Волки II. Дети ночи

Глава II. Мусорщик

Фессалоникея, провинция Македония

— Попробуй вот так, господин. Ловчее будет, — кожевенник Демострат прижал левую руку Диогена к столу и Луций, наконец-то, смог затянуть ремешок, — вот, видишь.

Диоген поднял на уровень глаз культю предплечья с надетой на неё «рукой» из железа, дерева и кожи. Медленно повращал, осматривая со всех сторон.

А неплохо. Он, конечно, надеялся на большее, очарованный рассказами людей, что «сосватали» ему Демострата. Но другие, с которыми он делился своими переживаниями насчёт «железной руки», участливо вздыхали и только качали головами. Таких было большинство. А некоторые прямо говорили:

— Да разве ж кто сделает тебе такое?

Но Луций не сдавался. Он свято верил в то, что расхваленный мастер сотворит ему чуть ли не живую руку, надо лишь доходчиво объяснить, чего желает заказчик. Чертёж нарисовать. И всё будет.

Когда его свели с первым кузнецом, он ему битый час рассказывал историю Марка Сергия Сила, прославленное имя которого опозорил презренный потомок.

Марк Сергий во вторую войну с пунами потерял правую руку, был ранен двадцать три раза (Луций это особо подчёркнул), дважды попадал в плен к Ганнибалу, сбегал и продолжал сражаться с ним. Искусный кузнец сделал для него железную руку, такую, что Сергий мог с её помощью держать щит, и доблестный полководец совершил ещё немало подвигов.

Первый кузнец не дослушал эту пламенную речь и до половины. Вытолкал Луция, заявив, что у него нет времени на пустую болтовню. Неудачный опыт немного расстроил Диогена, но больше всё же раззадорил.

Он продумал речь получше. Ему казалось, что она просто обязана воспламенить мастера на ремесленный подвиг, а потому её непременно следует произнести до конца.

Удалось это Луцию Корнелию с четвёртого раза. Очередной кузнец, в отличие от коллег, пребывал в благодушном настроении, потому выслушал увечного, не перебивая, и только потом спросил:

— Так тебе крюк нужен? Чтобы щит держать?

— Ну, не совсем, — смутился Диоген, — мне бы вот такое.

Он показал мастеру кусок папируса, на котором было изображено нечто, напоминающее человеческую руку. Рисовал Диоген не очень хорошо.

Кузнец повертел папирус, почесал затылок и спросил:

— А к руке как крепить?

И тут Диоген понял, что constructio продумано недостаточно полно.

— Господин, тебе ещё к кожевеннику надо, — шепнул Луцию один из молодых подмастерьев, которые слушали историю Сергия Сила, разинув рты, немало приободряя своим видом вошедшего в риторический экстаз Диогена.

Он забрал папирус, вернулся в мансион «Золотой осёл», где снимал комнату, и предался двухдневным размышлениям, рисуя на вощёной табличке. Их результатом стало осознание, что сначала нужно и правда искать умелого кожевенника.

На следующий день ему указали мастерскую Демострата. Диоген сначала собрался повторить речь, но мастер не дослушал и её четверти, покосился на культю Луция и спросил:

— Крюк на руку надо?

— Да, — ответил Диоген, — то есть нет. То есть да. Вот, такое нужно.

Мастер посмотрел на папирус, поднял взгляд на Луция.

— А железную часть сделает почтенный Агафокл, — поспешил добавить Диоген.

— Можно, — ответил мастер.

Диоген просиял.

Обсуждение цены прошло быстро. Луций не торговался. Ныне он был при деньгах.

При больших деньгах.

Получив уважительную отставку, миссию кавсарию, бывший легионер положенное жалование, донативу и «отставные» пожелал взять монетой, отказавшись от земли. Увечных воинов, хвала Божественному Августу, принцепсы не обижали и одаривали их так, будто те отслужили полный срок. Землевладельцем Луций Корнелий себя не видел и получать надел не жаждал. Тем более в унылых варварских краях.

Сердечно обнявшись с Авлом Назикой, и даже пожав руку мрачному Балаболу, Диоген без приключений добрался до Дробеты на купеческой телеге. Там пришлось киснуть в ожидании весны. Когда Данубий стал судоходен, Луций с речным торговцем сплавился до Аксиополя. Оттуда сушей переехал в Томы. Там некоторое время ждал попутное судно в Афины. Не дождался, и сел на то, что отправлялось в Фессалоникею.

В Афинах Луций рассчитывал поступить в одну из многочисленных риторических школ, дабы зарабатывать на жизнь речами. К сему занятию он чувствовал наибольшую предрасположенность.

По дороге пара словоохотливых купцов, братья Соклей и Сострат, дали ему несколько ценных советов. Одним из которых было предложение открыть depositum у некоего аргентария, случайно оказавшегося родственником попутчиков Диогена, и внести туда все деньги.

