Волки II. Дети ночи

Глава VI. Хлеб насущный

Миновала ночь, но пустые улицы не спешили пробуждаться. Эос ещё не простёрла свои розовые персты над горизонтом, но с гор уже дул прохладный ветерок, звёзды бледнели, небо утратило непроницаемую черноту.

В это благословенное время свободные жители богатого города Филиппы ещё спали. Лишь немногие поднимались до рассвета и начинали трудиться. Пожалуй, те, кто обладал определённым достатком и избавлен был от жестокой необходимости зарабатывать на жизнь трудом, посчитали бы их неудачниками.

Афанасий себя таковым не признавал. Он любил дело, которым занимался, и говорил, что считает его одним из самых важных и полезных на свете. Афанасий давно уже поднялся и с головой нырнул в дела пекарни и термополия. Они занимали первый этаж инсулы, на втором жил Афанасий с семьёй, а на третьем располагались квартиры для сдачи в наём. Правда, они пустовали который месяц, жильцов, желающих их снять, не находилось, ибо большая часть путешественников летом едет морем, да и конкурентов у Афанасия в городе хватало.

Каждый день он начинал одинаково. Спускался вниз, проверял порядок в термополии, не сломан ли запор на дверях, всё ли на месте. Потом растапливал печь. Следом в пекарню спускалась его вдовая тётка Евдоксия. Тесто она ставила с вечера, так, что уже на рассвете можно было открывать заведение. И почти сразу появлялись первые покупатели, охочие позавтракать свежими лепёшками.

Афанасий внимательно осмотрел помещение. Всё в порядке, никто за ночь сюда не наведался. Он потянулся, разминая уставшую спину. Вот, и сорока ему ещё нет, а ежедневный труд даёт о себе знать. То поясница болит, то в ногу вступило. Ну, так он, который год сам таскает мешки с зерном и мукой, без рабов, оттого и болями стал мучиться.

На погруженной в дрёму улице раздались душераздирающие вопли:

— Мааааауууууу! Мааааааауууу!

На пьяную драку это не очень походило и заинтригованный хозяин выгянул наружу. Несколько мгновений крутил головой и всматривался в предрассветные сумерки, напрягая глаза. Потом посмотрел себе под ноги. Источник страшного шума сидел перед ним.

Это был крупный кот, необычного вида, лохматый, с длинным густым мехом. Прямо перед котом, под ногами Афанасия на мостовой лежала пара мышей.

Кверху пузом, без признаков жизни.

Кот внимательно поглядел на Афанасия и мяукнул. Он был чрезвычайно упитан и мордаст, казался крупнее обычных кошек раза в полтора. Может быть за счёт внушительной пушистости. Шерсть у него была серой, а глаза горели, будто начищенный медный поднос.

— Вот чудеса, — только и сказал Афанасий, — откуда же ты здесь взялся? Это твоя добыча?

Кот снова мяукнул и будто кивнул, соглашаясь с Афанасием. Хотя пекарю, конечно, это померещилось. Лохматый котище смотрел прямо на Афанасия и не спешил уходить, будто ждал чего-то.

Афанасия развеселило это забавное происшествие. Вот уж не знаешь, чего ждать от каждого нового дня.

— Если ты решил мне мясо по сходной цене сдавать, то не годится. Я мышатиной не торгую, — пошутил пекарь.

— Маааууу! — разочарованно протянул кот и деловито засеменил куда-то во тьму, что при его комплекции выглядело довольно забавно.

Афанасий улыбнулся и вернулся в пекарню. Высек огонь, скормил ему сухую растопку. На улице снова раздался призывный вопль:

— Маааууу!

— Какой настырный, — пробормотал пекарь и снова выглянул за дверь.

Кот сидел на прежнем месте и в зубах держал ещё одну мышь. Увидев Афанасия, выложил её в ряд с другими, будто туши на прилавке, после чего уставился на человека явно вопросительно.

Афанасий рассмеялся.

