал Палемона, Ферокса и других.

Палемон рванулся с места и сбил с ног ещё одного лорария, вооружённого острым крюком. Схватился с другими, расшвыривая их играючи.

Сразу несколько служителей арены, стражников и гладиаторов Помпония, которых спешно выпустил Ферокс, бросились на Бергея, но взять того, похоже, уже было невозможно.

Он извергал из груди леденящий кровь рёв и метался по орхестре, убивая всех, кто попался под руку. Голыми руками. Хотя теперь они были снабжены внушительными когтями, полосовавшими плоть не хуже меча.

Бергей вытянулся на полголовы, раздался в плечах, но полное превращение ещё не произошло. Или так и не произошло. Он всё ещё был похож на человека лицом. Вернее, на чудовищную пародию на человека. Надбровные дуги изрядно увеличились, а челюсти подались вперёд. Шерсть проступила только на груди, спине, плечах и ногах.

На него напрыгнул Целер, но самый быстрый из бойцов Помпония безнадёжно проигрывал в скорости тому существу, что металось по орхестре. Миг, и гладиатор покатился по каменным плитам, зажимая распоротый когтями живот.

Бергей точно также вскрыл и массивное брюхо Урса, а у Карбона отобрал меч, сломав тому руку. Ещё через пару мгновений оборотень стал обладателем уже двух мечей и закружился в танце, не подпуская к себе гладиаторов. Он двигался с невероятной быстротой.

Палемон замер в нерешительности. Определённо, сейчас спасать нужно было не Бергея, а гладиаторов.

Пруденций не выдержал первым, показал оборотню спину и бросился к страже.

— Пустите!

Ему удалось полоснуть мечом одного из римлян, но двое других насадили его на копья. Следующим бросился спасаться Книва, с тем же результатом. Оборотень снёс голову Персею и рассёк бедро Ретемеру. Под ногами бойцов верещал Карбон, пока полуволк походя не размозжил ему череп ногой.

В кавее образовалась страшная давка. Ликторы проконсула, спасая господина, расталкивали и даже рубили длинными топорами всех, кто оказался на пути — мужчин, женщин и детей, без разбору. Помпоний не смог бежать, его уронили. Падая, он задавил своей тушей кого-то из зрителей, а теперь сам хрипел под ногами.

— Спасайте проконсула!

В Филиппах не было вомитория, и бегство толпы мгновенно превратилось в массовое убийство. Счёт жертв уже пошёл на десятки.

Тем временем оборотень расправился со всеми противниками. Впрочем, большая их часть просто разбежалась.

Теперь на орхестре против него остался лишь один человек.

Палемон.

Он вытащил с орхестры тяжелораненного Ретемера, единственного из своих бойцов, кто ещё был жив. Возле проскения сидел на каменных плитах бледный Ферокс, прижимал к располосованной когтями груди сломанную руку. И перелом-то скверный, кости торчат.

Палемон усадил рядом Ретемера. Подскочил Афанасий.

— Вытащи их, друг… — прохрипел Палемон, — и потом можешь окунать меня, куда угодно.

Он подобрал с земли чей-то сорванный плащ. Выпрямился. Осмотрелся.

«Где Дарса?»

Оборотень угрожающе зарычал.

— Что-то с тобой не так, парень, — хмуро сказал Палемон, — какой-то ты не настоящий волк.

Он начал движение по кругу, занимая лучшую позицию, так, чтобы солнце било оборотню в глаза. При этом наматывал плащ на левую руку.

Ликантроп, рыча, поворачивался вслед, но в атаку не бросался.

— Станцуем? — предложил Палемон.

«Резать тебя нельзя, но как-то повязать придётся».

Оборотень подобрался, готовясь к прыжку.

— Бергей! Не тронь его!

Оборотень обернулся на голос. На проскении стоял Дарса.