Честность и порядочность почтенного аргентария неизменно описывалась в превосходной степени, а Луций к тому времени и сам начал тяготиться полновесными денариями в тяжёленьком сундучке, и решился не тянуть до приезда в Афины. Ему заявили, что по выданной расписке он получит всю сумму у коллег достойного аргентария не только в Афинах, но и в Лариссе, Филиппах и Византие. А также в Эфесе, куда Диоген категорически не собирался, опасаясь, что Цельс его там и закопает.

Когда «гусь» прибыл в Фессалоникею, Диоген последовал ценному совету и открыл счёт.

В городе он решил задержаться, поскольку эти же купцы расхвалили ему и местных мастеров. Дескать, «руку тебе сделают в два счёта». Хочешь — железную. Хочешь — серебряную. Соклей и Сострат помогли ему и мастеров найти.

Луций свёл друг с другом кузнеца и кожевенника, и смог им объяснить, чего желает.

Нет, это был не крюк Марка Сергия. Диоген больше не собирался даже дотрагиваться до щита и прочего воинского снаряжения. Ему была нужна рука с кистью и пальцами. Тем предстояло служить зажимом, в котором можно удерживать папирус. Ну, вообще-то не только его, но и какой-то другой предмет. Но в первую очередь, папирус. Вещь это нежная и «пальцы» не должны быть грубыми. Потому лучше всего железо обтянуть кожей.

Оба мастера выслушали, пожали плечами. Обговорили цену, ударили по рукам и Луций принялся ждать.

Он поселился в недешёвом мансионе, над дверями которого позолотой по резному дереву был изображён вставший на дыбы осёл Диониса со здоровенным приапом. Это, верно, символизировало внушительные достоинства заведения. Хотя, скорее всего дело было в том, что приап указывал на лупанарий по соседству. Хозяин гостиницы, вероятно, состоял в сговоре с тамошней мамашей «волчиц». Луцию, однако, заведение описали, вовсе не как дешёвый портовый волчатник, а уважаемое место, где бывают богатые господа.

В общем, так оно и было, хотя гостиница и снаружи, и изнутри, производила впечатление очень не новой. Позолоту осла кто-то даже пытался отскоблить. Вероятно, надеялся таким образом невероятно обогатиться.

Мансионом Луций звал гостиницу по привычке. За пять лет в легионе латынь так крепко прописалась в голове, что, хотя он вовсе не забыл родной греческий, а точнее «общий», александрийский койне, но многие слова произносил теперь, как настоящий квирит.

Обедая в таберне на первом этаже, Луций, сам ощущавший себя в те дни этаким Крассом с необъятной мошной, поначалу ни в чём себе не отказывал, но быстро опомнился. Деньги убывали, а их прибыток он до сих пор не обеспечил, хотя покинул легион уже более четырёх месяцев назад.

Следовало расходовать деньги бережнее, и Диоген прекратил устраивать Лукулловы пиры, к которым его легионерский желудок и так отнёсся с неодобрением. Перешёл на бобы и чечевицу в термополиях.

Соклею и Сострату Луций поведал о своей давней службе в библиотеке Цельса и посетовал, что те дни были лучшими в его жизни.

— Подобной даже в Афинах нет, — вздыхал он.

— Я слышал, что в Филиппах есть библиотека, — ответил ему Соклей, — даже две.

— Вот как? Большие?

Собеседник пожал плечами.

— Сам не видел. Вроде бы не маленькие. Как говорят. Хозяин одной — Валенс Ульпиан. Он там несколько раз избирался дуумвиром. Очень уважаемый человек. А другой владеет Софроника, вдова книготорговца Амфигея. Женщина она странная, скрытная. Поговаривают, будто сага.

— Сага? — переспросил Луций, — она прорицает? Или привораживает?

Собеседник пожал плечами.

— Болтают разное. Но, мнится мне, всё это выдумки досужих людей. Хотя… не исключено, что муженька она таки сжила со света колдовством. Так говорят.

— Интересно, — пробормотал Луций.

Помолчал немного, обдумывая услышанное, потом спросил:

— А ей, случайно, не нужен работник в библиотеку? Смотритель? Грамматик? Переписчик?

— Кто же его знает. Но если ты о себе — то зачем вдове тебя нанимать? Раба купит и все дела. Сейчас и цены упали ниже некуда.

— Подходящего раба ещё найти надо, — поджал губы Диоген, — на рынках, куда ни плюнь, одни тупые даки.

— Это верно. Этим варварам одна дорога — на рудники или арену. Злобная неприручаемая скотина, — заявил Соклей, — кстати, ходят слухи, будто цезарь решил продлить Игры ещё на двадцать дней. Я вчера беседовал с Помпонием, он тут как раз сейчас. Говорит — продал почти всех гладиаторов. Почти никого в школе не осталось. Сметают повсюду, и не скупятся. Верно, в Риме сейчас чудовищная резня. Люди рассказывают — медведей и львов травят сотнями, навезли и множество совсем невиданных зверей, а гладиаторы разыгрывают целые сражения. Поистине, цезарь невероятно щедр.