— А ты мне, часом, не услуги охотника предлагаешь? Если так, то я, пожалуй, соглашусь. Такой работник мне нужен! От мышей совсем спасу не стало, лезут и лезут. Зерно портят, женщин моих пугают. Так что работа для тебя найдётся! Согласен?

Афанасий опустился на корточки, протянул руку, чтобы погладить кота. Кот сжался в комок, поджал уши и хвост, и будто задрожал всем телом. Но погладить себя дал, не царапался. Мех у него был на диво мягким и шелковистым. И ещё показался Афанасию холодным, словно на кошачьей шерсти таяли снежинки. Нет, такого не может быть, наверное, это роса.

— Значит, договорились, — усмехнулся Афанасий, — беру на службу. Только как звать тебя, не подскажешь?

— Мааауууу! Пшшшш! — откликнулся кот.

— Не пойму, не по-нашему говоришь, — улыбнулся Афанасий, — голос у тебя чудной! Значит, тебя звать Ксенофонт. Угадал?

Кот подскочил на четыре лапы, распушил хвост и всем видом выразил полное одобрение слов Афанасия.

— Ну, тогда пошли, Ксенофонт, работа не ждёт!

Пекарь махнул рукой, приглашая кота. Тот живо поспешил за ним, смешно перебирая короткими толстыми лапами.

Рассвело. В лавке появились посетители. Народ всё подходил и подходил. Покупали свежий хлеб, завтракали им на ходу, запивая чашей сильно разведённого вина. А потом отправлялись работать. Жители инсул брали сразу по несколько лепёшек, на всё семейство.

Кто-то просил миску с кашей из ячменя или чечевицы, ближе к полудню стали заходить те, кто начал трудовой день с самого рассвета. Они обычно заказывали миску гороховой похлёбки на сале.

Афанасий так закрутился, обслуживая покупателей, что совершенно забыл о коте. Тот где-то затихарился, на глаза не попадался и голос не подавал.

Народ в лавку заходил самый разный, но всё больше небогатый. Редко здесь показывался покупатель, для которого потратить несколько денариев — сущий пустяк. Разве какой-нибудь путешественник, что впервые очутился в Филиппах и зашёл в первый попавшийся термополий по дороге. Обычно к Афанасию заходили те, кто трудом зарабатывал себе на хлеб, платил медью, потому и радовался простым кушаньям. И всякий раз благодарил повариху Евдоксию, ведь после тяжелой работы свежий хлеб и каша кажутся яствами, достойными стола богачей.

Таким же, самым обычным, небогатым, Афанасию показался новый посетитель. Одет он был совсем бедно, в одну запылённую эксомиду, будто крестьянин, только-только с полевых работ. Однако даже среди них, людей по большей части крепких, он выделялся высоким ростом и могучим сложением. Из-за спины силача выглядывал мальчик, лет девяти-десяти на вид.

Незнакомец сел за стол, усадил рядом с собой мальчика. Потом попросил гороховой похлёбки и хлеба для обоих. Афанасий только мельком взглянул на них, не до того было. Народу в лавке прибыло, поди успей угодить каждому.

Внезапно хозяин услышал тонкий писк, будто плачет голодный младенец. Он повертел головой, нет тут никаких младенцев. Неужели померещилось?

Афанасий обернулся к очередному покупателю, положил в его корзину четыре лепёшки, но не успел взять в уплату несколько ассов, как вновь услышал писк. Совсем рядом, почти под ногами.

Неожиданно Евдоксия бросила ложку, которой помешивала кашу в котле, и перегнулась через прилавок.

— Котик! Бедненький! Проголодался!

Она взяла кувшин с молоком и налила его в миску. Тут же рядом возник Ксенофонт. Котище сначала пискнул, словно младенец, а потом принялся лакать молоко. Евдоксия стояла рядом и улыбалась от умиления.

— Ничего себе, работника нанял, — пробормотал пекарь, — утром орал на всю улицу, а теперь уже у женщин еду клянчит.

И тут над головой его прогудел незнакомый голос:

— Уважаемый! Не ты ли Афанасий, хозяин сего заведения?

