Волки II. Дети ночи

Глава XII. Друзья Рима

Апул, провинция Дакия

— Не бычи на меня, Тит! — защищался пекуарий, пятясь от закипающего Лонгина.

— Децим, я с тобой спокойно разговариваю, — отвечал Тит Флавий, заслуженный ветеран-отставник и всеми уважаемый декурион канабы, — и ты не верещи. Отдай шесть моих свиней и разойдёмся, как в море корабли.

— Не положено!

— Что ты несёшь? Я тебя уже дважды носом ткнул в договор. Вот, вполне ясно сказано — десятая доля.

— Шесть Тит! Здесь сказано шесть от шестидесяти!

— Ну а я о чём? Десятая доля и есть. Или ты, Децим, не умеешь считать?

— Нет тут никаких долей! Ты получаешь шесть свиней, если в легион доставят шестьдесят! А доставили пятьдесят!

Тит вздохнул.

— Ну хорошо. Пусть пять.

— Ничего подобного! По договору легион получает пятьдесят четыре свиньи. Но раз доставили пятьдесят, то легион нужного числа не получил. Стало быть, и ты ничего не получишь!

— Где?! Где это написано? — зарычал Тит, поднеся к самому носу пекуария вощёную табличку.

— Отвали от меня! — опасливо отпрыгнул от декуриона хранитель хрюкающего легионного довольствия, а также бекающего, мекающего и гогочущего, — не положено! И так шикарно живёте! Вас там сколько? Хер, да маленько, а целую десятую долю вынь да положь! А тут, между прочим, не только парням в кашу, но ещё и Геркулесу, и Нептуну, и Вулкану!

— А нам не надо Геркулесу, да? И до Нептуналий месяц почти. Новых пригонят.

— Иди к квестору, Тит! С ним препирайся. Можешь ещё с Аполлинарием поругаться. А я человек маленький. Не положено!

Тут к выходу загончика подошли два вчерашних тирона с вёдрами, полными свинского дерьма и Тит Флавий, поморщившись, ретировался.

— Геркулесу, как же… — проворчал он себе под нос, — хвост с ушами. А окорок Аполлинарий будет жрать…

Лонгин сплюнул с досады и побрёл в сторону квестория. Лагерь уже на треть оделся в кирпич и тёсанный камень, а главные здания, принципий, преторий и квесторий были закончены ещё раньше крепостных стен.

Вокруг, как обычно, жизнь била ключом. Маршировали на работы легионеры, командовали центурионы. Меж деревянных бараков распространялся знакомый запах солдатской похлёбки. Особенно необычно пахло возле валетудинария, рядом с ним прямо под открытым небом пара иммунов варили «тинктуру» и головокружительная смесь ароматов — лавр, шафран, перец, финики и греческое сдобренное смолой вино — натурально валила с ног.

Лонгин сглотнул и поморщился. В его воспоминаниях запахи валетудинария никак не получалось связать с этим питьём. Где только парни ингридиенты достали? Чай не тёплые юга. В какой-нибудь там Сирии, у Шестого Железного, с этим нет никаких затруднений, а тут поди найди. Здешнее лето друг императора, мавретанец Лузий Квиет называл «зеленой зимой».

Возле Десятинных ворот мычала и хрюкала не доставшаяся Титу скотина. Он снова горестно вздохнул.

Декурионом канабы его избрали единогласно. Здесь, в Апуле, осталось полторы сотни отставников, ожидавших выделения земли. Ещё столько же разъехалось. Некоторые взяли деньгами. Кто-то дал на лапу начальникам, чтобы поспособствовали ускорению сего процесса. Иные за годы службы обзавелись патронами и те похлопотали за своих клиентов.

Патрон имелся и у Тита, да ещё такой, о каком только мечтать можно. Сам пропретор Публий Элий Адриан, ныне наместник в Нижней Паннонии. Возвратившись из успешного похода на север, он позвал Лонгина с собой, и Тит некоторое время колебался. На весы, где он взвешивал «уехать» и «остаться» легло и письмо от старого друга, Квинта Турбона, примипила во Втором Вспомогательном. Легион этот как раз в Паннонии стоял и Квинт звал Лонгина к себе. Аквинк, конечно, не так уж и близко от малой родины декуриона, но всё же и не сравнится с этой дырой.

