Волки II. Дети ночи

Глава XXII. Natura Bestiarum

Амфиполь

— Вот, Неваляшка, смотри. Если он бьёт сверху, вот так, то щит выше и наклони верхний край вперёд. Видишь? Рука его в кромку придёт. Можно кость сломать. Понял?

Бергей ни словом, ни жестом не отреагировал, но Скариф к этой предерзостно-угрюмой роже уже привык. Хотя и постоянно хотелось накормить злобного щенка песком.

— Встань с Тремулом. Работайте.

Стабиула-Неваляшка повернулся к тирону, лет на пять старше себя. Тот был вооружён, как мирмиллон, а Бергей, как «фракиец».

— Наставник! — возопил Тремул, — можно не с ним?

— Да что ты за ссыкливая псина! — рассердился Скариф, — работать!

— Он отбитый! — выдохнул, будто всхлипнул гладиатор, которого «Дрожащим» прозвали вполне заслуженно.

— Работать!

Бергей смотрел исподлобья. Здесь, в школе Креонта, у него только такой взгляд и видели. Он редко говорил и спустя почти месяц, как попал сюда, всё ещё напоминал дикого зверя. Если бы не Фламма, все обитатели школы считали бы его немым. Кухонному мальчишке удалось кое-что вытянуть из сына Сирма и благодаря ему Скариф выяснил, что Бергей из семьи знатного воина. После чего доктор уже не удивлялся весьма сносному обращению с мечом в исполнении пятнадцатилетнего сопляка. Лучше большинства тиронов, а ведь все они были старше.

Креонт испытывал те же затруднения, что и его главный конкурент, Гай Помпоний — лучших гладиаторов скупщики, не жалея денег, выманили у ланист для великих игр Траяна. Увезли в Рим. Опытных осталось немного и даже на их фоне Бергей смотрелся весьма недурно.

Юноша поднял щит, изготовился. Тремул пританцовывал перед ним. Деревянный меч в его руке находился постоянно в движении, но скупом на размах. Дрожал.

Бергей шагнул с левой ноги, ударил щитом в щит, сразу же шаг вправо, и выпад. Слегка искривлённая наподобие серпа деревяшка метнулась бурой молнией в намерении подсечь колено сбоку сзади. Тремул всё же успел закрыться своей здоровенной «дверью». Укол в ответ, но мимо, в щит.

Бергей двигался очень быстро, а его противник топтался на месте, поворачивался, как неуклюже танцующий медведь, и немного пятился. Он почти не работал мечом, будто забыл про него, всей его невеликой выучки хватало только на то, чтобы помнить про щит, коим он худо-бедно парировал наскоки Бергея, да и то лишь потому, что скутум закрывал его почти полностью.

Неваляшка обнаглел, стал раскрываться и бить в щит противника ногой. Подглядел у Феррата и других, до того, как мальчики Помпония пустили им кровь в Филиппах.

— Чо ты! Чо ты, хер бодливый! — возопил Тремул, — уймись, козлота!

Бергей не отвечал. Римских ругательств он запомнил достаточно, но в словесные перепалки не втягивался. Лишь бил злее. Его уже и немногие оставшиеся опытные обитатели школы называли не иначе, как «бешеная псина».

— Ты, дрожащая членобаба! — рассердился доктор, — от кого ты пятишься? Это сопля зелёная перед тобой! Нападай, или я тебя сам порву от жопы до макушки!

Угроза немного подстегнула трусливого мирмиллона, он начал махать мечом. Пармула Бергея затрещала. Раз, другой.

— Коли! — рычал доктор.

Но Тремул, сердце которого рвануло в галоп, сих ценных указаний не воспринимал. Вновь прямой рубящий сверху… и хруст костей.

Мирмиллон истошно заорал. Бергей сотворил с ним именно то, что продемонстрировал ему Скариф — верхним краем щита навстречу вверх под рубящую руку.

Бергей сбил противника с ног. Тот орал, рука явно сломана.

— Да ты что творишь, ублюдок?! — возопил Скариф.

Он подскочил к юноше и обрушил на него град ударов. Бергей защищался и двигался быстро, но опытнейший доктор всë равно моментально раскрыл его. И вот уже затрещали кости Бергея. Бедро, плечо. Не спасло и то, что у Скарифа не было щита.