Афанасий обернулся и кивнул, хотя проделать это задранной вверх головой было неудобно. Незнакомый силач стоял перед ним, росту в нём обнаружилось побольше, нежели показалась Афанасию поначалу. Не меньше, чем на полторы головы он был выше пекаря.

— Тогда это письмо для тебя.

Говор у гостя напоминал дорийский, да и ещё какой-то простонародный, будто прибыл он из каких-то захудалых задворок эллинского мира.

Афанасий взял папирус, запечатанный воском с приложенной к нему знакомой печатью. Кирилл из Фессалоникеи был его давним гостеприимцем, но не просто приятелем, а единоверцем. Он просил содействовать в разных житейских делах подателю сего письма, мужу достойному во всех отношениях. Печать Кирилла не оставляла сомнений в подлинности письма.

— Моё имя Палемон, — сказал незнакомец, — там это написано.

Афанасий снова кивнул. Он оглянулся по сторонам, рядом с ними никого не было, и слегка подмигнул Палемону. Но силач никак на это не отреагировал. Пекарь ждал, что здоровяк нарисует на прилавке рыбу, или поднесёт палец ко лбу и начертит крест, но тот ничего из этого не сделал. Только неотрывно смотрел на пекаря, будто взглядом хотел в нём дыру просверлить.

Оба молчали, потом Палемон сказал:

— Я жильё ищу. Кирилл рассказывал, что ты комнаты сдаёшь.

Свободные комнаты у Афанасия были. Как раз весь третий этаж пустовал. Только он рассчитывал на единоверцев, а не на язычников. Ведь жильцы станут невольными свидетелями того, как устроена жизнь семьи Афанасия. А ему этого не хотелось. Чужих людей лучше всего держать подальше от семейной жизни.

Но комнаты стояли пустыми который месяц. Афанасий терял деньги, для него немалые. Они бы ему весьма пригодились.

К тому же Кирилл ручается. Может здоровяк уже на пути к крещению, просто таинство ещё не свершилось.

Он колебался недолго:

— Пятнадцать денариев в месяц за комнату.

— Годится, — неожиданно быстро согласился Палемон.

Он тут же вытащил из-за пояса кошель, развязал и расплатился серебром.

— Вот, держи за месяц. Я думаю, здесь надолго задержусь, как только устрою свои дела, так и продлю плату.

Афанасию стало неловко, ведь он мог бы и скинуть цену. У единоверца запросил бы меньше. Выходит, сразу же забыл об истинном учении, едва появилась возможность заработать на простаке? Он попытался исправить впечатление:

— Мебель там есть, две кровати, большой стол. Для жильцов я делаю скидку у меня в термополии. Ещё одеяла дам, если нужно.

Хорошо, — согласился Палемон, — сейчас я вещи там оставлю. А ты, уважаемый, подскажи, где в Филиппах можно найти хорошего врача?

Афанасий задумался. Врач жил как раз по соседству. Вот только он был из изиаков, которых пекарь не любил, и даже побаивался. Ему казалось, что поклонники египетской богини обладают какой-то особой магической силой, конечно же дурной и опасной. Но тут пекарь догадался, зачем новому жильцу понадобился врач. Наверняка, для мальчика. Это и устранило его сомнения.

— Есть тут у нас лекарь, недалеко, через дом живёт.

За врачом послали соседского мальчишку, который крутился поблизости от пекарни Афанасия. Потёртый асс прибавил ему прыти, и гонец, сверкая голыми пятками, помчался к дому Эвхемера.

Афанасий взял лампу и отвёл новых жильцов в квартиру. Палемон отметил, что содержалась она в чистоте. Ни пыли, ни паутины. Мебели и правда хватало. Две кровати, маленький столик, а на нём кувшин и миска для умывания. В углу большой сундук для вещей. Окно маленькое, наглухо закрытое. Без слюды, только ставни, добротные, без щелей и трещин.

Палемон открыл их и выглянул наружу. Окно выходило во внутренний двор.

— Очень удобно, — отметил силач, — сразу видно, кто в гости идёт.