Но Тит остался. Из-за Меды. Потому что решил для себя — если увезёт её на чужбину, то никогда не проломит стену отчуждения, недоверия и временами, как ему казалось, тщательно скрываемой ненависти.

Они поселились здесь, в Апуле. Марциал предлагал переехать хотя бы в Колонию Ульпию. Сам он теперь нёс службу там, в резиденции проконсула Децима Скавриана. Время от времени наезжал в Апул.

Лонгин колебался, постепенно склоняясь к идее согласиться с Гаем Целием. Свой дом в канабе он не спешил как следует обживать. Несколько раз спросил жену, хорошо ли ей здесь. Она неизменно отвечала «Да». Прошло полгода с того дня, как она… досталась ему. И до сих пор по большей части говорила лишь «да» и «нет».

Тит первое время не знал, как вести себя, как с ней обращаться. До самого конца зимы они спали раздельно и Лонгин опасался, что ночью она его зарежет. Пришлось набить морды паре насмешников, что, подглядывая за их семейной жизнью, которую не очень-то скроешь в маленьком городке, советовали ему входить к жёнушке в панцире и со щитом. Зубаскалы предлагали себя в качестве контуберналов. Прикроем, мол, со спины. Или, скорее, наоборот — отвлечём волчицу, а ты ей под хвост и задвинешь.

Отделав их по-свойски и выпустив пар, Тит Флавий почувствовал себя увереннее. Оказалось, что он вполне ещё это может — успешно бить морды. Раны, которыми его наградила проклятая тварь, зажили. И даже мелькнула мысль вернуться на службу. Но он её сразу отмёл, ведь, весьма вероятно, пришлось бы расстаться с Медой.

Только ближе к весне он, наконец, решился. Выпил для храбрости, ночью стащил с жены одеяло, задрал её рубаху до пупа и навалился сверху. Она не сопротивлялась. Он был уверен, что станет действовать нежно, но, как видно, едва владел собой, пыхтел и даже глухо рычал. Она прерывисто дышала. В какой-то момент ему показалось, что она отвечает, подаётся навстречу. И от этого у него будто крылья выросли.

Позже, прежде чем блаженно захрапеть, он думал, что, верно нет этой ночью во всей Ойкумене человека счастливее. И, конечно, не видел, как она размазывала по щекам слёзы.

Но отныне они спали вместе. Шли дни. Растаяли снега. Лонгин надеялся, что весна растопит и лёд в сердце жены. Он никогда не повышал на неё голос, обращался неизменно мягко, старался быть внимательным, но она оставалась столь же неразговорчивой, хотя на супружеском ложе стало получше. В одну из ночей, которые он всё чаще записывал в «прекрасные», Тит проснулся от того, что почувствовал, как Меда прижимается к нему всем телом. Она закинула бедро ему на живот и положила голову на грудь. Он лежал, боясь пошевелиться, не веря своему счастью.

Зажурчали ручьи, распустились листочки. Лонгин с головой погрузился в дела канабы. Меда дичилась всё меньше, но в какой-то момент стала необычно задумчива. Снова замкнулась в себе, и отвечала ему, только когда Тит к ней обращался.

А потом вовсе заболела. Так показалось Титу. Меда почти перестала есть, осунулась и побледнела. Когда они сидели вместе за столом, Меда не ела ни мяса, ни похлёбки. Только хлеб щипала мелкими кусочками. Тит допытывался, что с ней, но жена неизменно отвечала — всё хорошо.

Однажды утром она встала с постели ставить хлеб и тут же села обратно. А потом и вовсе прилегла.

— Что с тобой? — спросил Тит.

— Ничего. Голова не хорошо.

— Болит? Кружится?

— Да. Кру-жи-тся, — произнесла она по слогам, — пройдёт.