Неваляшка покатился по песку.

Встал.

Вновь был сбит. Снова попытался встать.

Удар ногой опрокинул его на спину.

— Ты кого калечишь, мерзавец? Ты знаешь, сколько он стоит? — прошипел Скариф.

Доктора трясло от злости. Увечья в подготовке «ячменников» совсем не редкость и Скариф сам наносил их нерадивым без зазрения совести.

Но только не сейчас, когда школа обескровлена и даже самый бестолковый тирон внезапно сделался очень ценным.

— В камеру его! — рявкнул доктор, — пусть остынет!

— Тебе то же самое не помешает, — раздался голос Креонта.

Скариф обернулся.

Секст Юлий выполз во двор впервые после трёхдневного запоя. Заливал горе. Не случалось ещё такого, чтобы проклятый толстяк уделал его всухую. Лучших из оставшихся парней утащили в мертвецкую. А тут продолжается порча имущества.

— Господин, — склонился Скариф, — прости меня, я погорячился.

— Оба поломались? — процедил ланиста.

Выглядел он скверно. Бледный, небритый, мешки под глазами.

— Уверен, Неваляшка к утру оклемается, — пообещал доктор, — и верно, невероятно живуч. Никогда не видел такого прежде.

— Ладно. Не бери в голову. Все мы сейчас не в себе. Скажи лучше, что думаешь о парне.

— О Неваляшке?

— Да.

— Злобный и упрямый малолетка, — ответил Скариф, — никогда не видел, чтобы об раба сломали столько палок, а он продолжал смотреть зверем.

— Так и молчит? — спросил ланиста.

— Да, слова не вытянешь. Но какой же способный! На лету схватывает. И невероятно живуч. Завтра даже синяков не будет. Никогда такого не видел.

— Мелкий с ним болтает, мне доносили, — сказал ланиста, — через него надо парня разговорить. Может он колдун и ему помогают варварские боги? Это следует выяснить. Бесплатный сыр, Скариф, только в мышеловке. Надо бы узнать, какова будет цена таких способностей.

— Может он сам не знает.

— Может и так. Но Мелкого надо научить. Языком чесать осторожно, но в правильную сторону. А вдруг этот парень — наше спасение? Аккуратнее надо, Скариф. Не ломать. Тоньше работай.

— При всё уважении, господин… — набычился доктор, который совершенно не представлял, как это — «тоньше».

— Да знаю, — отмахнулся ланиста, — что не понимаешь. Я и сам не понимаю. Думать буду.

Бергей лежал на старом пропахшем потом тюфяке и скрипел зубами. Доктор, похоже, сломал ему ключицу, и так взбеленился, что даже осмотреть не удосужились. Да и наплевать. Кости срастались и очень быстро. Бергей понимал это по тому, что под кожей бегали сто тысяч муравьёв.

Ныли мышцы, ломило кости. Всё это было очень похоже на…

Бергей похолодел.

Какой сегодня день?

Он совсем потерял им счёт. Неужели этой ночью снова?

Мышцы скручивало, будто они превратились в волосяные торсионы баллисты. Глаза наливались кровью. Красная пульсирующая тьма неумолимо пожирала разум. Хотелось орать, выть.

В маленьком зарешеченном окошке камеры, почти по самым потолком, виднелся край серебряного денария, что горел на тёмно-синем небосводе.

— Бергей! — позвал Фламма, — я тебе поесть принёс.

Мальчишка с коптящей лампой сунулся в небольшое окошко на двери, в которое можно было просунуть миску с кашей. Надсмотрщики очень любили через них смотреть, как гладиаторы обжимаются с «волчицами». Давали советы и ржали. Те бесились.

— Уходи! — прорычал Бергей чужим низким хриплым голосом, — убирайся!

Фламма не послушался. Заглянул в окошко.

И заорал от ужаса.

Миска упала и разбилась вдребезги.

Мальчик попятился, не переставая орать. Повернулся и бросился наутёк.

— А-а-а! Та-а-ам!

— Что? — всполошилась стража.

Двое прибежали к камере Бергея.

А тот с разбегу обрушился на дверь. Она вздрогнула.

Охранники заглянули внутрь и тоже заверещали.

— Держи!

— Подпирай!