Афанасия даже слегка тряхнуло от неожиданности. Сейчас его новый постоялец выглядел, как бывалый воин, который готовился оборонять крепость.

Палемон довольно оглядел новое жилище, всё под рукой, на первом этаже обеды готовят, никуда ходить не надо.

— Хорошо у тебя, мне понравилось, — одобрил он жильё.

Заскрипела деревянная лестница. По ней поднимались мальчишка-посыльный и незнакомый человек, закутанный в синий плащ.

— Вот и лекарь идёт, — сказал Афанасий, — а мне пора, пойду я работать, а то нельзя надолго лавку оставлять.

Врачом оказался мужчина, немногим старше сорока лет, чернобородый, очень загорелый.

— Квинт Мофий Эвхемер, — представился врач, — что у тебя случилось?

— Не у меня, — ответил Палемон.

Он вкратце пересказал историю Дарсы, не скрывая как тот к нему попал. Пояснил, что хочет точно узнать, не болен ли мальчик какой-нибудь хворью, ведь от работорговцев, нечистых на руку, можно ожидать всяких подлостей.

Врач кивнул. Подвёл Дарсу к окну, стащил с него драную эксомиду. Он ощупывал исхудавшее тело мальчика, считал биение сердца, даже приложил ухо к груди.

Дарса безропотно подчинился всему. Показал язык, дышал и не дышал по указу лекаря.

— Прежде чем-нибудь болел подолгу?

— Не помню, — тихо сказал Дарса.

— Мать не рассказывала?

— Нет, — Дарса шмыгнул носом.

Квинт Мофий внимательно посмотрел ему в глаза, потрепал по волосам и сказал сочувствующим тоном:

— Со временем пройдёт.

— Что? — нахмурился Палемон.

— Тоска, — сказал врач и отвернулся. Он надолго замолчал, смотрел в окно, на воробьёв, чирикавших на крыше напротив. Потом с видимым усилием отвлёкся от своих мыслей, и сказал Палемону:

— Мальчик здоров. Конечно, он сильно устал и напуган, но со временем это пройдёт. Просто надо кормить его получше. Мясной бульон, молоко, овощи свежие, ну и побаловать иной раз чем-то повкуснее. Ты любишь пироги с мёдом?

Дарса кивнул.

Лекарь взял оплату и собрался уходить. Палемон придержал его у двери и шёпотом спросил:

— Почтеннейший, ты точно не заметил ничего необычного?

— Нет, — удивлённо ответил Эвхемер, — а что ты ожидал услышать? Похоже, добрый человек, ты чего-то недоговариваешь.

Палемон смутился.

— Да нет… По правде сказать, я сам не знаю. Переживания просто какие-то. Похоже, уже привязался я к парню.

Эвхемер прищурился. Было видно — объяснениям Палемона не поверил. Уж очень странной выглядела эта просьба в устах человека, отобравшего мальчика у работорговцев меньше нундин назад.

— Нет. Ничего необычного. По правде сказать, для более полной картины стоило бы осмотреть и попробовать мочу мальчика.

— Это важно? — спросил Палемон.

— Не думаю, что есть большая нужда, — пожал плечами врач, — я не вижу никаких хворей, увечий или скрытых пороков. Душевные раны лечит время. Возможно, что-то проявится позже. Ты знаешь, где меня найти.

Палемон кивнул. Врач удалился.

Здоровяк прошёлся по комнате, потом сел на табурет, который заскрипел под его весом. Он внимательно смотрел на Дарсу, который сжался в комок, и не знал, что и сказать.

— Этот лекарь был рабом, — уверенно заявил Палемон, — видишь, до сих пор забыть не может. А свободу, значит, не так давно получил. Так что ты, гляди на людей, примечай, пригодится.

Потом он попытался улыбнуться, но вышла кривая усмешка.

— Ну, хватит сидеть тут. Пошли лучше проверим, какие у нашего Афанасия пекут пироги.

Голос его прозвучал как-то невесело.

