Волки II. Дети ночи

Глава VII. Initium

Фессалоникея

Реда въехала в город в начале десятой хоры через Кассандровы ворота и остановилась неподалёку от них возле дома с вывеской — CVRSVS·PVBLICVS.

У дверей стояла ещё одна, точно такая же повозка. В неё запрягали пару лошадей. Два человека грузили на крышу реды какие-то тюки, а важный мужчина в тоге ими командовал.

К подъехавшей повозке подскочил мальчишка, попрыгал на одной ноге возле возницы, немолодого горбуна, весьма непривлекательной наружности.

— Господин! Пошли, покажу мансион хороший? Всего за асс!

— Кыш отсюда, — недружелюбно отмахнулся горбун.

Мальчишка отбежал, рядом с ним появились ещё двое. Один указал на возницу пальцем и язвительно пропел:

— Горбатый конь уродлив видом, — кричал верблюду жеребец. Ответил тот — ещё бы один горб, я был бы всех на свете краше!

Ликимний мрачно погрозил им кулаком. Мальчишки со смехом и визгом бросились врассыпную.

Какой-то случайный прохожий рассмеялся:

— Эти засранцы верблюда и не видали!

Ликимний покосился в его сторону:

— Ты сам-то видал?

Прохожий не ответил.

Горбун подошёл к двери повозки, приложил к ней ладонь и сказал:

— Мой господин, мы на месте. Здесь конюшни. Я позабочусь о лошадях и всё узнаю.

— Действуй, — раздался голос Алатриона.

Дверь повозки так и не открылась. Ликимний достал из ящика под козлами пару кожаных мешочков с деньгами и ушёл на конюшню. Через некоторое время вернулся с двумя людьми. Лошадей распрягли и увели. Ликимний огляделся по сторонам и тоже удалился. Пара зевак смотрели ему вслед и обсуждали горб.

Реда осталась стоять возле почтовой станции. Мало кто обращал на неё внимание. Какой-то забулдыга обошёл кругом, хотел было заглянуть в ящик, из которого Ликимний доставал деньги, но только дотронулся до него, как тут же подскочил, словно ошпаренный и удрал.

Больше к повозке никто не подошёл. Её будто даже мошкара стороной облетала.

Ликимний вернулся на закате. Он не успел постучать в дверь повозки, как она отворилась и Алатрион вышел наружу. Он был закутан в плотный плащ, покрывавший голову. Посмотрел на своего слугу и спросил:

— Успешно?

— Да, мой господин, — ответил горбун, — дом у северных ворот. Они маленькие, и улица не проезжая. Малолюдно.

— Пойдём.

На повозку Алатрион даже не оглянулся.

Стремительно сгущались сумерки, горожане покинули улицы, и врач с горбуном на своём пути почти никого не встретили. Но даже если кто и попался навстречу, Алатрион вряд ли его заметил. Он шёл, погружённый в своим мысли настолько глубоко, что не видел ничего и никого вокруг. Даже семенившего впереди Ликимния. Всех чувств осталось лишь на то, чтобы не потерять горбуна в лабиринте здешних переулков.

Дома врач видел сложенными из грязных полупрозрачных стеклянных кирпичей. Людей — едва различимыми бледно-жёлтыми пятнами. Некоторые здания источали бледный багрянец. Но далеко не все. Заходящее солнце позолотило множество домов, но для Алатриона большая часть оставалась серыми. И лишь немногие будто в пламени горели.

Храмы.

Он смотрел на них с раздражением, как на досадную помеху. Всё должно быть серым. Всё.

Пусть горят лишь следы.

И они здесь были. Вот только очень слабые, едва различимые. Он не мог сказать, куда они вели.

Меж домами гулял разыгравшийся к ночи ветер и полы плаща Алатриона развевались, словно крылья огромной птицы.

Шли долго, город немаленький. Наконец, Ликимний сказал:

— Этот дом.

— Стучи.

Ликимний огляделся по сторонам. Постучал в дверь. Ждать пришлось недолго, внутри раздался молодой голос:

— Кто там?