Дверь открывалась наружу, в коридор. Была она довольно прочной, висела на добротных петлях и запиралась надёжным железным засовом. Всё потому, что буяны, сильные, как Аякс, были в гладиаторских школах не так уж редки.

Но сейчас двери предстояло выдержать испытание, на которое она совсем не была рассчитана.

Она снова вздрогнула.

— А-а-а!

— На помощь!

— Держи!

— Та-а-ам! А-а-а!

— Что случилось?! — на шум прибежал доктор и с ним ещё двое охранников.

Никто не мог ничего объяснить, все орали от невыразимого словами ужаса.

Скариф заглянул в окошко и побледнел. Да что там, он даже поседел в одно мгновение.

Внутри камеры билась, рычала и выла здоровенная волосатая тварь с оскаленной мордой, в которой не было ничего человеческого.

Дверь ходила ходуном. Гвозди, которыми были прибиты петли, с каждым ударом вылезали всё сильнее.

— Брёвна! — заорал, срывая голос Скариф, — тащите!

Трое стражников бросились исполнять. На тренировочном дворе школы валялось несколько тяжёлых брёвен, которые гладиаторы таскали на плечах. Их подволокли к камере.

— Подпирай!

Один из охранников примчался с несколькими копьями.

— Дай сюда! — рявкнул доктор.

Волосатая когтистая лапа вылезла из окошка и шарила, до кого бы дотянуться.

— Н-на! — Скариф ударил копьём в окно.

Тварь внутри взвыла. Попал!

Копьё вырвалось у него из рук и исчезло в камере.

— Ещё!

Доктор схватил другое. Ударил снова, чувствуя, как наконечник продавливает плоть.

На дверь обрушился ещё один мощный удар. Тварь возопила как дюжина львов.

— Колите! — срывая голос взвизгнул ланиста, который тоже прибежал на шум, а теперь пятился, прятался за спины своих людей.

Несколько копий ударили одновременно. Тварь захрипела и будто бы обмякла. Удары прекратились.

— Убили? — прошептал Креонт, — оно сдохло?

— Открыть дверь? — прохрипел доктор.

— Нет! — взвизгнул ланиста.

До утра вся школа стучала зубами. Дверь решились отворить лишь тогда, когда солнце проделало половину пути к зениту.

Внутри лицом вниз лежал Бергей. Голый. На полу, в большой бурой высохшей луже валялись клочки его туники.

Юношу перевернули на спину древками копий. Он явно был жив, хотя и без сознания, а на теле виднелись лишь несколько еле заметных новых шрамов.

— Я ведь попал… — прошептал Скариф, — и не раз…

— Что это за тварь? — простучал зубами один из охранников.

— Надо добить! — доктор вскинул копьё.

— Нет! — воскликнул Креонт, — не смей!

— Почему? — удивился Скариф.

— Это же ликантроп! Настоящий ликантроп! Я слышал о нём. Говорили, будто человека-волка видели к северу от Керкинея.

— Тварь очень опасна, господин. Нужно немедленно её прикончить!

— Нет! — воскликнул ланиста, — тащите его в железную клетку, пока не очухался.

— Господин!

— Скариф, как ты не понимаешь?! Эта тварь дороже самого свирепого льва! Она не имеет цены!

— На ней не заработать, господин, — покачал головой доктор.

— Посмотрим, — отрезал ланиста, в глазах которого зажёгся алчный огонь.

Железная клетка в школе имелась. Бесчувственного Бергея впихнули туда и заперли. Когда он после полудня пришёл в себя, то на прутья уже не бросался. Скорчился в углу и молчал.

Креонт послал за бабкой-травницей, которая слыла в Амфиполе сагой, причём сильной.

Ведьма посмотрела на Бергея, дозналась у свидетелей подробностей произошедшего. Все они путались в показаниях. Одни видели волка, другие волосатого человека, третьи лемура. Бабка пошептала у клетки, подымила какой-то вонючей травой и подтвердила предположение ланисты:

— Ликантроп.

— Он снова… обернётся ночью? — проговорил, запинаясь, Креонт.

— Не исключено.

— Его можно убить? — спросил Скариф.

— Когда человек — да. Станет волком — хлопотно будет.

— Надо прикончить его сейчас, господин, — уверенно заявил доктор.