* * *

Вот чего в благополучных Филиппах не хватало добрыми квиритам, так это амфитеатра. Но мириться с сим вопиющим неудобством они, разумеется, не собирались, а потому ещё при Марке Антонии приспособили под свои нужды местный театр.

Конечно, это получился такой рак на безрыбье. Орхестру ареной без смеха не назвать. Кавея — словно надкусанное яблоко. В общем, сплошное недоразумение. Но сколько прошений колонисты не подали цезарям о строительстве приличного амфитеатра — всё без толку. Потому как накладно для провинции. Особенно скупердяйствовал Траян. Без его личного дозволения даже бань не построить.

В Италии школы гладиаторов строили прямо возле амфитеатров. В Риме колосс Флавиев соединялся с Большим лудием подземным переходом. В Филиппах всё иначе. Школа ланисты Гая Помпония располагалась вне города. Но в то же время совсем близко. Шагах в трëхста от Неаполитанских ворот.

К ней и направлялся Палемон, оставив Дарсу на попечение Афанасия.

Он постучал в дверь. Открылось маленькое квадратное окошко.

— Что надо? — поинтересовался раб-привратник.

— Доложи господину, что Палемон из Фессалоникеи желает обсудить с ним важное дело, — сказал здоровяк.

Окошко закрылось. Палемон упёр руки в бока и неодобрительно покосился на солнце.

— Кто?! — раздался в глубине дома исполненный изумления возглас.

Палемон усмехнулся. Что-то грохнулось, наверное, стул.

Дверь отворилась.

— Прошу, следуй за мной, — пролепетал раб, смущённый необычным поведением господина.

Они прошли вестибул и атрий к хозяйскому кабинету, таблинию. Палемон отметил, что здесь имелась дверь и открывалась она наружу. Не сказать, что деталь совсем уж необычная, но всё же чаще хозяева ограничивались простой занавеской

За дверью в небольшой комнатке ожидали двое. Он обоих знал. Был ещё третий — один из домашних рабов, ничем не примечательный малый, почти неотличимый от мебели, не в счёт.

За столом сидел лысый толстяк, а за его спиной скрестил руки на груди «ячменник» по имени Урс. Медведь.

— Палемон! — воскликнул Помпоний с искренним удивлением, — дружок! Ты ли это?

— Он самый, — усмехнулся гость.

Помпоний обернулся к Урсу. Тот остался невозмутим. Ланиста снова посмотрел на посетителя.

— Боги подземные… Какими… э… судьбами у нас? Неужто решил принять моё предложение?

— В некотором роде, да.

— Вот как? — Помпоний снова посмотрел на Урса.

«Ячменник», в отличие от господина, ни на ломаный асс не выглядел удивлённым. Или успешно это скрывал.

— А как ты… Это самое… Ты же… Ну, короче, как бы…

— Умом скорбный? — спросил Палемон.

Помпоний кивнул.

— Знаешь, бывают такие люди, в театре дают представления? Личины надевают богов и всяких там героев.

— Так ты актёр? И это твоё… как бы… короче… Притворство?

— Вроде того, — усмехнулся Палемон.

— Но зачем?

— Я, видишь ли, человек уж больно приметный. Как там у вас, римлян, говорят? Популярности не люблю. Узнают. Просто имя утаить — маловато будет.

— Значит, ты скрываешься?

— Порешил кого? — подал голос Урс.

Палемон отметил, что ланиста не возмутился тем, что раб открыл рот без дозволения. Видать — доверенный.

— Я думаю, почтенный Помпоний, звать эдила не стоит, — спокойно ответил Палемон.

— Это с чего бы? — спросил Урс.

— Так все выгоды мимо пройдут.

— А! — заулыбался ланиста, — так всё же ты принимаешь моё предложение?

— Не совсем. У меня есть встречное.

— Это ещё какое? — снова удивился Помпоний.

— Доктор у тебя негодный, почтенный Помпоний. Гони его в шею и меня на его место возьми.

Помпоний пару раз моргнул, а потом затрясся, заколыхался, захрюкал. Урс оскалился.