— К почтенному Салмонею, сыну Салмонея, по делу! — громко ответил горбун.

— Поздно уже! Господин не принимает. Ступайте прочь.

— Негодный раб! Твой господин лишится корня дураков из-за твоей нерадивости!

— Ничего не знаю! Проваливайте!

Алатрион закрыл глаза и спросил, очень медленно и негромко, свистящим шёпотом:

— Юноша. Как твоё имя?

Ликимний считал удары сердца. На двенадцатом из-за двери снова послышался голос. Звучал он странно, совсем не так раздражённо, как прежде.

— Герпилл.

— Открой дверь, Герпилл.

Щёлкнула задвижка, заскрипели петли. Раб отворил дверь. Ликимний посторонился. Привратник, молодой человек лет двадцати, выглянул наружу с зажжёной лампой.

— Кто здесь?

— Это я, Герпилл. Ты узнал меня.

То был не вопрос.

— Да, господин, узнал. Радуйся!

Слабого света лампы хватило Ликимнию, чтобы разглядеть, как расширились зрачки раба, при этом он смотрел на Алатриона так, будто не видел его. Или, наоборот, видел, но нечто иное.

Глаза врача были по-прежнему закрыты.

— Ты тоже рад меня видеть, Герпилл. Сейчас ты хорошо послужишь хозяину. Он будет доволен. Позови его. Он давно хотел купить траву-человека, белый корень, мужчину.

— Да, господин.

Раб скрылся в доме, оставив дверь распахнутой. Алатрион не двинулся с места.

Внутри раздался сердитый возглас:

— Что ты несёшь, дрянной бездельник! Какой ещё корень в такой час?

Через некоторое время на пороге появился раздражённый хозяин. Из-за его спины выглядывали двое рабов, мужчина и женщина.

— Что надо?

— Радуйся, Салмоней, сын Салмонея, — глаза врача распахнулись, — ты ведь помнишь, как сегодня в полдень на агоре мы сговаривались с тобой о покупке мандрагоры? Она очень нужна для твоих занятий.

— Да… — пробормотал хозяин внезапно изменившимся тоном, — нужна… Для моих занятий.

— Я принёс её. Позволь мне зайти в дом.

— Конечно. Проходи, уважаемый, — хозяин посторонился.

— Ты позволяешь мне входить в твой дом, когда мне будет угодно, — добавил Алатрион.

— Да… Когда угодно…

Алатрион вошёл в дом. За ним последовал Ликимний. Герпилл закрыл дверь. Врач улыбнулся и снова обратился к хозяину:

— Благодарю тебя. Теперь иди спать. Все уходите, вы мне не понадобитесь.

— Да, господин… — хором ответили хозяин и его домочадцы.

Салмоней повернулся и слепо, спотыкаясь, поковылял вглубь дома. Рабы тоже исчезли. Ликимний забрал у Герпилла лампу.

Алатрион и горбун прошли в атрий. Ликимний пару раз втянул носом воздух, будто пёс, ищущий след.

— Наверх.

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Горбун распахнул перед врачом дверь, они вошли в комнату. Внутри стоял стол с весами и свинцовыми гирьками, ступками для приготовления порошков. Все стены были заставлены скаларами, забитыми снизу доверху склянками и горшочками, амфорисками, мешочками, ящиками, вязанками трав, источавших безумную смесь ароматов, способную вызвать головокружение.

— Прекрасно, — улыбнулся врач, — то, что надо. Останься тут. Я вернусь за нашей спящей красавицей.

* * *

Салмоней, сын Салмонея, фармакопол, бесстрастно смотрел на обнажённых мужчину и женщину, слившихся в одно целое на ложе, которое ещё утром принадлежало ему. Странное это было зрелище. Вроде любовь. Но какая-то… дикая. Звериная.

Женщина шипела, как змея, и извивалась. Из груди мужчины извергался низкий рык. Но не было слышно, ни частого прерывистого дыхания, ни наигранных стонов, коими так любят изображать неземную страсть диктериады, надеясь раскрутить мужчину на лишний сестерций.