Ланиста поджал губы.

— Можно его опоить чемерицей, — предложила бабка, — тогда ночью вялый будет. А там и луна на убыль пойдёт. Сейчас-то, пока он человек, вы с ним справитесь.

— Вчера было полнолуние, — сказал ланиста, — это бывает только в полнолуние?

— Да, — подтвердила сага, — и один-два дня после.

— И если бы его вчера опоили, то он бы не обернулся?

— Возможно, — уклончиво ответила бабка.

— Тащи свою чемерицу, по оплате столкуемся, не обижу.

— Господин, это очень опасно, — снова подал голос доктор, — давай его просто прикончим. Поползут слухи, весь город на уши встанет.

— Да, — спохватился ланиста, и посмотрел на стражников, — никому ни слова! Всем по пятьдесят денариев. И чтобы языки за зубами. Кто будет его сторожить — стану доплачивать. А проговоритесь — сгною!

Стражники поспешили пообещать, что будут немы, как могила. Секст Юлий скривился. Видно было — не очень поверил.

Он наклонился к бабке и прошептал на ухо:

— А тебе триста. За молчание. И столько же, если его тихим и спокойным сделаешь.

Сага тоже часто-часто закивала.

— Тут не только чемерица потребна. Ещё кое-какие травы нужны.

— Ну так тащи, вари, чего там надо. Действуй, короче.

— Чего ты хочешь, господин? — встревоженно спросил доктор, — неужто приручить тварь надеешься?

— Он так-то денег стоит, Скариф.

— Да не таких уж больших.

Секст Юлий поморщился. Последние убытки вынуждали его цепляться за каждый асс, а тут ещё и непредвиденные траты для запирания языков.

— Приручить, не приручить, а кое-какое применение найду. Ты не трясись, Скариф, — сказал смелый ланиста, который ещё несколько часов назад вынужден был сменить запачканную тунику, — тварь конечно же следует прикончить. Но не бесплатно. Понимаешь?

— Нет, — признался доктор.

Ланиста вздохнул.

— Давай ещё месяцок поглядим на него. До Вулканалий? В клетке посидит. Всё ещё не понимаешь? Есть у меня одна идея.

Доктор скрипнул зубами.

Фессалоникея

Гермиона шипела и плевалась. Рот перепачкан чёрной кровью, к губам прилипли волчьи волосы. На белых клыках тёмно-рубиновые капли.

Она стояла на четвереньках над телом Мокасока, брошенным возле дождевого бассейна в доме Салмонея.

Кашляла, хрипела. Потом повалилась на бок рядом с обескровленным трупом, перевернулась на спину, сунула ладонь в пах, скрестила ноги, выгнулась. Глаза её закатились, она нечленораздельно мычала.

— Хватит валяться, — прошипел Алатрион, — давай, мни дойки.

Он поставил рядом с ней миску.

— Уйди-и-и…

Однако грудь одной рукой сжала.

Врач удалился, но вовсе не потому, что послушался. Ему хватало забот. Ещё живой оборотень мог прийти в себя.

Страммилу Алатрион втащил на второй этаж, где всё уже было подготовлено для вскрытия. Врач ворочал здоровенного ликантропа, совершенно не напрягаясь. Взвалил его на крепко сколоченный дубовый стол и приковал цепями. Всё это, включая прочные замки, заранее купил Салмоней и его домашние рабы.

Ликимний накинул на шею и лапы оборотня хитрые кожаные удавки, на которые были нашиты несколько серебряных монет. Алатрион прикоснуться к ним не мог, но это и не требовалось. Конструкция, сооруженная помощником, позволяла ему просто дернуть за ремень, и удавка перемещалась на горло оборотня. Собственно, это и удавкой назвать нельзя, ремни не душили и лапы не стягивали. Врач не был уверен, что серебро подействует, он исходил лишь из того, что ему самому оно ныне причиняло боль.

— Ну, Педаний, смотри, если соврал, — пробормотал он негромко.

— Не думаю, что почтенный Педаний Диоскорид неправ, — заметил Ликимний, — фоэникул действительно наполняет груди молоком. В Антиохии ко мне обращались женщины, и я продавал им настойку.

— Вот только неизвестно, как это подействует на неё, — возразил Алатрион, — месячных у неё нет, может и молока не будет. Она никогда не рожала и вообще не человек.