— Подстать победе, — кивнул Диоген и осторожно уточнил, — Помпоний — это ланиста?

— Да. Там же, в Филиппах живёт.

Весь следующий день Луций расспрашивал знакомых о Софронике. Оказалось, что вдова-книготорговка регулярно приезжает в Фессалоникею в лавку одного из партнёров своего покойного мужа. Привозит редкие книги, которые ей поставляет другой партнёр, с противоположного берега Боспора Фракийского.

Луций крепко задумался, стоит ли ему вообще ехать в Афины. Филиппы тут совсем недалеко, рукой подать. Может и верно, попытать там счастья?

Сидя вечером с своей комнате с кувшинчиком хиосского, он блаженно прикрыл глаза и погрузился в мир грёз. Вспомнил Юлию, дочь Цельса. В разных позах.

Язык — его главное оружие. Во всех смыслах. Луций улыбнулся. А ведь обаять женщину ему доставит куда меньшего труда, чем убедить мужчину дать ему работу. Состоятельный владелец библиотеки обошёлся бы рабами или вольноотпущениками, чем связался бы с незнакомцем. Но вот вдова… Почему бы не попробовать? А то, что сага… Ну, во-первых, это ещё бабушка надвое сказала. Люди склонны преувеличивать. А во-вторых… Это даже интересно. Его всегда привлекали тайны. В Эфесе, в прошлой жизни, он каждый раз с благоговейным предвкушением разворачивал свитки, написанные префектом Мизенского флота, высокоучёным Гаем Плинием. Буквально тонул в них, восхищаясь премудростью. Ну в самом деле, это куда интереснее, чем переписывать записки Катона Цензора о вкусной и здоровой пище.

Правда, Юлию он обнимал двумя руками, а теперь у него только одна. Впрочем, есть надежда, что эту проблему хотя бы частично удастся решить.

Наконец, подошёл день, когда ему сообщили, что заказ готов и он пришёл в мастерскую Демострата на примерку.

Кованную железную кисть мастер насадил на гладко оструганную деревяшку. Обшил и железо, и дерево кожей, соорудил ложе для культи с ремнями.

Первые ощущения было неплохи. Жёсткая вываренная кожа с мягкой подкладкой охватила обрубок предплечья плотно. Ничто нигде не болталось. На счастье Луция ему осталось достаточно собственной плоти до локтя, чтобы вся эта конструкция вообще могла держаться. Повезло, да. В том плане, что ушлый варвар мог отхватить руку гораздо выше, у плеча.

Саму «кисть» кузнец не закаливал, отпустил ровно настолько, чтобы усилием здоровой руки можно было немного сгибать железные «пальцы». И вкладывать в сформированную щепоть разные предметы.

— Прекрасно, — проговорил Луций.

— Демострат и сыновья, — усмехнулся довольный мастер, — это тебе не… как вы там говорите? Non penis canis est.

Скрипнула входная дверь. Луций отвлёкся на неё. На пороге мастерской возник здоровенный детина, с ручищами в обхвате как ноги Диогена, а бывший легионер вовсе не был дохляком. Нечёсанные волосы и борода вошедшего топорщились в разные стороны. Одет он был в эксомиду не первой свежести. На плече здоровяк держал большой свёрток кож.

Луция поразило его лицо. Верзила скалился то ли злобно, то ли добродушно, не понять. В чёрных волосах серебрились несколько седых прядей, а взгляд какой-то… детский. Иначе и не сказать.

Демострат тоже повернулся к нему.

— Палемон, дружочек! Что ты мне принёс?

Тон мастера немало удивил Луция. Так обращаются к маленьким детям. А тут дядька, на вид лет сорока.

— Ко-о-ж-и-ы-ы, — протянул верзила.

— От Эргокла? Положи их туда.

Здоровяк свалил свёрток кож, как видно, увесистый, в указанный угол.

— Вот спасибо тебе, умница!

Демострат снова повернулся к Диогену, но Луций боковым зрением заметил, что верзила не уходит.

— А де-е-нежку-у-у?

Демострат снова расплылся в улыбке, подошёл к Палемону, вложил в его протянутую ладонь несколько монет. Луций не разглядел, каких.

Всё это время Палемон не прекращал улыбаться. Получив деньги, кивнул, и вышел из мастерской.

— Кто это? — спросил Луций.

— Палемон-то? Да дурачок наш местный. Боги его, беднягу, умом обделили. Видал, какой он?

— Зато силища, как у титана! — вставил подмастерье.