Одежда Салмонея была забрызгана кровью. Только что он перевязал разорванное запястье Герпилла и выпроводил его из своей спальни, а теперь ждал новых распоряжений господина. Но тому пока не до того. Он пожелал свою женщину, что пила кровь Герпилла. Господин добр, он мог захотеть и жену Салмонея. Может ещё и захочет. Фармакапол был не против. Как и его жена. Как и все домочадцы.

Хозяин оставил имя. Мог бы дать другое. Бывший домовладелец так и поступал со своими рабами — называл их именами растений. Герпилл, Артемисия, Книдэ… Но господин добр, он сказал, что утром Салмоней снова будет Салмонеем. «В некоторой степени». Чтобы соседи не спрашивали лишнего. Наверное, это хорошо. Фармакапол не знал точно. Он сейчас ни о чём не думал и ничего не чувствовал. Он ждал.

Алатрион оскалился и резко оттолкнул от себя Гермиону. Та сползла на пол и вновь издала свистящее шипение, продемонстрировав врачу длинные клыки. Рот измазан кровью. Алатрион позволил ей напиться из вен одного из рабов, дабы пришла в себя. Возможно, это было ошибкой. Она теперь выглядела ещё более безумной, чем тогда, в Филиппах, после ночной прогулки.

Потому что мало дали. Поманили пульсирующей веной на шее, но напиться вдоволь не позволили.

Голая эмпуса на коленях подползла к неподвижному фармакаполу. Посмотрела на него снизу вверх. Улыбнулась. Такая улыбка легко обратила бы в бегство целый легион.

— Ступай, Салмоней, ты хорошо послужил сегодня. Отдыхай, — сказал Алатрион.

Фармакопол кивнул и удалился из собственной спальни в помещение для рабов. Гермиона вновь издала шипение. Обиженное. Как же, надкушенный кусок хлеба отняли.

— Тебе хватит, — врач остался непреклонен.

— Я хочу пи-и-ть…

— Дорогая, ты знаешь пословицу: «Где живу — там не гажу?» — проговорил Алатрион раздражённо, — попила и будет.

Право, не стоило её будить. Хлопот теперь не оберёшься из-за мимолётной слабости.

Эмпуса забилась в угол.

Алатрион провёл ладонью по лицу. Сейчас бы в самом деле выпить. Вот только для него давно нет в вине ни истины, ни лекарства. Долгое путешествие отняло слишком много сил. Он несравнимо выносливее человека, но дорога измотала вовсе не мышцы. К тому же под конец добавила тревог.

Что это было там, на перекрёстке? Проклятое солнце ослепило все его чувства, но он готов был поклясться, что сквозь стену неодолимого жара всё же уловил… нечто.

Что, если это был один из мальчишек? Призрачный след здесь, в Фессалоникее, запросто мог принадлежать ему. Что же теперь, бросаться обратно? В Филиппы? В Амфиполь? Дальше?

Бесполезно взывать к Госпоже. Рогатая Змея не ответит. Полтора века — слишком малый срок, чтобы её изучить, но всё же кое-что он понял. Ни она, ни Падший — далеко не всемогущи и не всеведущи. Это знание окрыляло его, ибо в нынешнем теле он имел куда больше возможностей, чем Госпожа.

А цена… Цена невысока.

Но сейчас он слишком утомлён для блуждания в тонких мирах. Нужен отдых. Эти забавы с Гермионой может ничего и не стоят, но и прибытка сил тоже не дают. Человек бы сейчас отвернулся на бок и захрапел. Алатрион, напротив, жаждал деятельности. Нет, не отрывать головы руками. Упражнять разум — вот, что нужно. Да хотя бы в латрункули сыграть. Только не с кем. Ликимний не силён. О Гермионе и говорить нечего.

Всю дорогу он тосковал по своей обширной библиотеке в Антиохии. Собираясь в путь, взял с собой накопленные за долгие годы изыскания о ликантропах, а также собственный трактат о телесных жидкостях, коему было ещё очень далеко до завершения. И несколько сочинений на ту же тему от коллег.

Чтение получилось тяжёлым, работа не шла. Какими только мысленными упражнениями он не пытался заставить себя сосредоточиться. Всё без толку.