— Но была таковой, — заметил горбун совершенно спокойным тоном, — я месяц давал госпоже сильнейшие галактогоги. Должно получиться.

— Скоро узнаем. Может нужна всего капля.

«А вдруг целая амфора?»

Спросить бы у Керастэ, она наверняка могла подсказать. Но нельзя. Мышка хочет сбежать из мышеловки и ни к чему Змее об этом знать.

Горбун тем временем тщательно сметал с железной жаровни толстой кистью в миску ивовый пепел.

Древо, что растёт у врат Иркаллы… Ива. До царства мёртвых тут вот так запросто не сбегать, чтобы ещё и вернуться. Подойдёт ли ива, что растёт на берегу Эхедора? Скоро и узнаем.

Почти всё готово. Давно уже куплена чаша из обсидиана, он привёз её с собой, бережно сохраняя. Пепел есть, зёрна мака имеются, ликантроп прикован и кровь ему пустить несложно. Дело за малым — молоко лилит. Ликимния доить Гермиону не пошлёшь, она сейчас пьяная настолько, что совершенно невменяема, чего доброго, откусит фармакополу голову и не заметит.

Всё приходится делать самому…

Страммила зашевелился, задёргался. Видать, позвоночник восстановился или близок к тому. Какая всё-таки восхитительная природа. Природа зверя. Могучее и живучее существо. Почти совершенное. Хоть и уступает ему, стриксу, в некоторых свойствах, но способно находиться под солнцем.

И вот это утраченное свойство Алатрион намеревался вернуть себе. Ради него он готов был на всё.

— Я к Гермионе. Смотри за зверем, — велел врач Ликимнию, — будет сильно дёргаться — придуши немного.

Горбун кивнул. За всю жизнь, и до, и после обращения не было у Алатриона слуги лучше. Спасённый некогда из рук разъярённой толпы фармакопол-отравитель предан, как собака. Он знал всё о своём господине, вот уже тридцать лет он был для врача единственным существом, с которым можно поговорить по душам. Если так, конечно, справедливо утверждать о том, у кого наличие души весьма сомнительно. Но почему нет? Что есть душа? Разум и чувства? Они никуда не делись, более того, они обострены, как никогда, и многократно превосходят те, коими одарены Творцом смертные.

Ликимний немногословен, не слишком образован в областях, которые не касаются врачевания или изощрённого смертоубийства ядами. С ним не обсудить речи Цицерона или сочинения о добродетелях и пороках знаменитых греков и римлян, что пишет один учёный муж из Херонеи.

Увы. Но, по крайней мере, он умел слушать, в отличие от Гермионы. Той в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Алатрион тосковал. По Александрии и беседам с давно покинувшим сей мир смотрителем Гелиодором. По Антиохии и ночным прогулкам с Аретеем в кедровой роще у подножия Сильфия. Аретея этакая эксцентричность коллеги поначалу весьма смущала, но потом он привык. Алатрион иногда позволял себе пройтись и в тенистых портиках возле театра Цезаря. Обычно зимой, на закате. Бывали и гости в доме. Нечасто, но случались. Он выбирал знакомства, которые способствовали совместным занятиям философией. Необразованные толстосумы, что посещают симпосионы лишь ради изысканной жратвы и дорогих девок его не интересовали.

На праздники богачей его зазывали неоднократно, всё же в Антиохии он был хорошо известен, можно даже сказать — знаменит. Но он появлялся там крайне редко и всегда приходил лишь после заката.

Он очень устал от тьмы. Как он мечтал вновь увидеть солнце…

Какая же это пытка — невозможность поговорить по душам. О природе вещей. О политике и метафизике. О неведомом. Об искусствах. Обо всём на свете.

Он жаждал общества людей. За полтора века своего бессмертного бытия так и не ощутил превосходства над ними. Это для Гермионы они — куски мяса, еда. А сама она, необразованная деревенщина — высшее существо. С давно не бьющимся сердцем.

Ликимний уже стар, ему больше шестидесяти. Алатрион тщательно заботился о здоровье своего вернейшего слуги, но сознавал — в этой области он не бог. С другой стороны, имелся простой и действенный способ обеспечить его вечное служение — обратить. Алатрион не делал этого, хотя с каждым днём о том всё чаще задумывался.