На латыни она говорила в целом сносно, понятно, хотя и нередко с ошибками. Лонгину было очень интересно, откуда жена знает язык, коматы ведь не знали. Все его расспросы о её семье ни к чему не привели. Она призналась только в том, что у неё был муж, но он погиб. Тит заподозрил, что Меда из семьи знатной только из-за её познаний в латыни. Дом жена вела умело, не хуже простолюдинок.

Как-то в беседе с Марциалом Тит осторожно поинтересовался, что тот об этом думает. Гай Целий совсем не удивился:

— Децебал всю дакийскую знать заставлял учить латынь и даже койне. Если она дочь тарабоста, запросто могли и её учить.

— Женщин-то зачем? — удивился Тит.

Гай Целий пожал плечами.

— Я думаю, отец её не просто из тарабостов, а из ближних царя. Раз такое рвение в исполнении его наказа проявил.

После таких слов Тит долго пребывал в смятённых чувствах. Сам-то из низов.

Он пощупал лоб жены. Горячий, а руки ледяные. Выходит, и правда, что заболела. Что же делать-то?

Лонгин побежал к лекарю.

Перед началом войны Траян щедро пополнил легионы медиками, ополовинив штаты частей, не задействованных в кампании. Кроме того, привлёк немало вольнонаёмных. Когда в Дакии всё закончилось, многие врачи оставили службу или уехали в свои прежние легионы. Отбыл в Аквинк с Адрианом и штопавший Тита Минуций Дентат. Ещё один врач Тринадцатого, грек Филон, сменил службу в легионе на новый городок, в надежде стать единственным и потому самым уважаемым врачом в округе. Теперь он пользовал канабу.

К нему Тит и прибежал, однако дома врача не оказалось. Раб Филона рассказал, что врач должен вернуться завтра.

Вот неудача, Тит задумался, не зная, как поступить дальше, где искать помощи. Тут, у дверей Филона, Лонгин столкнулся с Лицинией, хозяйкой лупанария, выстроенного ещё по осени. Женщина поприветствовала его и спросила:

— Ты что, Тит, заболел, что ли?

— Жена заболела, — буркнул Лонгин не слишком-то приветливо.

Помощи нет, а сейчас ещё эта языком зацепится. Лициния слыла изрядной болтушкой. Большая часть городских сплетен через неё распространялась.

— Ишь ты… Жена… — усмехнулась Лициния.

Лонгину её тон очень не понравился. Все эти бесконечные ухмылки, намёки, поддёвки и подначки окружающих, ещё вчера считавших его убеждённым холостяком, бесили неимоверно. Ему казалось, будто ночью у его дома выстраивается очередь желающих подглядеть в щёлочку. Да что там казалось — он пару раз действительно из дома вышел их гнать, до чего воображение разыгралось. Никого, конечно, там не было, но Тит всё равно не мог успокоиться.

— Чего ухмыляешься? Тебе какое дело до моей жены? — взвился декурион.

— Да никакого. Я может за тебя переживаю. Смотрю издали на твою дикарку — совсем ведь деревянная, а ты извёлся весь.

— Да пошла ты.

— Не, лучше ты сам заходи.

— Куда? — не понял Тит, — зачем?

Сорокалетняя бывалая тётка бесстыдно почесала себя в паху.

— Расслабишься в кои-то веки. Я тебе скидку сделаю.

Тит сплюнул. Решил, что пререкаться с бывшей «волчицей» — уж вовсе недостойно. Потому просто сказал рабу:

— Как только твой хозяин вернётся, первым делом дай мне знать.

— Почему это ты первый! — возмутилась Лициния, — мне совсем худо, так что я первая должна к Филону попасть! Я еле на ногах стою! Всё здоровье потеряла из-за таких, как ты, вояк! И теперь на старости лет не пожить спокойно! Мигренями страдаю! Мне первой к Филону надо! А твоя жена молодая ещё! Что с ней такого может быть?

Тит понял, что, если сейчас просто уйдёт, так эта пышнотелая баба так вперёд и пролезет, не переставая орать о произволе декуриона.

— Господин, что с женой-то твоей? — спросил раб — ты расскажи, я передам хозяину. Он решит к кому первому идти.