— Это да, — кивнул Демострат, — там убыло, здесь прибыло. Да ты не смотри, почтенный Диоген, что он такой страшный. Парень мухи не обидит. Живёт в порту, у кораблей. Подрабатывает то грузчиком, то агору метёт. Тяжести перетаскать — первее нет помощника. У нас его не обижают, платят. Ему много и не надо. Миску каши в термополии закинул и прёт, что твой бык.

— Парень? На вид он не очень-то молод.

— Так ведь разум, как у ребёнка пятилетнего.

— Он чей-то раб?

— Да не. Вроде свободный. По крайней мере, как он в городе появился, давненько уже, никто его не опознал. Никакой хозяин не объявлялся. А парень до чёрной работы безотказный. Иной раз рабов пятерых надо гонять, да с палкой над ними стоять, а он один всё сделает. За пару ассов. Ну и безобидный, беззлобный.

— Ага, безобидный, — снова встрял подмастерье, — а по осени, когда он весь в крови в город заявился?

Демострат пожал плечами.

— Так ведь никаких трупов не нашлось. Люди не пропадали. Может на него за городом звери напали.

— В Анфеме пара женщин пропала, — возразил подмастерье, — трупы так и не нашли.

— Так это до того было, как он в крови пришёл. Тёмное дело.

— А его допросили? — поинтересовался Диоген.

— Пытались, но дело это гиблое. Сам видишь, как он говорит. Лыбится всё время, и за тобой же и повторяет чаще всего.

Диоген покосился в сторону двери.

— Ну ладно, — хлопнул ладонью по столу мастер, — доволен ли ты работой, почтеннейший?

— Вполне, — ответил Луций.

Он повесил на палец своей новой «руки» за петельку небольшой мешочек и извлёк из него несколько монет, серебряных денариев. Работа вышла недешёвой, но Диоген и впрямь остался доволен. По крайней мере, таковым вышло первое впечатление.

Расплатившись, он покинул мастерскую кожевенника.

Постоял некоторое время на улице, обдумывая идею поехать в Филиппы. Вспомнил, что не обедал и даже не завтракал, а на голодный желудок думалось плохо.

Луций миновал два квартала в сторону агоры и зашёл в терпомолий. Как и во многих подобных заведениях тут было тесновато. Обычно их хозяева не устраивали сидячих мест, чтобы принять разом побольше народу. Расставляли высокие узкие столы. Здесь не собирались компании выпить и сыграть в кости, скоротать время за беседой. Народ забегал быстро слопать миску бобовой каши и опрокинуть в рот чашу вина, смешанного с горячей водой. Однако в этом термополии имелся и стол со скамьями.

На него первым делом Диоген и посмотрел. Тот не пустовал и сидел за ним новый знакомец — скорбный умом верзила Палемон.

Луций подошёл к стойке, в столешнице которой, в круглых отверстиях разогревались большие горшки-долии. В одном молодая рабыня помешивала кашу. Нос подсказал Диогену, что она чечевичная.

— Подай-ка мне вот этого, милая, — обратился бывший легионер к девице, выложив на прилавок асс.

Она протянула ему миску. Луций подмигнул ей и устроился так, чтобы поглядывать на Палемона. Кроме них в термополии обедали ещё два человека, но они Луция не заинтересовали. Обычные работяги, скорее всего вольноотпущенники.

Палемон ел со странным выражением лица. Смотрел в миску и зачерпывал кашу куском хлеба. Облизывал его, не откусывая. И не вертел головой по сторонам, как Луций.

Скрипнула дверь и в термополий зашли ещё два человека. Один из них, коротко стриженный, широкоплечий малый, по виду из восточных варваров, скользнул цепким взглядом по всем присутствующим, похлопывая себя по бедру толстой палкой. Он был весьма мускулист и тем похож на Палемона. Хотя нет. Диоген решил, что дурачок будет посуше, а у вошедшего мышцы, хотя и внушительные, но более оплывшие.

Луций сразу же заподозрил в нём гордеария, «ячменника». А взгляд, как у хищного зверя только подтвердил его подозрения. И сало для гладиатора скорее достоинство, чем недостаток. Железу сложнее добраться до потрохов.

Вторым вошедшим оказался лысый толстяк, просто необъятной толщины. Он сразу же направился к Палемону и подсел к нему за стол.

— Вот ты где, парень. Я уж тебя обыскался.

Палемон продолжал сосредоточенно облизывать хлеб, не обратив на толстяка никакого внимания.

— Ну как, Палемон, надумал?

Тот пропустил эти слова мимо ушей, а со стороны прилавка с долиями раздался смешок. Луций и «ячменник» одновременно посмотрели туда. Рабыни там уже не было, зато нарисовался хозяин заведения.

— Чего веселишься? — недружелюбно спросил «ячменник».

Говор его звучал просто чудовищно и подтвердил предположение Луция, что его обладатель — уроженец Сирии.

— Что вам Палемон надумать должен? — улыбался хозяин.

— Предложение господина, — процедил сириец.

Хозяин снова прыснул.