— Да ты, я смотрю, всё ещё роль дурня играешь!

— Нет. Доктор твой плохо учит. Я лучше могу. Найми меня.

Помпоний захохотал ещё сильнее. Палемон терпеливо ждал. Ланиста отсмеялся и сказал гордеарию:

— Нет, он по-прежнему дурак, только теперь с другого боку. Дай-ка ему пинка, Урс.

Медведь двинулся на Палемона. Тот расстроенно вздохнул.

Далее всё случилось столь быстро, что ланиста ничего не успел понять, несмотря на весь свой опыт выращивания бойцов из неуклюжих мясных болванов. Урс по достоинству оценил размеры Палемона и намеревался стремительным броском вынести его из таблиния в дверь, но встретился с ней сам. Вернее, с дверным косяком. Головой. Палемон ему в этом помог.

Помпоний, хлопая глазами, смотрел, как оседает туша гордеария.

Ланиста завизжал, зовя на помощь, вскочил и, уронив стул, попятился.

Палемон усмехнулся, присел рядом с бесчувственным «ячменником» и похлопал его по щеке.

На вопли Помпония примчались два охранника-каста. Оба были в плотных стёганных субармалиях, ибо, хотя такого безобразия, как когда-то в школе Лентула Батиата больше не случалось, однако сторожить десятки, а иногда сотни исключительно опытных в мордобое людей без оружия и совсем уж без какой-либо защиты — полнейшее безумие. Субармалии были довольно толстыми, подобно обмоткам-фасциям для рук и ног гладиаторов, и хорошо защищали от ударов кулаками и тупым оружием.

Первый из молодцев прискакал с толстой палкой, длиной в четыре локтя, настоящим копьём. Только вместо наконечника на древке сидел деревянный шар, больше кулака размером. Его прибежавший каст попытался впечатать Палемону в живот. Тот сместился с линии удара, перехватил древко и помог стражнику улететь вперёд, мордой в стол.

Следом в комнату влетел второй. Этот был вооружён палкой покороче, навроде витиса из лозы, что носят центурионы. Но увидев, бесчувственного Урса под ногами, а также своего товарища, что мычал под обломками стола, каст перебросил палку в левую руку, а правой рванул из ножен меч.

Палемон увернулся от укола, сцапал стражника за запястье, подхватил под локоть и повернул его руку, заставляя беднягу пробежать пару шагов согнувшись в сторону стены. Голова встретилась с ней, и второй каст тоже обмяк.

Палемон вывернул из его пальцев меч, захлопнул дверь и закрыл задвижку. Подумал, что, пожалуй, только на вилле ланисты и встретишь запоры внутри дома. Откуда-то из задних помещений доносился топот и крики. Спешила подмога.

Возмутитель спокойствия повернулся к Помпонию. Тот втянул голову в плечи и превратился в трясущийся шар.

— Почтенный, я, кажется, погорячился, — виноватым тоном произнёс «гость». — прошу простить моё высокомерие. Давай начнём сначала? Ты готов меня выслушать?

— Д-да… — пролепетал Помпоний, не сводя глаз с меча в руках Палемона.

Тот заметил его взгляд и демонстративно отбросил меч в дальний пустой угол таблиния.

— Не стоит вот так бегать с железками, можно пораниться ненароком. И, по правде сказать, я вовсе не стремлюсь выгнать твоего доктора. Мне просто нужна работа.

Он подобрал с пола палку первого каста. Тот встал на четвереньки и помотал башкой, пытаясь прояснить сознание. Палемон ударил его палкой по черепу. Не слишком сильно. Только чтобы угомонить.

— Полежи ещё немного.

Топот был уже совсем близко. Дверь дёрнулась наружу, а потом содрогнулась от мощного удара.

— ещё! — раздался крик в атрии.

Дверь вздрогнула снова.

Палемон встал перед ней с «копьём», как Леонид при Фермопилах. Жаль щита нет для полного сходства. Чуть вполоборота, так, чтобы и Помпония краем глаза видеть. Тот сжался в углу.