Лонгин покосился на Лицинию и процедил:

— Лихорадит её. Бледная, ветром шатает, от еды отказывается.

— Ха! — неожиданно сказала Лициния, — так это не болезнь. Ты сейчас должен Юноне и Весте жертвы поднести. И нечего почтенного Филона дёргать.

— Не болезнь? — опешил декурион, — а что?

— Ты чего, Тит? Совсем дурной? У неё уже сколько времени крови нет?

Лонгин фыркнул.

— Да заняться мне нечем, только за вашими бабскими делами следить.

Лициния покачала головой.

— Ох и темнота ты. Из лесу, что ли, вышел?

— Да чего случилось-то? Говори толком!

— Непраздна она, старый ты дурак! — заявила Лициния и скрестила руки на необъятной груди.

— Что? — опешил Лонгин, попятился, а потом, едва не грохнувшись в грязь, повернулся и побежал к дому, спотыкаясь на каждом шагу.

Меда встала с постели и варила кашу, но Тит сразу увидел, что лучше ей не стало. Он подхватил жену на руки, закружил, расцеловал.

— Убьёшь… — прошептала она, испуганная неожиданной радостью мужа.

— Почему молчала? — спросил он, улыбаясь.

— Боялась… — прошептала она, — что с ребёнком-то будет…

— Дурёха моя, да чего бояться-то? Ведь не рабыни сын! Законный! Римский гражданин он будет! Чего бояться-то?

И тогда Меда впервые за долгие месяцы смущённо улыбнулась.

— А если дочь?

Тит не ответил, снова поцеловал.

Нельзя сказать, будто стена между ними в одночасье рухнула, но всё же первый удар тарана вышел таков, что стало ясно — эта крепость не устоит.

* * *

Лонгин остановился возле квестория и некоторое время раздумывал — зайти поругаться или махнуть рукой?

Или пожаловаться Марциалу? Он как раз третьего дня приехал. Тит представил, с какой миной на лице Весёлый Гай будет слушать «дело о свиньях» и идти к нему расхотелось.

Он двинулся к лагерным воротам. Едва поравнялся с преторием, как навстречу ему попалась вереница всадников. То были эксплораторы, но не его бывшие товарищи-паннонцы. Другие. Однако одного из них Тит узнал. И немало удивился.

— Батюшки! Балабол? Да ты ли это?

— Он самый, — недобро оскалился Гней Прастина, спешиваясь.

Лонгин уставился на него, разинув рот. Балабола он знал легионером, но тот сейчас был облачён в кольчугу ауксиллария, да ещё и приехал верхом.

— Рот-то захлопни, Тит, а то ворона залетит, — усмехнулся Гней и поинтересовался, — давненько не видал тебя. Как сам? Бабу, говорят, завёл?

Декурион не ответил.

— Что с соблибцеб-то деладь, Гдей? — раздался голос ещё одного всадника.

— К Хмурому тащите, — велел Прастина.

Лонгин повернул голову и увидел гундосого Авла Назику. У того за спиной поперёк конского крупа висел вниз головой… ребёнок. Мальчик лет двенадцати.

Носач и ещё один эксплоратор сдёрнули его с лошади. Он не сопротивлялся и вообще не подавал признаков жизни. Его потащили в преторий.

— Вот такие, сука, дела, Тит, — сказал Балабол, сплюнув, — вот так выйдешь за ворота, пёрнуть не успеешь, а у тебя уже стрела в жопе. Вот таким, сука, говном малолетним пущенная.

Он поскрёб заросший щетиной подбородок.

— У тебя, говорят, баба-то из этих? И как, хер не откусила ещё? Ты осторожно ей присовывай, у них там, сука, зубы.

На скулах Лонгина заиграли желваки. Он грустно подумал, что отделать Балабола, как прежних зубоскалов не выйдет. Но пальцы сами собой снова сжались в кулак.

Гней, однако, того и не заметил. Снова сплюнул и вошёл в преторий. Тит остался стоять столбом и оторопело хлопать глазами.