А теперь слабый след мальчишек совсем выбил его из колеи. Тем, что выглядел он, будто мираж в пустыне. Было? Не было?

Проклятье…

— Мне нужен отдых… — пробормотал Алатрион.

Занять мысли чем-то иным. Хотя бы на вечер-другой. Игрой ума. И тут, внезапно, настоящий подарок ему преподнесла, сама того не желая, Гермиона.

Алатрион встал с кровати, подошёл к сундуку, который втащили в спальню рабы Салмонея и извлёк из него найденный в Филиппах свиток.

— Сокровище… — прошептал он еле слышно, — какое же это сокровище. Саллюстий отдал бы руку за обладание им!

Он закрыл глаза. Поднёс свиток к лицу, вдохнул запах папируса. Перед мысленным взором врача вихрем, галопом неслись картины юности Публия Нигидия.

Ему было всего двенадцать, когда начались события, о которых повествовала книга Мемнона Гераклейского. Она оказалась редчайшим сочинением, написанным со слов врагов Рима, и рассказывала о деяниях слуг понтийского царя.

Первая Митридатова война. Поход легионов Флавия Фимбрии. Битва при Риднаке. Осада Питаны. Попытка марианца Фимбрии договориться о совместных действиях против царя с сулланцем Лицинием Лукуллом. Неудачная. Стороны ненавидели друг друга гораздо больше, чем царя-варвара. И эта ненависть затянула в водоворот событий молодого трибуна по имени Квинт Север.

Алатрион посмотрел на сидящую в углу Гермиону.

— А я ведь слышал о нём! Когда мне было шестнадцать или около того. Ходили разговоры, будто Анний Луск поймал в Испании марианца, что продался царю и пытался сговорить понтийцев с Серторием. Его называли дезертиром из легионов Суллы. А я тогда всех спрашивал, как такое может быть — марианец, бежавший из сулланских легионов? Бессмыслица, ты не находишь, дорогая?

Эмпуса не отвечала, смотрела на врача, не мигая. Он скривился, но не прекратил свой монолог. Эти воспоминания, размышления вслух, сейчас были ему нужнее, чем вода путнику в пустыне.

— И вот, ты представляешь, Мемнон пересказывает слова некоего вифинца, будто этот самый Квинт Север — ни кто иной, как Спартак! Каково?

Гермиона не отвечала, она будто в оцепенение впала, как тогда, в Филиппах.

Алатрион налил себе вина и выпил. Поморщился. Бесполезное пойло. Тепло по жилам оно давно не разливало, и непреходящую жажду не могло утолить.

— Даже вот самому интересно, как бы я поступил, попадись мне эта книжка тогда. Отнёс бы Саллюстию? А вот не знаю. Не какой-то там фракиец гонял в хвост и гриву легионы по Италии, а самый, что ни на есть римлянин. Что дороже? Душевное спокойствие добрых квиритов или торжество истины? — он потряс свитком, — а здесь между строк ещё кое-что можно вычитать. Пострашнее. Стояли за Спартаком не только битые «марианцы», их уж и не осталось почти к тому времени. Стояли нобили из тех, кто совсем близко тогда у власти топтался. Многим этот свиток мог хвост прищемить. Он не весит почти ничего, а способен головы проламывать.

Алатрион помолчал немного и добавил:

— Был способен… Сейчас-то всем плевать. Иных уж нет, а те далече. И вот что мне с ним теперь делать?

Он надолго замолчал, разглядывая отрешённую от всего и вся Гермиону. Скрипнул зубами с досады. Эта проклятая жажда особенно мучительна, когда не с кем поговорить. Когда ничто не может от неё отвлечь. Аретей бы и то выслушал с интересом, даже задал бы вопросы, хоть он и не знаток истории. Но муж любознательный. Завязалась бы беседа, это лучшее лекарство для измученного разума Публия Нигидия.

Алатрион пробурчал негромко:

— Знаешь, сколько раз я раздумывал, что неплохо было бы как-то разменять твоё смазливое личико на толику ума?