— Иди ко мне, сынок, — сказал толстяк Палемону, — кормить хорошо буду. Как сыр в масле станешь кататься.

Бородатый «сынок» с седыми прядями, наконец, удостоил его взглядом и медленно проговорил, растягивая слова:

— Ка-а-ак сы-ы-ыр?

— Точно, — кивнул толстяк, — и девочку будешь получать. Хочешь девочку?

Палемон смотрел на него, не мигая.

— Ну что? По рукам?

Палемон не шелохнулся.

— Мы теряем время, господин, — сказал «ячменник», — видишь же, он туп, как полено. И совсем не боец. Подумаешь, здоров, как бык. Толку от этого не будет. Бесполезный кусок мяса.

Толстяк покосился на него, поджав губы. Потом посмотрел на Палемона. Выражение лица у того не изменилось. Всё та же улыбка. И полное отсутствие мысли в глазах.

— Оставь парня в покое, Помпоний, — сказал хозяин, — твой человек дело говорит.

Толстяк вздохнул, пробарабанил пальцами по столешнице и встал.

— Ладно, Урс, пошли отсюда. Похоже, этот вол и верно ни на что не годен.

Они удалились.

Палемон повернулся к своей каше. Доев, встал из-за стола и направился к выходу.

Диоген, торопливо дожевав ещё пару ложек, поспешил за ним. Почему-то ему вдруг стал любопытен этот человек.

Палемон заглянул в неприметную дверь у входа в большой рыночный перистиль и вышел наружу, вооруженный метлой и деревянной лопатой. А ещё тачкой. Её он и покатил на площадь, раздвигая встречный людской поток. Пройдя несколько шагов, остановился. Лопатой подобрал с мостовой воловью лепёшку и закинул в тачку. После чего двинулся дальше.

Диоген, увидев такое, поморщился, почесал отросшую бородку. Интерес его к мусорщику-золотарю, занятому наибанальнейшим сбором дерьма, мгновенно улетучился и бывший легионер, вздохнув, отправился в мансион, обдумывать предстоящее путешествие в Филиппы.

Вся агора была заполнена деревянными прилавками и плетёнными из лозы или полотняными навесами. Где-то в дальнем конце блеяли овцы и повизгивали свиньи. Их пугал запах крови у мясных рядов. Его пытался перебить аромат свежеиспечённого хлеба. Возле бассейна в центре торговали рыбой, ближе к выходу зеленью. За портиками по периметру перистиля прятались входы в несколько таберн. Поблизости от них кучковались пьяницы.

Ругались возчики, чьи телеги не смогли разъехаться на въезде. Надрывали горло зазывалы. Вдоль торговых рядом прогуливались почтенные матроны в сопровождении рабынь. Сновали носильщики.

Солнце перевалило за полдень, и агора мало-помалу начала пустеть, ибо большинство жителей городка и приезжие стремились завершить торговые дела до наступления полуденного зноя.

Однако суеты тут пока что хватало. Народ торговался, спорил, кричал, кто-то веселился. С языка на язык перетекали новости и сплетни. Греческий и латынь, всё вперемешку.

— А вы слыхали, Гектор в Риме сразился в шести боях и во всех победил!

— Да уж, удачно Помпоний его продал.

— Что же он теперь ходит с кислой рожей? Думает, что продешевил?

–… Вот я и говорю, он совсем обнаглел! Тридцать пять денариев! Он возомнил себя ритором?

— Кто? Помпоний? — встрял в разговор двух явно состоятельных мужей какой-то зевака.

— О чём ты, уважаемый? Мы обсуждаем Аргея, учителя грамматики.

— А, простите, почтенные, не расслышал.

— Бывает, — пожал плечами хорошо одетый мужчина и снова повернулся к своему собеседнику, — он за двоих детей берёт такие деньги, надеюсь?

— Какое там! За одного! Поистине, воспитать достойного сына всё дороже и дороже…

— Боги, неслыханная жадность! Но, может, он учит ещё и арифметике?

— Вовсе нет! Только чтение и письмо. И хочет получать, как ритор.

— Э нет, дорогой Кимон, ритор слупил бы с тебя сотню.

— Кошмар. А отрок потом начнёт читать всякие непристойности. Уж лучше уделить внимание счёту, куда полезнее в делах.

–… И тогда царь Децебал бросил в лицо своим палачам…

–… Сезам отборный! Подходи, покупай!

— Сколько хочешь за модий?

— За сто денариев отдам.

— Сколько?! Богов побойся, несчастный! Агорей тебя накажет за обман! Тут же красная цена — семьдесят!

— Ай, зачем говоришь такую глупость, чтоб ты был здоров, уважаемый! Настоящий индийский сезам ты нигде не найдёшь дешевле!

–… А вы слыхали, люди, Август издал указ собрать всю монету прошлых цезарей, а взамен выдавать новую. Говорят, в Италии уже так и сделали.