Наружу вышел Назика.

— Вы как здесь оказались? — спросил Тит.

— Да бот, — пожал плечами Носач, — стгеляли.

— Кто?

— Эти, — он кивнул в сторону претория, — лобим, каоче. Оди стгеляют — бы лобим.

— Не, я не об этом.

— А, — догадался Авл, — что эксблогатоы бы тебегь? Так это Атгиан пгидумал. Гдей таб, да себеге, его зак’ыл од одгого богзого хега, бот Атгиан и сказал Хмугому взять дас в нубег. Твагь лобить.

— Тварь ловить? В нумер?

— Ага.

Теперь всё ясно. Действительно, после возвращения из северного похода Адриан посоветовал Марциалу сформировать нумер из лучших бойцов для поимки ликантропа. Ходили слухи, будто Гней Прастина весьма отличился в бою при Поролиссе. Его и взяли. Ясно теперь, почему он здесь и в таком виде. А командовать нумером поставили Сальвия Бесса. Тит не видел его уже довольно давно. Бесс постоянно мотался по лесам.

— Гдей дубал, его бобысят, — продолжал Авл, — а тут такое. Ди то, ди сё… Бгоде даггадили. А вгоде и дет. Злится.

— Что это за мальчишка?

— Да хег какой-то соблибый. Стгелял. Тгое было. Двогих пгигезали, а этот жибой ещё. Вгоде. Когайодод бы искали. Гога это их. Сбящеддая.

— Не нашли?

— Даддёб ещё, — пообещал Авл.

Он и остальные эксплораторы повели лошадей к коновязи, а Лонгин, наконец, увидел Бесса. Сальвий, теперь декурион, шёл пешком и вёл коня в поводу. Подчинённых вперёд пропустил, а сам задержался по какому-то делу у Преторианских ворот.

— Привет, Тит, — приветствовал он старого друга и бывшего командира бесцветным голосом.

Они обнялись. Лонгин сразу отметил, что Бесс совершенно вымотан.

— Тяжко, Марк?

Сальвий вздохнул.

— Знаешь, Тит, мне давно уже кажется, что это не кончится никогда. Они продолжают стрелять нам в спины. Тут почти не осталось мужчин, так подростки стреляют. В этот раз трое. Двоих мы там и бросили, на съедение волкам. Одного притащили, может Хмурый из него что-то вытрясет.

— А что гора?

Сальвий сплюнул.

— Это призрак какой-то. Я двум проводникам из коматов перерезал горло. Ну, не сам. Балаболу велел. Он такое с радостью исполняет.

— Зачем? — спросил Тит, догадываясь, каким будет ответ.

— Кругами водили. Пытались мы сами искать. И вот вроде есть тропа и хорошая такая, видно, что не козья. Ходят по ней и верхом ездят. Идёшь и вдруг к началу возвращаешься.

— А про тварь что узнать удалось?

— Толком ничего. В окрестных деревнях никто ничего сказать не может. Смотрят исподлобья и молчат. Пытались с пристрастием допрашивать. Без толку. А в той деревне, возле кастелла, ты уж знаешь — никого не нашли. Вот оттуда ему кто-то помог, но все ушли.

— На Когайонон?

— Да, — кивнул Бесс, — я уверен. Больше некуда. Мы тут за эти полгода каждый куст обшарили.

Мимо них пробежал запыхавшийся легионер, нырнул в преторий. Очень скоро вышел обратно. Вместе с Марциалом и Балаболом.

— Тит, — приветствовал Лонгина кивком Гай Целий, — ты чего здесь? По делу?

— Ну… есть кое-какое, — признался Лонгин, — не срочное.

— Тогда потом. Пошли к воротам, глянем. Ты тоже, Марк.

— Что там?

— Докладывают — какие-то варвары. Конные. Много. Марк, они же на хвосте у тебя приехали. Ты не заметил?

Сальвий устало помотал головой. Последние несколько миль до крепости он только и делал, что мечтал об отдыхе и ничего не замечал вокруг.