Гермиона прошипела:

— Ты нудный, Публий. Пусти меня на улицу, если уж тебе так милы эти туши. Пусти, а то я сойду с ума здесь, в четырёх стенах.

«Туши». Она всё чаще стала произносить это слово. А он давно перестал её одёргивать. И даже не ощерился, привычно, на Публия. Мысли улетели слишком далеко.

— Захлопни пасть.

Зашипела, змея. Сойдёт она с ума. Давно уже тронулась.

Алатрион закрыл глаза. Хватит забивать голову этой ржавчиной воспоминаний. Она только отвлекает от дела. Шипение Гермионы напомнило голос Госпожи. А вот её лишний раз слушать совсем не хотелось.

След слишком слаб. Просить помощь бессмысленно. Она скажет лишь: «Ты знаешь, что делать». Ещё и разозлится. Конечно, он знает. Тут всё просто. Но так хотелось…

Хотелось, что? Продолжать играть в человека?

Для Гермионы тоже всё просто. Для себя она — высшее существо, а люди для неё — туши. А по сути — кровожадная тварь. Ну так и он такой же.

Да? Или нет?

Полторы сотни лет он пытался убедить себя, что ничего, в общем-то не изменилось. Да, возникли некоторые… неудобства. Вернее, одно сменилось другим. Он заставлял себя думать, что это такая болезнь, вроде той, что мучила его в последние месяцы в облике Нигидия Фигула.

И он всё тот же. Учёный, жадный до знаний. И при этом никакой не людоед, а человек достойнейший, коего сам Цицерон, совесть Республики, «Отец Отечества», не гнушался называть своим лучшим другом.

Но нет, это самообман. Нигидий закончил свои дни больным шестидесятилетним старцем. А выглядящий на сорок Алатрион — совсем иное существо. И не пора ли раз и навсегда пресечь это постыдное самоедство? Тварь я дрожащая?

Да, тварь, но вовсе не дрожащая! Могучее, совершенное, высшее существо!

Хватит терзать истлевшие остатки совести Нигидия. Есть дело поважнее. Что-то господин medicus совсем расклеился. Надо привести себя в должный вид.

Алатрион поднялся. Набросил на плечи плащ.

— Ты куда? — прошипела Гермиона.

— Прогуляюсь. Только попробуй кого-нибудь здесь тронуть.

Она проводила его злобным взглядом.

Он вышел на улицу.

Снаружи пели цикады. В небе сияла убывающая луна. Он осмотрелся, а потом пошëл, куда глаза глядят.

Почти добрался до порта. Пахло морем, солью и гниющими водорослями.

Впереди замаячила тень. Коренастая фигура, нетвëрдая походка. Загулявший моряк. Прекрасно.

Его рывок никто не видел. А даже если бы и случились там свидетели — всё равно не поняли бы, что произошло.

Не в силах больше сдерживать себя, он заключил жертву в свои объятия, рванул клыками обветренную кожу на шее. И утонул в алых волнах. Вот тот нектар и амброзия, пища богов, средоточие вечной жизни, источник ни с чем не сравнимого блаженства!

Он выпил жертву досуха и оттолкнул от себя безжизненную оболочку. Кровь пьянила сильнее крепчайшего вина. Алатрион парил над мостовой. Плащ развевался, как крылья.

Его окружала алая дымка, туман стелился по земле, обволакивал дома. Призрачная пелена укрыла город саваном. Она не была однородна, он видел несколько сгустков. Один едва различим. Он растянут в пространстве, будто распущенный канат, петляет от агоры к Кассандровым воротам.

— Мальчишка… — прошептал Алатрион.

А второй… Он выглядел иначе. Более плотный, он напоминал человеческую фигуру. Даже две.

Мальчишка сбежал. Похоже, это действительно он смутил врача на том перекрёстке. Если так, Госпожа права, щенок не прост. Но гоняться за ним преждевременно. Тут появились не менее интересные гости.

— Великий сиракузец просил точку опоры, чтобы перевернуть Землю, — улыбнулся Алатрион, — а вы станете такой для меня. Добро пожаловать.