Эту деревенщину с прекрасными формами спереди и сзади он превратил в себе подобную без угрызений совести. А где ещё взять молоко лилит, упомянутое в наставлении Ур-Намму, посвящённого? Но вот с вернейшим слугой так поступить…

Он колебался. В чём большее зло? Отдать Ликимния смерти? Или превратить в вечно голодную безумную тварь, которой придётся скрываться в тени?

Насчёт последнего, возможно, сегодня всё образуется и одним неудобством станет меньше. Но вдруг искомой субстанции выйдет всего капля и её хватит лишь на себя? Он не знал.

В любом случае скоро придётся подыскивать нового слугу. Смертного. И очень неплохо бы не просто исполнительного помощника, но ученика.

И об этом Алатрион задумывался всё чаще. Он писал книги не для того, чтобы они пылились и покрывались паутиной в чулане. Их должны читать люди. Ведь именно ради этого он и отдал себя тьме. Разве нет?

Стало быть, нужен ученик. Обретённые знания не должны остаться лишь его личным достоянием.

Иногда, глядя на Гермиону, Алатрион задумывался, а есть ли в Ойкумене ещё подобные им двоим? Луций Прим, которого врач, узнав от Змеи немало интересного, теперь в мыслях своих именовал исключительно Падшим, намекал о многих хранимых драгоценностях. Тайных слугах. Такой же природы или иных?

Об этом Алатрион наверняка не знал, лишь предполагал — есть.

Интересно, они одиночки, или имеют склонность собираться в стаи?

Страммила пришёл в себя, открыл глаза. Задёргался, забился в кандалах, и горбун применил хитрую удавку. Ликантроп захрипел и начал рваться сильнее. Ликимний загодя подготовил его, срезал шкуру в верхней части груди. Рана зарубцевалась на глазах, но волосы не проросли. Теперь там лежали монеты и жгли оборотня, словно раскалённое железо.

Выходит и на этих тварей серебро действует так же.

Страммила завыл.

— Ты можешь говорить? — спросил его Ликимний.

Тот не ответил, бился, рвался и рычал.

Горбун сдвинул удавку так, чтобы серебра на рубце стало больше. Тут оборотень его и заметил, защёлкал зубами. Ликимния это совсем не тронуло, он оставался совершенно невозмутимым.

В комнату вернулся Алатрион с миской.

— Удалось, господин? — спросил горбун.

— Немного. В кормилицы нашу дорогую Гермиону точно не возьмут. Такие сиськи только лапать, иной пользы нет. Но, надеюсь, хватит.

— Похоже, наш друг не способен к беседе, — флегматично заметил Ликимний.

— Я так и думал. Не беда. Посмотрим, что тут получится сделать non verbis.

Он приблизился к оборотню. Тот заметил его и снова заклацал зубами. Цепи натянулись.

Алатрион положил ладонь ему на лоб. Ликантроп попытался извернуться и цапнуть руку, но не тут-то было. Пальцы врача сжали его голову сильнее, чем кузнечные клещи. Вторую ладонь Алатрион положил оборотню на грудь.

— Ты можешь выть, рычать или молчать. Мне всё равно. Полагаю, это не помешает.

О том, какие ужасные звуки разлетались сейчас из дома Салмонея, он не думал.

Оборотень опять забился, выгнулся, захрипел.

Алатрион закрыл глаза.

Он ворвался в запертый дом, разнеся в щепки прочную дверь и засовы. Он был как таран, ломающий борт корабля. Он был тем морем, что стремительным потоком ворвалось в пролом и забрало в свои холодные объятия всё, до чего могло дотянуться в лабиринте мыслей.

Он крушил двери. Не кулаком, не плечом — просто взглядом. Они рассыпались в пыль, впуская насильника в очередную комнату, где таились чувства, страхи, желания, надежды. Он выворачивал их наизнанку, рассматривал, словно любопытные артефакты, и отбрасывал в сторону ненужные

Разум жертвы наполнился мраком и хаосом. Стены, которые казались неприступными, рушились под натиском чужой воли. Мысли разлетались, как перепуганная стая птиц, не в силах противостоять этой неодолимой силе.