— Конные? — удивился Лонгин, — они ещё и конные тут ездят? Неужто не всех перебили? Я было подумал, что мужчин совсем не осталось, раз вы взялись за детей.

— Не «вы», а «мы», Тит, — поправил Марциал, — ты по сегодняшнего мелкого лучника? Таких хватает. Пока. Но скоро они закончатся.

Сальвий скептически хмыкнул.

Гай Целий двинулся к Преторианским воротам. Тит и Бесс шли рядом.

— Как только ты найдёшь эту их священную гору? — спросил Лонгин.

— Ты проболтался? — Гай Целий, покосился на Сальвия.

— Нет, не он, — вступился за товарища Лонгин.

— Значит, Носач. Да, ищем. Как и тварь, которая едва не свела тебя с Хароном. Ниточки, знаешь ли, на эту самую гору ведут.

— Ниточки? — удивился Лонгин.

— Тонкие, да. Но есть. Прикинь, я не так давно совершенно случайно узнал, что тот борзый рубака, про которого рассказывал Адриан, тоже с сей горы приехал.

— Как выяснил?

— Одного из варваров, что уцелел в деле при Поролиссе, отправили на здешние рудники. И мне недавно доложили, что он там всё ещё не сдох и рабов баламутит. А они его слушают. Знатным оказался. Ну я выдернул его сюда. Поговорил. Пришлось изрядно повозиться. Варвар гордый, не сломался. Но один из тех рабов, что ему внимали, оказался пожиже.

— И чего удалось узнать?

— Немного, но кое-что интересное есть. Якобы тех отборных бойцов Диурпанея, что почти прорвались к Адриану, возглавлял некий знаменитый у варваров герой, и про него ходят слухи, будто он оборотень. Зовут его Дардиолай, по прозвищу Молния. Судя по показаниям и некоторых наших, и пленных, их, кстати, было немного, это как раз его завалил Прастина. Тело, конечно, не искали. Там это никому в голову не пришло.

— А тебе бы пришло?

— Вполне возможно. Публий Элий немало впечатлился его прытью. Может это и есть наш ликантроп, а, Тит? Вернее, был.

Лонгин покачал головой.

— Вот так запросто Гней его завалил? В кастелле полсотни человек не смогли, а Балабол у нас прямо Геркулес?

— Он был в человеческом облике, — пожал плечами Марциал, — может так он не сильнее обычного человека.

— А если не выжил, зачем тогда зря гоняешь Сальвия по лесам? Ведь с тех самых пор мы о ликантропе не слышали.

Бесс фыркнул, обозначая полное и безоговорочное согласие с Титом Флавием.

— Гора, Тит, — возразил Марциал, — нужно найти её. От коматов мне удалось узнать, что, якобы, сидит там некий жрец и вот он-то ликантропов и пестует.

— Их ещё и несколько? — удивился Тит.

— Не знаю.

Лонгин поёжился, припомнив кастелл бревков.

— Ты вспомни, Гай, как он нас отделал. Один. А если несколько? У тебя сколько людей его ищет?

— Тридцать человек здесь, — ответил Марциал, — и столько же в Колонии Ульпии.

— Нас в кастелле было больше.

— Вас он застал врасплох. И там был так себе состав. А здесь у меня отборные бойцы. С четырёх легионов сведены.

— Ну-ну…

— Сомневаешься?

Тит не ответил. Они подошли к воротам и поднялись на башню.

Снаружи обнаружилось нечто, давно в этих краях невиданное — в Апул пожаловали сарматы. Роксоланы. Не меньше полусотни. Все, разумеется, верхами, да ещё и с заводными конями. Несколько кибиток и даже стадо овец, десятка два голов.

— Однако… — пробормотал Марциал. Он повернулся к легионерам-часовым и спросил, — оповестили префекта?

— Так точно! — ответил опцион, командир охранения.

Марциал огляделся — да, обе дежурных центурии в полном вооружении выстраивались внутри лагеря возле ворот. Из-за угла одного из бараков появился сам префект, Ульпий Аполлинарий со свитой.

Марциал не стал его ждать, перегнулся через стену и громко спросил:

— Кто такие?