— Это ещё зачем?

— Чтобы переплавить и новую отчеканить. Дескать, старая пообтёрлась.

— Я слышал — что по весу новые денарии меньше!

— Какая чушь! Кто говорит такое?

— Архилох. Он врать не станет, я знаю его давно.

— Ужас! Это же грабёж среди бела дня!

— Corruptio destruet statum.

— Vero!

— Истинно так!

— А ведь Домициан, наоборот, утяжелял монету. И этого принцепса принято проклинать.

— Осторожнее, люди, тут кругом уши! Неровен час, обвинят в оскорблении Августа.

–… Уважаемые, а вы заметили, что сезам и перец снова подорожали?

— Omne malum ex Iudaeis!

— Верно-верно! А ещё от христиан!

— Nonne eaedem sunt?

— Да нет же, воду мутят проклятые арабы в Набатее.

— Разве Пальма их не усмирил в прошлом году? «Мулы» из Железного не справляются?

— Я слышал, наместником назначен Клавдий Север. Не значит ли это, что и Третий Киренаикский подтянется?

— Ну, значит, скоро всё закончится.

— Ах, это всё равно, что гоняться с мечом за комарами.

— Ха, за комарами! По пустыне, да.

— Забавно будет, если порты в Эритрее снова станут безопасными, а цены не упадут.

— С чего бы им упасть, пока торговля в руках у иудеев?

— Вот я и говорю, всё зло от них. Напасть, хуже комаров.

— Истина. Иногда мне кажется, что это не мы их покорили, а они нас.

— Вот именно. И христиане эти. Развелось сектантов…

— Уместно ли эллину говорить «мы» в отношении римлян?

— Puto suus ' melius est ut quietam graecorum.

— …Чтоб ты провалился… — с безопасного расстояния еле слышно прошипел грек, коему посоветовали заткнуться.

Палемон подбирал воловье, овечье и конское дерьмо, складывал его в тачку, мёл мостовую, и время от времени оглядывался по сторонам. Если бы Диоген сейчас продолжал следить за ним, то, верно, немало удивился бы. Лицо здоровяка менялось на глазах. Куда-то делась блаженная улыбка. Взгляд стал сосредоточенным, тяжёлым. Сейчас он напоминал медведя, который унюхал нечто тревожащее, но в то же время интересное, необычное. Палемон хмурился, временами замирал. Он словно пытался расслышать сквозь рыночный шум и гам… нечто.

— Палемон!

Голос был женским. Мусорщик в очередной раз на мгновение замер, и медленно повернулся.

Его окликнула женщина лет тридцати на вид, или даже старше. Одета она была не в римскую столу, а в греческий ионийский пеплос с отворотом-диплодионом, наброшенным на голову и скрывавшим чёрные волосы, собранные в узел-коримб ближе к шее. На бёдра женщина повязала шафрановый треугольный платок-диплакс. В руках держала небольшую корзинку.

— Радуйся, Палемон, — повторила женщина, — вот и свиделись.

— Радуйся, синеглазка, — проговорил здоровяк.

От его недавнего мычания не осталось и следа, а взгляд стал совершенно осмысленным.

Женщина усмехнулась. Глаза её и правда прямо лучились небесной синевой.

— Здесь меня знают, как Софронику.

Палемон не ответил. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга, будто изучали. И при этом явно не видели никого и ничего вокруг. Агора же, в свою очередь, словно не замечала их. Никто не возмущался, дескать, «встали тут на дороге», не ворчал. Снующие по своим делам люди просто обтекали их, не обращая внимания.

Из-за плеча женщины выглянула молоденькая девица, весьма легкомысленного вида, «вооружённая» корзинкой побольше, чем у Софроники. Палемон перевёл на неё взгляд, а потом снова посмотрел на Софронику, явно вопросительно.

— Это Миррина, — ответила та на невысказанный вопрос, — моя служанка.

— Она… — проговорил Палемон.

— Просто служанка, — поспешила ответить женщина.

— Ясно.

Они снова замолчали.

— Давно ты здесь? — спросила Софроника.

— В Фессалоникее?

— Здесь, — повторила она с нажимом.

— Давно, — ответил он, — почти сразу после казни. Как… началось. Понимаешь, о чём я?

Она медленно кивнула.

— И… как? Успешно?

— По-всякому бывает.

— Я живу в Филиппах, — сказала женщина, — там у меня книжная лавка. Осталась от мужа.

Палемон еле заметно усмехнулся. Женщина тоже улыбнулась. Странная вышла улыбка. Будто виноватая.

— Ты видишься… с роднёй? — спросил он с некоторой запинкой.

— Нет. Думаю, это сейчас излишне. А ты?

— Я тоже.

— Значит, мы — два отрезанных ломтя?

— Похоже на то.