Бессловесная тень, душа человека, скованная по рукам и ногам в темнице разума зверя, пыталась спрятаться, но было поздно. Она не могла ни бежать, ни ползти, её словно тяжёлые калиги легионера раздавили. Она лишь всхлипнула под ними.

«Крепостные стены, растущие ввысь, под ударами каменных ядер… Пляска мечей… Ярость… Пламя и кровь… Зимняя чаща… Стремительный бег сквозь тьму… Сокрытая гора… Ятрак! Терей! Мокасок! Отец… Гнев и обида… Неодолимые тиски чужой воли, они не дают вздохнуть… Принуждение… Искать… Бергей…»

Что?

Новая дверь обращается в щепки.

«Дарса… Кровь Зейпирона…»

Вот оно! Вот он, след! Дальше! Дальше!

«Братья… Тзир… Река… Дороги… Распутье…»

След вновь ускользает. Растворяется в гневе размолвки, ссоры.

«Вали прочь! Убирайся! Ты со мной, брат? Убирайтесь вы все!»

Не то! Дальше!

«Город… Кровь… Восторг! Власть!»

Не то!

Алатрион зарычал едва ли не громче оборотня и с силой вдавил кулак в его грудь. Затрещали кости. Тот захрипел, горлом пошла кровь.

— Вы два тупых бесполезных куска мяса… — прошипел Алатрион.

Он провёл ладонью по лицу, без сил рухнул в кресло и повернул голову к Ликимнию.

— Они ослушались своего отца. Ничего не знают. Их соблазнила власть и удовольствия. Но есть ещё трое. И они не здесь. Я видел… Видел, как они разделились… Восток… Трое пошли на восток. А эти на запад. И все они искали мальчишек.

Ликимний терпеливо ждал продолжения. Алатрион молчал. В оцепенении смотрел на хрипящего оборотня. Тот больше не бился. Из пасти его толчками выливалась кровь. Драгоценная тёмная река урмиту…

Алатрион очнулся.

— Всё. С ним всё. Пора заканчивать, нужно заняться главным.

Он встал и шагнул к ликантропу. Оскалился. Вновь начали вытягиваться клыки. Острые и прочные, как халибские клинки. Алатрион сжал в руке лапу оборотня. Наклонился пониже.

— Прощай, урмиту!

Тёмная река хлынула в подставленный сосуд.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь кровь, молоко и пепел в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова…

Он вышел в перистиль. Серебряный Совершенный Свет сиял в ночном небе. Алатрион смотрел на него и видел прекрасное женское лицо. Незнакомое. Суровое.

Он отпил из чаши.

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

О грозный бог Нергал, владыка мёртвых!

К тебе взываю, господин мой.

Тёмную кровь человека-волка пью я,

Да защитишь меня от взгляда, что проникает в царство тьмы.

В ночь Небесного Быка, в час Совершенного Света

Даруй мне милость свою и защиту.

В час злого солнца да не будет власти Шамаша надо мной!

Да услышишь ты мольбу мою, о Нергал!

Всё.

Сделано.

Он упал на колени, а потом завалился на спину и так лежал.

Ночь Небесного Быка, час Совершенного Света.

Полная луна отражалась в тёмной воде бассейна.

Оба оборотня мертвы. Они отдали свою кровь. Он пил её и приготовил venenum. Его немного. Будет ли он действовать — неизвестно. Но скоро всё прояснится.

Гермиону, пребывающую в забытье, в безумном дурмане, он ранее отнёс в комнату и запер. Ликимний хлопотал наверху. Намусорили они тут изрядно. Впрочем, Салмоней возражать не станет.

Алатрион лежал ничком возле бассейна и ждал рассвета. Он был готов и к тому, что злые лучи Шамаша испепелят его. Стал бы он сопротивляться, бежать, прятаться? Как вот уже сто пятьдесят лет…

Он не знал ответа.

Быстро пролетела короткая летняя ночь.

Просветлел небосвод.

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Алатрион ждал. Неподвижно. Покорно.

И вот в перистиль осквернённого дома проник первый луч. Коснулся лица существа, лежавшего возле бассейна.

Алатрион зажмурился.

И ничего не произошло.

Он открыл глаза. Прямо над ним, в бездонной голубой выси сиял ослепительный лик бога. И никак не мог ему повредить.