— Вели им угомониться, иначе переломов не избежать, — бросил Палемон через плечо, — да и ты, не приведи боги, можешь случайно пострадать.

— Господин?! — крикнули снаружи.

— Я не хочу никому повредить, — снова сказал Палемон, — я пришёл поговорить. Давай обойдёмся без поножовщины.

Дверь снова вздогнула.

— Сейчас сломают хороший засов, — грустно заметил Палемон.

— Ферокс, не трогай дверь! — взвизгнул Помпоний, — со мной всё хорошо! Мы разговариваем!

— Отлично, — Палемон опустил палку, — я снова приношу извинения, что необдуманными речами спровоцировал это недоразумение.

— Чего ты хочешь? — пролепетал Помпоний.

— Я бы хотел поступить к тебе на службу в качестве доктора.

— У меня уже есть доктор, — ответил ланиста, голос которого начинал звучать ровнее, — но я готов принять тебя, как ауктората. Платить буду сразу, как за второй срок.

— Нет, — покачал головой Палемон, — меня это не интересует. Но уверяю тебя, что в качестве наставника принесу тебе куда большую выгоду.

— Не всякий ловкий мордоворот — хороший учитель, — возразил Помпоний, который почти совсем успокоился.

— Справедливо. Готов продемонстрировать своё искусство. Выстави против меня своих бойцов. Я их немножечко побью, но подробнейшим образом объясню ошибки каждого. Вот увидишь — лучше доктора тебе не сыскать.

— Что ж, если мальчики тебя покалечат — сам виноват, — усмехнулся осмелевший ланиста и крикнул, — парни! Я выхожу! Уберите железки!

Палемон помог ему встать, распахнул дверь. За ней поджидали ещё два охранника, тоже в субармалиях, с мечами, и муж лет сорока, сурового вида, в простой тунике и с палкой в руках. Из-за колонн атрия испуганно выглядывали несколько домашних рабов, мужчин и женщин.

Помпоний вышел, провёл ладонью по лицу.

— Господин? — обратился к нему человек с палкой.

На Палемона он косился весьма недобро.

— Всё в порядке, Ферокс. Это было недоразумение, — Помпоний повернулся к рабам и сказал, — помогите Урсу и этим бедолагам.

Он снова посмотрел на Ферокса, затем перевёл взгляд на Палемона:

— Это и есть мой доктор. Ну что, пойдём? Поглядим, чего стоит твоя похвальба.

Они прошли в перистиль. В дальнем его конце находился вход в лудий. Он представлял собой перистильный двор, по площади больше всей виллы. По периметру располагались маленькие тесные кельи, подсобные помещения и общая столовая. Несколько келий размещались в подвале. Двор, посыпанный песком, был заставлен деревянными болванами и помостами для оппугнаций.

Занимались здесь двадцать пять гладиаторов или около того. Ферокс призвал их к вниманию. Ланиста кратко обрисовал предстоящую задачу и повернулся к Палемону.

— Ну, показывай.

Палемон усмехнулся и потребовал себе вооружение «фракийца» — слабо искривлённый деревянный меч, вдвое тяжелее боевого, и небольшой, почти квадратный щит. Против «гостя» Ферокс выставил мирмиллона.

Всё последовавшее представление ланиста кусал губы. Палемон поочерёдно наставил синяков трём мирмиллонам, повалял их в песке. Затем велел нападать одновременно. Ферокс кричал им, чтобы действовали слаженно и задавили противника щитами с трёх сторон, но не тут-то было. Палемон перемещался невероятно быстро для человека его сложения, и мирмиллоны всё время мешали друг другу, толкались и пропускали удары. Вскоре все трое опять растянулись на песке, постанывая и потирая ушибы.

— Болваны! — в сердцах вскричал Помпоний.

Палемон потребовал трезубец ретиария, взошёл на помост и велел его штурмовать двум секуторам. Результат оказался тем же. Потом он опять избивал мирмиллонов, гопломахов, «фракийцев», при этом, как и обещал, непрерывно комментировал все свои действия, вообще не запыхавшись.