Они снова надолго замолчали. Палемон заметил, что женщины здесь гуляют явно не одни. Чуть поодаль замер, скрестив руки на груди, и не сводя с него внимательного взгляда, поджарый малый весьма разбойного вида.

— Ты чувствуешь здесь нечто… странное? — спросила Софроника.

— Да, — кивнул Палемон.

— Я не могу понять… — смущённо проговорила женщина, — что это?

— Не знаю. Странное чувство, — признался он.

— Завтра утром я уезжаю домой, — сказала Софроника, — все дела завершила. Сейчас мы живём в мансионе Астифила. Найди меня, если понадоблюсь.

Он снова кивнул. Софроника повернулась и двинулась к выходу. Миррина, которая в течение всего разговора молча хлопала пышными ресницами, одарила Палемона прощальной улыбкой и поспешила за госпожой, перекладывая корзинку из одной руки в другую. Поджарый парень тоже двинулся следом, но помочь девушке даже и не подумал.

Мусорщик некоторое время смотрел им вслед. Затем огляделся по сторонам. Очень сосредоточенно. Он будто к чему-то прислушивался и даже опустил взгляд, словно глаза только мешали.

Наконец, очнувшись от странного оцепенения, он поднял голову и покатил тачку дальше. Миновал ряды зеленщиков, добрался до скотьего рынка. Здесь работы ему прибавилось, но он будто позабыл о ней.

По левую руку скот четвероногий, по правую двуногий. И именно там, справа, скользил взгляд мусорщика.

— Уважаемые! Посмотрите на этого варвара. Глядите, какие мышцы! Настоящий Геракл! Силён, вынослив! К самой тяжёлой работе способен! Пятьсот денариев!

— Дракил, да ты из ума выжил? Какие пятьсот? Столько даже толковый мастер нынче не стоит! А он у тебя, похоже только и годен, что камни таскать. Сотня ему цена, да и то — грабёж!

— Э, зачем обижаешь? Видят боги — и так в убыток продаю! Даже девки всегда стоили дороже!

— Нашёл с кем сравнить! Он же дикий совсем! И даром такого не надо.

— Вовсе нет! Хоть и вида свирепого, но покорен, а для бунта слишком туп. Вол, а не бык. И ребёнок управится!

— Прялку ему надо. Омфала Геракла за прялку усадила!

В толпе раздались смешки.

— Дракил, в том году ты бы ещё нашёл простаков, а теперь его у тебя и за двести никто его не купит. Так что сто пятьдесят.

— Опомнись, почтеннейший, тут перед тобой Аякс, а ты его с мальчишками сравниваешь!

— Атлант! — подсказали из толпы.

— Точно!

— Ха, мальчишки дёшевы, пока с яйцами! Отрежешь — ещё дороже лучшего мастера продашь!

— Слыхал я, что в прежние времена за некоторых евнухов выкладывали целые наследства, — заметил кто-то из зевак.

— Верно. Не так уж давно за этакого верзилу давали две тысячи денариев. Как рухнули цены.

— Риск большой. Вдруг не выживут?

— Из десяти четверо выживут, а ты перепродашь втрое дороже, а то и впятеро, и все убытки покроешь.

— Так это надо сразу много брать. А у тебя Дракил, что, только двое осталось?

— Облава была третьего дня, — поморщился работорговец, — по закону Домициана. Пришлось почти всех за бесценок спихнуть сирийцам.

— Облава? Граждане, да что же это делается? Разве Фессалоникея теперь не вольный город?

— Иринарху, говорят, мало на лапу положили в прошлом месяце, вот он и бесится.

— Что творит мерзавец! — бушевал особо ретивый радетель за вольности civitas libera, коими пользовалась и Фессалоникея.

— Закон соблюдает.

— Так это римский закон!

— Скажи спасибо, что у нас тут не Филиппы.

Палемон, оставив свою «благоухающую» тачку, довольно бесцеремонно отодвинул рассерженного гражданина плечом и протолкался к помосту. Рабов на нём к полудню осталось немного. Трое косматых даков, полдюжины женщин с которых ещё в утренние смотрины сорвали последние лохмотья. И двое мальчиков.

Одному было на вид не больше шести. Он испуганно сжимал ладонь довольно высокого для своего возраста парнишки лет девяти или десяти. Старший смотрел исподлобья и по его весьма осмысленному взгляду Палемон догадался, что мальчик понимает всё, что тут говорят. Это удивило мусорщика, ведь местную гремучую смесь из койне и латыни, разбавленную македонскими и фракийскими словами едва ли могли разобрать и взрослые рабы-даки. Других в последние месяцы на рынках просто не водилось.

Мальчики были русоволосы, худы, но умыты и причёсаны. Хозяин понимал, что грязных никто не купит. Видно, что они давным-давно не ели досыта, тем удивительнее казался взгляд старшего, не обещавший ничего хорошего потенциальным покупателям, среди которых нашлись те, кто заинтересовался младшим.