— Мы — друзья Рима! — ответил один из варваров на недурной латыни и потряс каким-то папирусом.

— Чего хотите?

— Просто проехать! У нас подорожная от наместника Мёзии! Мы мирно едем и никому не повредим!

На башню поднялся префект и Гай Целий в нескольких словах, лаконично и понятно, как только он один и умел, обрисовал, что происходит.

— Куда едете? — спросил Ульпий Аполлинарий у варваров.

— На запад! Через Дакию короче!

— А что за дела у вас на западе? Там ваши не кочуют.

— Совсем-то наши не кочуют, — согласился варвар, — а не совсем наши есть!

— И зачем едете к этим самым «не совсем вашим»?

— В гости! — ответил варвар.

— В гости? — удивился префект.

— Ага! — заулыбался сармат. Несколько его соплеменников тоже оскалились.

Полсотни степняков. Едут через горы и гонят стадо. Ну не в набег же собрались? И не совсем же дураки безобразничать прямо возле лагеря легиона?

Префект выглядел не слишком озабоченным возможной опасностью от варваров, а Марциала больше обеспокоило то, что роксоланы доехали до самого Апула и никто из отдалённых дозоров не предупредил. Это он сразу же и высказал Аполлинарию.

— Было предупреждение, что едут, — возразил тот, — ещё до твоего появления.

— Почему мне не сказал?

— Их же немного. И намерений дурных не видать.

Марциал недовольно покачал головой. Для него неважных мелочей не существовало, но префект, да и многие другие начальники в Дакии в последние месяцы немало расслабились. Лонгин подумал, что префекта, как видно, мальчишки с луками, которых ловит Сальвий, вообще не беспокоят.

Тит переводил взгляд с одного степняка на другого и выделил среди них молодую девушку. Одета она была, разумеется, по-варварски, но сразу видно — не бедно. И белая лошадь золотыми побрякушками украшена, да и сама девица в серьгах, браслетах да с тяжёлой пекторалью на груди. И при этом к поясу подвешены сарматский длинный меч с кольцом вместо яблока, и лук в горите.

Девушка держалась рядом с дородным мужчиной, что взирал на римлян спокойно и будто даже свысока, хотя как у него так получалось, глядя снизу вверх, Тит не мог понять. Был сей варвар немолод, но ещё и не слишком стар. Одет, пожалуй, лучше других. Особенно выделялась украшенная золотыми заклёпками ярко-красная островерхая шапка.

— Кто главный у вас? — спросил Гай Целий.

— Вот! — варвар, знавший латынь, повернулся к этому самому мужу в красной шапке, — перед тобой сильномогучий царь Сусаг, сын Вараза!

Аполлинарий и Марциал переглянулись.

— Ишь ты, какие люди… — пробормотал префект.

— Надо побеседовать, — предложил Марциал, — когда ещё такая возможность представится.

Префект кивнул.

— Что вы намерены делать в Апуле? — спросил Гай Целий, — хотите разбить лагерь или ехать дальше?

— Можно и лагерь! Передохнуть не помешает.

— Центурию в канабу, — приказал Аполлинарий пришедшим с ним трибунам, — две здесь в полной готовности.

Он посмотрел на Марциала.

— Пригласи его.

— Не желает ли сильномогучий царь Сусаг, сын славного Вараза отобедать с префектом Ульпием Аполлинарием, ныне главным начальником в Апуле? — вновь перегнулся через стену Марциал, — мы приглашаем его самого и четверых людей по его выбору. А остальным укажем удобное место для стоянки.

Роксоланы перекинулись между собой несколькими словами, после чего Сусаг важно кивнул.

— Открыть ворота и впустить пятерых, — распорядился Марциал.

— Всем быть начеку! — добавил Аполлинарий.

Заскрипели отворяемые ворота. Тит заметил, что девушка тронулась было вслед за царём, но тот придержал коня и что-то строго ей сказал. Она недовольно фыркнула, но осталась на месте.

Пятеро варваров, самых важных и богато одетых въехали в лагерь Тринадцатого и ворота за ними закрылись.