Ферокс скрипел зубами. Помпоний на чём свет стоит бранил «лентяев» за их «толстые неповоротливые жопы». В его устах это звучало особенно забавно.

Наконец, он не выдержал и велел прекратить безобразие.

Палемон отдал рабу оружие.

— Ну, что скажешь, почтеннейший?

— Тебе повезло, — мрачно изрёк Помпоний, — это бестолковые новички. Мои лучшие мальчики сейчас в Риме.

— Продал? — поинтересовался Палемон, — или сдал в наём?

— Кого и продал, — нехотя ответил ланиста, — но Гектор ещё вернётся. Посмотрим, как справишься с ним.

— Говорят, цезарь объявил сто двадцать дней игр. Прошло полтора месяца. Твоему Гектору ещё долго махаться.

— Ты на что намекаешь? — недовольно проговорил Помпоний, — чего ты хочешь? На место Ферокса метишь? Он мне только доктором десять лет служит. А ещё был рудиарием и аукторатом, как деревянный меч получил. Да и вообще. С семнадцати лет в моей фамилии. Он мне верен, и я его не прогоню.

— Я о том и не прошу.

— Тогда чего желаешь?

— Я готов стать помощником Ферокса, — Палемон посмотрел на доктора и спросил его, — сколько господин тебе платит?

— Пятьдесят денариев, — буркнул тот.

— В месяц? Неплохо. Даже очень, видать он и правда тебя высоко ценит.

Палемон повернулся к ланисте.

— Я попрошу ровно половину этой суммы.

— С чего бы так скромно? — недоверчиво прищурился толстяк.

— Ну… Будут и другие условия.

— Какие?

— Я стану учить всех, но особо выделю пятерых. Присмотрюсь и выберу. Эти люди поступят в моё распоряжение вне школы. Так, как ты сдаёшь парней в наём, например, госпоже Софронике. Я буду время от времени отлучаться, а они меня сопровождать. Если с ними произойдёт какая-нибудь неприятность, я возмещу полную стоимость.

Помпоний и Ферокс переглянулись.

«Порешил кого?»

— Уж не собираешься ли ты промышлять… всяким непотребством? — подозрительным тоном поинтересовался ланиста.

Эти новые обстоятельства весьма его насторожили.

— Ты хотел сказать — «разбоем»? — улыбнулся Палемон, — нет, ни в коем случае. Но мне всё же потребуются крепкие парни. Ещё одно условие — ты не должен их продавать или сдавать в наём. Они будут мои. Хотя, конечно, ты хозяин. Можешь выставлять на игры. И я буду рад, если ты соблаговолишь одарить меня донативой на радостях от их успехов.

— Успехи… — усмехнулся ланиста, — тебе не кажется, дорогой Палемон, или как там тебя на самом деле зовут, что ты делишь шкуру неубитого льва?

— Я предлагаю подождать до Нептуналий, где твои сомнения развеются. Выстави пятёрку, которую я назову — они всех там уделают.

— Три нундины, — с сомнением в голосе заметил Помпоний, — маловато. А если обгадишься?

— Тогда договор будет недействителен, — спокойно ответил Палемон, — и я, разумеется, не стану выбирать совсем уж неумех. Ну что? По рукам?

Помпоний колебался. Заявления гостя о предстоящих отлучках его весьма озадачили. С одной стороны, гладиаторов нередко привлекали для охранных дел. Но только не всякие там оборванцы, а люди знатные и состоятельные. Бывало, что их использовали для выбивания долгов, а то и вовсе, как убийц. Не этим ли собирается промышлять странный здоровяк?

Однако, его условия выглядели необременительными, а представление Помпония весьма впечатлило. Хоть он и не был бойцом сам, но всю жизнь прожил бок о бок с гладиаторами и в кровопускании разбирался. Со стороны, разумеется.

«Чем рискую?»

Он подумал немного, взглянул на мрачного Ферокса и спросил у него:

— Посмотрим на Нептуналиях?

Доктор пожал плечами. Ланиста решился.

— По рукам!