Торг за малыша вышел кратким. Дракил, как видно, торопился избавиться от детей, дабы не дразнить местного иринарха. На того, как говорили, давил наместник Македонии, проконсул Аррунций Клавдиан. Дескать, надо исполнять закон Домициана. Его и Нерва подтверждал, а Траян и вовсе извлёк на свет позабытый закон Корнелия, грозивший карами всякому врачу, кто решится кастрировать мальчиков. Наказание, однако, распространялось лишь на римских граждан, а как поступать с негражданами в провинциях местные власти решали на своё усмотрение. Клавдиан решил вполне определённо, но политархи вольного города сопротивлялись, ибо доход Фессалоникее евнухи приносили немалый. Особенно сейчас, после войны, когда сюда свезли тысячи детей. Многих здесь и похоронили. Остальных искалечили и морем отправили на все стороны света. По большей части в Рим и Антиохию.

Работорговец Дракил и покупатель, по виду варвар из восточных провинций, ударили по рукам. Сириец или каппадокиец, а может вообще парфянин щёлкнул пальцами и один из его звероподобных слуг оторвал младшего мальчика от старшего товарища по несчастью и потащил прочь. Малыш отчаянно заревел. Старший закричал, начал рваться из рук надсмотрщика, биться и, наконец, извернувшись, укусил его за руку. Тот взвыл, отшвырнул мальчика, выхватил из-за пояса плеть, размахнулся. Но не ударил. Не успел. Палемон перехватил его руку. Хрустнули кости, и надсмотрщик заорал пуще прежнего.

Старший мальчик рванулся было бежать, но тут же был пойман работорговцем, а на Палемона ринулся ещё один надсмотрщик. Мусорщик походя уронил его на землю, и тот решил, что пока лучше не вставать. Его товарищ, стоя на коленях, подвывал, укачивая сломанную руку.

Дракил успел огреть мальчика палкой по спине, но второй раз ударить не смог. Палка как-то неуловимо быстро оказалась в руках мусорщика, рука Дракила вывернулась на излом, а сам он согнулся, вопя от боли. Палемон приблизил своё лицо к его уху.

— Не надо. Я мальца покупаю.

— Не продаётся! — Дракил почти визжал.

— Конечно продаётся, — с точки зрения собравшихся зевак Палемон шевельнулся еле заметно, но работорговец заверещал ещё сильнее.

— Стража!

— Не по делу орёшь, — огорчился Палемон, — лучше цену называй.

— Стра-а-а-а…

— Цену, — повторил Палемон.

— Сто… — прохрипел белый, как известь работорговец, но потом его мысль, подстёгнутая болью, провернулась бодрее, — пятьсот…

— По рукам, — спокойно кивнул Палемон и немного ослабил захват.

— Пятьсот денариев, — повторил Дракил, не ожидавший столь лёгкого согласия.

— Я слышал, — мусорщик похлопал работорговца по плечу и отпустил его. Посмотрел на увечного надсмотрщика, перевёл взгляд на другого и посоветовал, — ты не вставай пока. Не надо.

Денег таких у него не было. Мог наскрести несколько ассов.

Толпа возбуждённо зашумела, но препятствовать творимому мусорщиком безобразию никто не решился. Тот наклонился к мальчику, который скорчился на мостовой, в ожидании новых побоев. Поднял его на ноги.

— Малыш. Ничего не бойся. Больше тебя никто не обидит. Сейчас мы уйдём отсюда, я пытаюсь помочь тебе. Ты мне, пожалуйста, не мешай. Договорились?

Мальчик дважды кивнул, шмыгнул носом и размазал слёзы по лицу. Он явно понимал греческий.

Дракил меж тем увидал пару стражей порядка, прибывших на шум. Рослые парни в паннонских шапках-пиллеях, с палками.

— Спасите! Грабят!

— Никакого грабежа. Я парня купил, — объяснил стражам Палемон.

Те одновременно кивнули. Они смотрели на всей Фессалоникее известного городского дурачка, разинув рты. Да не они одни. Все зеваки будто оцепенели от творившихся тут чудес.

— Деньги получишь в мансионе Астифила, — повернулся к работорговцу Палемон, — спросишь там госпожу Софронику. Она сполна заплатит. Да поспеши сегодня, завтра она уедет. Пусть твои люди ей купчую на парня передадут.

Дракил, видя, что стража хватать смутьяна не торопится, притих.

— Ну, мы пойдём? — спросил мусорщик у стражников.

— П-проходите, — посторонился один из них.

— Давай, малыш, поспешим, — шепнул Палемон мальчику, — а то сейчас они опомнятся и побегут за иринархом. Хлопот не оберёшься. Надо нам сегодня убраться из города.

Он потянул мальчика за руку. Люди перед ними расступались, испуганно перешёптывались.

Мальчик извернулся в сторону, куда увели его друга.

— А Тару? Как же Тару?

Палемон не ответил.